Глава 13 “Первый, кто остался”

...Темнота не приходит сразу. Она тянется, как тёплая вода — медленно, липко. Кивоко почти спит. Почти. Тело тяжёлое, руки ноют — знакомо, тупо, фоном. Где-то под кожей снова что-то потрескивает, как если бы стекло трогали ногтем. Негромко. Но достаточно, чтобы не дать провалиться окончательно. И тогда сад возвращается. Не картинкой — ощущением. Холод снизу. Грязь. Колени. Руки жгут так, что кажется — они не её. Она маленькая. Слишком маленькая, чтобы понимать, что происходит. Голова гудит. Воздух дрожит. Всё вокруг будто треснуло — не видно, но чувствуется. Как если бы мир стал хрупким. Она сидит на земле и плачет. Тихо уже. Слёзы закончились быстро — от них больнее. Горло саднит. Воздух тяжёлый, как перед грозой. — ...больно... Слово выходит странным. Кривым. Как будто язык не знает, как его говорить. Она смотрит на руки. И пугается. Не потому что они болят. А потому что они не такие, как должны быть. Тонкие линии по коже. Красные. Живые. Они будто ползут. Пальцы дрожат, не слушаются. Хочется спрятать их, но куда? Она прижимает ладони к груди. Сильнее. Чтобы не видно. Чтобы не сломать ещё что-нибудь. Почему все так далеко? Голоса вокруг — глухие. Как через воду. Кто-то говорит быстро. Кто-то резко. Но никто не рядом. Никто не присел. Никто не взял. Она пытается не двигаться. Если я буду тихо — они не испугаются. Если я не трону — всё будет хорошо. Мир дрожит. Воздух звенит. В голове будто что-то стучит изнутри, просится наружу. Она сжимается, как может. Маленькая. Очень маленькая. И вдруг — шаги. Быстрые. Тяжёлые. Не осторожные. Кто-то бежит. — Кивоко?! Голос. Громкий. Настоящий. Не как у взрослых. Она поднимает голову. Через слёзы, через пульс в ушах, через боль. Он большой. Слишком большой для этого места. Высокий. Дышит тяжело, будто бежал изо всех сил. Волосы растрёпаны. На коленях — царапина. Он выглядит испуганным. Не ею. За неё. — Что с тобой?.. Эй, эй, смотри на меня. Он уже рядом. Сел на колени прямо перед ней. Совсем близко. Так близко, что она чувствует тепло. Он не отшатывается. Не смотрит на землю. Не отводит взгляд от её рук. — Больно? — глупый вопрос. Он сам видит. — Чёрт... чёрт, подожди. Он берёт её руки. Аккуратно. Не сильно. Так, будто боится сделать хуже. Воздух рядом с ним тоже дрожит. Треск становится громче. Но он не отдёргивает пальцы. Только сжимает крепче. — Всё нормально, слышишь? Я здесь. Она не понимает слов. Но понимает это. Кто-то подошёл. Кто-то не испугался. Кто-то держит. Она всхлипывает и утыкается лбом ему в грудь. Маленькое тело дрожит. Руки всё ещё болят. Но теперь — не так страшно. — Тсс... тише, — он гладит её по голове, неловко, но упрямо. — Я с тобой. Всё, всё... я никуда не уйду. Мир вокруг всё ещё трескается. Люди всё ещё далеко. Голоса всё ещё напряжённые. Но это уже не важно. Потому что рядом — он. Тёплый. Живой. Настоящий. Первый, кто остался. И во сне она всё ещё держится за его руки, дышит ровнее. Трещины замирают. Боль отступает — не исчезает, но перестаёт быть всем. Тогда. И сейчас. *** Она проснулась не от боли. Это уже было странно. Не от ноющих рук, не от резкого щелчка в голове, не от того внутреннего напряжения, которое обычно держит её даже во сне. Просто — открыла глаза. Потолок на месте. Свет серый, утренний. Тишина. Кивоко лежала пару секунд, не двигаясь. Прислушивалась к себе. Трещины молчали. Не исчезли — нет. Просто были где-то глубоко, фоном, как дыхание. Не жгли. Не требовали внимания. В груди — странное ощущение. Тёплое. Не яркое, не радостное, а... ровное. Как если бы внутри кто-то аккуратно положил ладонь и сказал: «Нормально. Живём». Она нахмурилась. Что за херня? Попыталась вспомнить сон — пусто. Только обрывки: тепло, чьё-то присутствие, ощущение, что не одна. Ни лиц, ни слов. И это раздражало куда меньше, чем должно было. Кивоко села на кровати, опустила ноги на пол. Обычно в этот момент она замирала, проверяя, не ударит ли боль. Сейчас — просто встала. — Ну охуеть, — пробормотала она себе под нос. — Проснулась как нормальный человек. На кухне уже горел свет. Запах — кофе. И что-то жарилось. Яйца, кажется. Сэнджуро стоял у плиты, в своей старой рубашке, рукава закатаны. Услышал шаги, не оборачиваясь: — Рано сегодня. — Ага, — ответила она автоматически. И только через секунду поняла: она ответила. Не хмыкнула, не буркнула, не ушла обратно. Просто ответила. Он обернулся, бросил на неё быстрый взгляд. Чуть дольше обычного. — Ты... — он прищурился. — Ты что, улыбаешься? Кивоко моргнула. Провела пальцем по губам. Улыбки не было. Но напряжения тоже. — Не неси херню, дед. — Угу, — спокойно сказал он. — Садись. Сейчас будет готово. Она села. Вот прямо так. За стол. Не на край, не с видом «я на минуту», а нормально. Локти на столе, спина чуть ссутулена. Он поставил перед ней тарелку, кружку. Яичница. Тост. Кивоко посмотрела на еду. — Ты уверен, что это для меня? — Если ты не передумала есть. Она пожала плечами. Взяла вилку. Откусила. Пережевала. Ничего не случилось. Мир не рухнул. Желудок не сжался в узел. — Странное утро, — сказала она после паузы. — Мм? — Я не злюсь. Сэнджуро усмехнулся, поставил себе кофе. — Бывает. Редко, но бывает. Она фыркнула. Но без яда. Скорее — по привычке. Ели молча. Это было... нормально. Не уютно, не трогательно — просто не плохо. И этого почему-то хватало. Когда она уже допивала кофе, Сэнджуро сказал, как бы между прочим: — Вчера ты была... напряжённая. — Был день говно, — честно. — Сегодня лучше? Кивоко задумалась. Прислушалась к себе ещё раз. — Не знаю, — сказала она. — Как будто кто-то внутри... перестал давить. Он кивнул. Не стал расспрашивать. Она встала, взяла сумку, надела куртку. Уже у двери остановилась, обернулась: — Я вечером буду поздно. — Я знаю. Она вышла. На улице воздух был прохладный, но не злой. Станция, шум, люди — всё то же самое. Но сегодня это не лезло под кожу. По дороге к Юэй она поймала себя на мысли, что не считает шаги до перекура. Просто идёт. — Пиздец, — пробормотала она. — Мне это не нравится. Но внутри всё равно было спокойно. И это, пожалуй, пугало больше всего. Ворота Юэй видны издалека. И видно сразу не то, что должно быть. Шум. Голоса. Камеры. Микрофоны. Люди, которых слишком много и которые стоят слишком близко. Кивоко притормаживает на секунду. Не потому что испугалась — потому что оценивает. Поток учеников замедляется, кто-то останавливается, кто-то начинает оглядываться. Снаружи — плотная стена из журналистов. Они что-то выкрикивают, тянут руки поверх ограждений, вспышки бьют в глаза. Вот дерьмо. Она делает шаг вперёд — и её буквально сносит волной. Не грубо, но резко: плечо цепляют, локоть толкают, кто-то задевает рюкзак. Рефлекторно дёргается в сторону, рука болит — трещины ноют неприятно, как напоминание. — Эй! — кричит кто-то. — Это ученица? — Юная героиня! Сюда! — Вы из 1-А?! Микрофон оказывается слишком близко к лицу. Камера — ещё ближе. Кивоко моргает, сдвигает брови. Серьёзно? — Каково это — учиться у Всемогущего? — Он такой же впечатляющий в классе? — Что вы чувствуете, когда Символ Мира — ваш учитель? Вопросы летят один за другим. Слова накладываются. Все говорят одновременно, будто если прокричат громче — она обязана ответить. Кивоко сжимает ремень рюкзака. Плечи напряжены. Воздух вокруг чуть-чуть дрожит — не видно, но она чувствует. Микротрещины. Непроизвольно. Что я чувствую? Раздражение. И желание, чтобы вы все исчезли. — Эй, — кто-то снова тянется. — Посмотрите сюда! — Вы гордитесь тем, что учитесь у Всемогущего? Она резко выдыхает через нос. Фыркает. Громко. Так, что ближайший журналист на секунду замолкает. — Отвалите, — бросает она. Без крика. Даже без злости. Устало. Кто-то смеётся. Кто-то думает, что это шутка. — Простите? — Вы можете повторить? Кивоко поднимает взгляд. Прямо. Холодно. Совсем не по-геройски. — Я не ваша новость, — говорит она. — И не ваша цитата. Её снова пытаются остановить, но она просто идёт вперёд. Протискивается между плечами, камерами, микрофонами. Не извиняется. Не ускоряется. Просто проходит, как будто их нет. — Юная леди! — Назовите своё имя! — Что вы думаете о Всемогущем?! Она даже не оборачивается. Символ мира. Учитель. Камеры. Заголовки. Плевать. За воротами шум остаётся позади. Как будто дверь захлопнули. Кивоко выдыхает только тогда, когда оказывается внутри территории Юэй. Плечи опускаются. Воздух перестаёт трещать. Вот и бомба замедленного действия, — думает она. И это только начало. Она поправляет рюкзак на плече и идёт дальше. В класс.Туда, где хотя бы понятно, кто перед тобой и чего от тебя хотят. Журналисты остаются снаружи — кричат, машут, записывают пустоту. Кивоко искренне надеется, что больше никогда не станет для них интересной. Коридоры Юэй шумят, как улей. Шаги, голоса, смех. Всё это скользит мимо, не задевая — она просто идёт вперёд, не ускоряясь и не замедляясь. Сегодня странно спокойно. Слишком спокойно, если честно. То самое утро, когда вроде бы ничего не болит сильнее обычного, и это уже подозрительно. В класс она заходит одной из первых. Быстро, без оглядки. Доходит до своей парты и садится, не поворачивая головы. Спина к классу. Руки на парте. Рюкзак — под стул. В сторону взрывного она не смотрит принципиально. Не потому что боится. Просто — не хочет видеть его морду. Вчера он своё место в её списке занял. И пока что — где-то ниже плинтуса. Кивоко чуть сутулится, устраиваясь удобнее, и смотрит перед собой. На доску. На пустоту. На что угодно, лишь бы не ловить чужие взгляды. Удивительно, но настроение всё ещё держится. Тёплое, остаточное, как после сна, который не помнишь, но он был хорошим. Ладно. День только начался. И именно в этот момент Айзава, стоящий за своим столом с пачкой бумаг в руках — помятых, как и он сам.Голос ленивый, будто ему даже говорить тяжело. — Хорошо справились со вчерашней боевой тренировкой. Я осмотрел записи и результаты. Класс мгновенно притих. Кто-то выпрямился, кто-то напрягся. — Бакуго, — Айзава даже не поднимает взгляд. — Ты талантлив. Так что прекрати вести себя как ребёнок. Короткая пауза. Кивоко чуть дёргает уголком губ. Почти незаметно. Наконец-то. Бакуго фыркает. Видно, что хотел что-то огрызнуться — но вместо этого отводит взгляд в сторону, цокает языком. — Да знаю я, — бурчит он. Ага. Конечно знаешь. Придурок Айзава перелистывает бумаги. — Сайга. Кивоко поднимает взгляд. Спокойно. — Ты слишком ушла в роль. Рационально, но не забывай — ты не обязана доказывать всё через край. Саморазрушение не равно эффективности. Внутри у неё что-то неприятно дёргается. Слишком ушла... А как, по-твоему, надо? Половину делать? Делать вид? Она не спорит. Не огрызается. Просто кивает. Коротко. — Поняла. Айзава кивает в ответ — будто этого и ждал. — Мидория. Кивоко невольно переводит взгляд назад. Зелёный сидит за взрывным. Плечи опущены. Голова склонена. Смотрит в пол, будто там что-то написано, что ему сейчас важнее всего. — Ты снова выкрутился, — продолжает Айзава, — сломав при этом руку. Тон ровный. Без злости. Но и без жалости. — Ты больше не можешь оправдываться тем, что не контролируешь причуду. Мне плевать, насколько она сильная, если ты калечишь себя каждый раз. Кивоко отмечает, как Мидория напрягается. Пальцы сжимаются на коленях. — Как только научишься управлять ею — будешь способен на многое. Но если будешь продолжать так же, ты просто тратишь время. И своё, и моё. Мидория резко поднимает голову. Глаза горят. — Я понял! — почти выпаливает он. — Я обязательно научусь! Слишком громко. Слишком резко. Но честно. Кивоко смотрит на него пару секунд дольше, чем собиралась. И почему-то не отводит взгляд сразу. Айзава всё ещё стоит за своим столом. Бумаги в руках, взгляд ленивый, будто ему уже скучно ещё до того, как он начал. — Так, — говорит он, перелистывая листы. — Вернёмся к классным делам. Извините, что говорю об этом только сейчас, но сегодня вы... Он делает паузу. Не театральную — просто потому что так вышло. В классе тянется напряжение. Не резкое, а липкое. Кивоко смотрит прямо на него, не меняя позы. Ну давай уже. Что ещё ты нам приготовил. — ...должны выбрать старосту. На секунду — тишина. А потом класс взрывается. — Я! — Выберите меня! — Я справлюсь! — Нет, я лучше! Руки взлетают вверх, стулья скрипят, кто-то уже встал с места. Кивоко инстинктивно съезжает ниже на стуле, словно её можно случайно выбрать взглядом. Плевать кто. Главное — не я. Она косится по сторонам. Мина подпрыгивает, уже что-то кричит, улыбается так, будто это конкурс популярности. Денки рядом поддакивает. Киришима приподнимается, руку поднял, улыбается — спокойно, без истерики. Кивоко отворачивается. Конечно. Ещё и добровольцы. Взрывной тоже поднял руку. Орёт что-то невнятное, явно не заботясь о формулировках. В классе ещё громче. — Да вы издеваетесь... — почти неслышно бурчит Кивоко. — Тишина, пожалуйста! Голос Идды режет шум, как нож. Кивоко вздрагивает — не сильно, но заметно для самой себя. Поворачивает голову. Идда стоит. Прямая спина, рука поднята, даже выше чем у остальных, очки блестят. — Это большая ответственность — вести за собой других, — говорит он громко и чётко. — Не каждый способен с ней справиться. Это призвание, требующее доверия окружающих. Господи... — Кивоко медленно выдыхает. Полкласса уже сгруппировалось, кто-то переговаривается. — Почему ты это предложил? — тянет Денки. — Мы ещё толком друг друга не знаем, — спокойно замечает Цую, палец у подбородка. Киришима кивает: — Тогда если каждый проголосует за себя... — Именно, — подхватывает Идда. — Получивший наибольшее количество голосов, может считаться наиболее подходящим кандидатом. Он разворачивается к Айзаве. — Как вы считаете, учитель? Айзава уже застёгивает молнию спального мешка до груди. — Мне по барабану, — говорит он без интереса. — Если успеете решить до конца урока. Он делает шаг назад, садится... и просто заваливается на пол в мешке, как подстреленный. Глухой звук. Всё. Класс снова оживает, но уже иначе — более собранно, более шумно. Кивоко смотрит на это с места, не двигаясь. Выборы. Староста. Ответственность. Она засовывает руки в карманы юбки, пальцы сжимаются. Только не я. Кто угодно. Хоть очкастый. Хоть розовая. Хоть взрывной, чёрт с ним. Она откидывается на спинку стула и утыкается взглядом в потолок. И мысль — короткая, неприятная — проскакивает сама собой: А если кто-то решит, что я подхожу... Кивоко сразу же давит, отсекает ее. Нет. Даже не смешно. (Примечание: Итак. Кивоко проснулась не в аду. Знаю, звучит странно, но для неё это… событие. Сэйдзи наконец-то появился. Не так, как я планировала изначально, но именно так, как нужно было Кивоко. Этот флешбек — ключ к тому, почему она такая. И почему ей так сложно с людьми. Вопрос: зашло? Слишком медленно? Слишком грустно? Или в самый раз? И второй вопрос (для смельчаков): как думаете, что будет дальше с Бакуго? После вчерашнего инцидента с сигаретами… 👀 Пишите всё, что думаете. Критика, теории, крики — всё принимается. Молчание убивает автора медленнее, чем плохой отзыв, так что не стесняйтесь. 😅)