Глава 14 “Шум”

В классе постепенно стихает шум. Не сразу — сначала ещё шуршание, полушёпот, кто-то смеётся, кто-то спорит. Потом Айзава, не поднимая головы, бросает что-то вроде «быстрее», и это почему-то срабатывает. Листы расходятся по партам. Обычные. Белые. Ничего героического. Кивоко смотрит на свой. Пустой. Чистый, как ирония. Ну и за кого мне, блять, голосовать? Она медленно водит взглядом по классу, не поворачивая головы полностью — просто отмечает. Взрывной. Отпадает сразу. Даже не обсуждается. Не сегодня. Не после вчерашнего. Пусть его амбиции выбирают другие. Зелёный. Слишком старается. Слишком ломает себя. И слишком много в нём того, что не мое дело. Он бы, наверное, старался быть правильным. До треска в костях. Очкастый. Слишком правильный. До скрипа. До желания выключить звук. Розовая. Слишком громкая. Слишком близко. Слишком везде. Староста из неё был бы... шумный. Киришима. Она задерживает взгляд чуть дольше, чем собиралась. Неосознанно. Потом сразу отворачивается. Нет. Не сейчас. Яойрозу Вот тут пауза настоящая. Кивоко помнит её голос. Спокойный. Уверенный. Без лишнего. Думает головой. Это... редкость. Умная, — отмечает она сухо. Ручка в пальцах тяжёлая. Пальцы чуть ноют — трещины напоминают о себе тупой, фоновой болью. Она перекатывает ручку между пальцами, смотрит на лист ещё раз. И вдруг понимает, что ей правда всё равно. Не в смысле «плевать на всех». А в смысле — это не её выбор. Не её бой. Не её роль. Она аккуратно кладёт лист обратно. Чистым. Без имени. Без галочки. Без подписи. Делайте что хотите. Я тут просто посижу. Листы начинают собирать. Кто-то тянется, кто-то оглядывается, кто-то шепчет: «А ты за кого?». Кивоко молчит. Даже не поднимает глаза. Кивоко откидывается чуть назад, сцепляет пальцы под партой. Класс снова начинает гудеть — ожидание, азарт, ставки. А ей — тихо. Внутри. В голове. На этом конкретном листе. Пусто *** Айзава наконец поднимается из мешка. Неохотно. Как человек, которому всё это уже надоело ещё до начала. Он перебирает листы. Медленно. Бумага шуршит, и от этого почему-то раздражает ещё больше. Класс затих — даже розовая перестала подпрыгивать. — Мидория, — говорит Айзава. — Три голоса. Ну конечно. — Яойрозу. Два. Кивоко скользит взглядом по партам. Кто-то шепчется, кто-то выглядит так, будто именно так и задумывал. Ей всё равно. Абсолютно. Хоть табуретку поставьте старостой. Айзава листает дальше. Останавливается. Пусто. Кивоко понимает, что это её лист, ещё до вопроса. — Чей? Она поднимает голову. — Мой. Айзава смотрит на неё чуть дольше обычного. Без осуждения. Просто как на проблему, которую надо закрыть. — Ты должна проголосовать. Кивоко прикрывает глаза и слегка качается на стуле. Медленно. Лениво. У неё нет ни сил, ни желания обсуждать это всерьёз. — Ну раз большинство за зелёного... — говорит она, не открывая глаз. — Пусть и я за него буду. Не убеждение. Не поддержка. Просто конец разговора. Она чувствует взгляд слева сразу. Прямо кожей. Поворачивает голову. Взрывной щёлкает языком — резко, зло — и отворачивается, будто её тут вообще не существует. Чё, не понравилось? Переживёшь. Кивоко снова смотрит вперёд. Айзава уже убирает листы, будто ничего особенного не произошло. Класс начинает шуметь. А она просто сидит. Руки на парте. Спина чуть сгорблена. И думает только одно: Лишь бы это всё быстрее закончилось. Айзава заканчивает считать. — Мидория — четыре. Тишина держится ровно секунду. Потом лопается. Зелёный дёргается, будто его ударили током. Голос срывается выше, чем он сам ожидал: — У меня... четыре голоса?! Кивоко не смотрит на него. Ей хватает общего шума — класс оживает сразу, резко, как улей. Серьёзно? Удивлён. Как будто не заметил, что половина класса за него держится. Стул слева скрипит. Громко. Слишком громко. Взрывной вскакивает так, что парта дрожит. — ПОЧЕМУ ДЕКУ?! — орёт он. — КТО ЕЩЁ ЗА НЕГО ГОЛОСОВАЛ?! Кивоко закрывает глаза на вдохе. Медленно. Вот и пошло. Утро было нормальное. Было. Серо где-то сзади лениво, почти весело: — Ну, знаешь... лучше уж за него, чем за тебя. Взрывной разворачивается мгновенно. Лицо перекашивает, как перед взрывом. — ЧЁ ТЫ ВЯКНУЛ?! Кивоко выдыхает и, не открывая глаз, бормочет себе под нос — тихо, но не настолько, чтобы не услышали: — Господи, почему ты такой громкий всегда? Она чувствует это раньше, чем видит — резкий поворот головы, тяжёлый взгляд. Взрывной услышал. Каждый раз. Как будто тишина — его личный враг. Она даже не смотрит в его сторону. Пусть орёт. Пусть пылает. У неё утро нормальное, и портить его из-за него — слишком большая честь. Шум нарастает. Кто-то смеётся, кто-то перекрикивается. Кивоко опирается локтями о парту, смотрит в пустоту перед собой. Краем уха — другой голос. Тише. Сдержаннее. Слишком напряжённый. Очкастый. Кулаки сжаты на парте, пальцы побелели. Он почти не двигается. — Ноль... — бормочет он. — Я знал. Всё зависит от признания. Яойрозу поворачивается к нему, спокойно, без насмешки: — Ты голосовал не за себя? Сато наклоняется ближе: — Но ты же хотел быть старостой. Что ты задумал? Кивоко слушает вполуха. Все такие серьёзные. Как будто это что-то решает. Её внимание снова тянет влево. Взрывной всё ещё стоит. Всё ещё злится. Всё ещё не понимает. Он ищет глазами. Кто. Кто за Деку. Кивоко чувствует, как его взгляд на секунду цепляется за неё. Не прямо — скорее, с раздражением. Она ведь сказала. При всех. Спокойно. Она чуть наклоняет голову, будто проверяя ногти. На лице — ничего. Пусть бесится. Если честно — мне даже немного смешно.. Не вслух. Внутри. Она отдала голос не потому, что верит в зелёного. И не потому, что он «достоин». Просто... так вышло. А взрывному иногда полезно не быть первым Зелёный и Яойрозу выходят вперёд. Мидория выглядит так, будто его сейчас либо вырвет, либо он извинится перед классом за собственное существование. Плечи подняты, руки прижаты к телу, пальцы дрожат. Он улыбается — неуверенно, криво, как будто это ошибка интерфейса. Бедолага. Его только что выбрали. Это хуже, чем наказание. Яойрозу стоит рядом. Спина ровная. Подбородок чуть выше, чем нужно. Взгляд прямой. Она не улыбается. Просто смотрит на класс так, будто уже прикидывает, кто и где будет косячить. Вот за неё стоило голосовать, — мелькает у Кивоко. Но тогда был бы цирк. А цирк я не люблю. Айзава не тянет. — Значит, решено. Мидория — староста. Яойрозу — заместитель. Мидория вздрагивает. — С-серьёзно, что ли... — вырывается у него слишком тихо, но класс слышит. Яойрозу сцепляет руки перед собой, выдыхает — коротко, через нос — и бросает в сторону, почти себе: — Как же бесит... Кивоко усмехается, едва заметно. Уголком губ. Да. Добро пожаловать. Класс оживает. — Не так уж и плохо, — тянет Цую, лениво. — После всего, что было, Мидория подходит, — говорит Киришима. Искренне. Без задней мысли. — И Яойрозу тоже. Она круто разобрала бой. Кивоко слушает, но взгляд уходит вверх. В потолок. В лампы. Руки лежат на парте. Трещины на предплечьях не ноют. Не тянут. Не жгут. Слишком спокойно. Подозрительно. Обычно в такие моменты что-нибудь обязательно ломается. Или внутри, или снаружи. Она откидывается на спинку стула, закрывает глаза на секунду. Слишком лёгкое утро. Слишком ровный день. Кивоко открывает глаза. Значит, что-то ещё будет. Обед наступил, как-то быстро. В столовой шумно. Слишком. Гул голосов накатывает сразу, как волна. Металл подносов, смех, кто-то орёт через весь зал, кто-то роняет вилку. Воздух плотный, липкий. Кивоко это чувствует ещё у входа — грудь сжимается, плечи сами поднимаются. Нет. Долго тут не буду. Она берёт еду быстро. Механически. Не разглядывая. Поднос — в руки, разворот, сразу к выходу. Столик сбоку, почти у дверей. Там, где можно встать и уйти за три шага. Садится спиной к стене. Проверяет выход. Только потом выдыхает. Ест медленно. Вкуса почти нет — как всегда. Еда просто масса, которую надо прожевать и проглотить. Нормально. Терпимо. — Сайга! Она вздрагивает, но не резко. Поворачивает голову. Розовая уже тут. Как она вообще так тихо подошла? — Сердце колотится — гребаные инстинкты. Мина ставит поднос напротив и садится, будто это самое естественное в мире. — Тут занято? — Уже нет, — спокойно отвечает Кивоко. Мина улыбается. Не язвительно. Просто так. Несколько секунд они едят молча. Мина болтает — про еду, про то, как столовая больше, чем она ожидала, про то, что вечно путается, где что лежит. Кивоко не отвечает, но и не отмахивается. Слушает краем уха. Через пару минут, она все таки поднимает взгляд. — Ладно, — говорит спокойно. — Один вопрос. Мина замирает. — Один? — Любой. — Кивоко чуть прищуривается. — Но потом ты от меня отстаёшь. Глаза Мины загораются. — Прям... прям любой?! — Поэтому думай. Мина думает ровно секунду. — РАССКАЖИ ПРО СВОЮ ПРИЧУДУ! А то Я так и не поняла, что ты вообще делаешь. Кивоко закрывает глаза. Медленно. Считает до трёх. Конечно. Она открывает их снова. — «Трещина», — коротко. — Я создаю разломы. Трещины, проще говоря. — В земле? — Не только. — Пауза. — В пространстве. В материале. Где получится. Мина наклоняется вперёд. — Это типа... как взрывы? Говорит Мина, задумавшись на секунду — Или как — Мина делает жест руками, — треск? Ломается? — Нет. — Кивоко качает головой. — Это не энергия наружу. Это... — она подбирает слово, — смещение. Я не взрываю. Я нарушаю структуру. Пространство, поверхность, воздух — если направить импульс, оно даёт трещину. Того и называется, трещина. Я так ее называю. — Ого. — Мина оживляется. — Это поэтому вокруг тебя иногда как будто... щёлкает? — Да. — Круто. — искренне. — Типа контроль над самим миром. Кивоко фыркает. — Не настолько пафосно. — Ну да, ну да, — Мина смеётся. — Но звучит всё равно мощно. Кивоко пожимает плечами. — Это инструмент. Как пользоваться — другой вопрос. Мина кивает, уже спокойнее. — Понимаю. У меня тоже сначала всё летало куда попало. Они снова едят. Несколько секунд — просто шум столовой и звон вилок. Кивоко ставит вилку. — Всё. Вопрос был один. Мина надувает щёки, но улыбается. — Ладно. Честно — честно. Она встаёт, забирая поднос. — Но ты всё равно нормальная, знаешь? Кивоко смотрит на неё. — Это не комплимент. — А я и не старалась, — подмигивает Мина и уходит. Кивоко остаётся одна. Шум всё ещё здесь, но будто отодвинулся на шаг. Странно. И не бесит. Она доедает и встаёт, унося поднос. Ладно. Один разговор — не конец света. Сначала — звук. Не сразу сирена. Щелчок в голове. Короткий. Сухой. Потом — вой. Резкий. Высокий. Не просто громкий — режущий. Он проходит сквозь уши, сквозь зубы, сквозь грудную клетку. Как нож, который не режет кожу, а лезет внутрь. — Уровень три безопасности нарушен... Голос из динамиков тонет в общем гуле. Его не разобрать. Да и не нужно. Тело понимает раньше. Воздух — исчезает. Не постепенно. Не "стало тяжело дышать". А так, будто кто-то выключил его совсем. Кивоко делает вдох — и он обрывается. Грудь не поднимается. Горло сжимается, как если бы его сжали рукой изнутри. Сердце — не бьётся, колотится, глухо, тяжело, в ушах. Кажется, что если прислушаться, оно заглушит сирену. Пальцы немеют. Не "чуть-чуть". А сразу. Как после удара током. Двигайся. Черт! Двигайся.. Мысль появляется, но не доходит до ног. Она стоит у выхода. Почти у двери. Слишком близко. Слишком неудачно. Кто-то кричит. Потом ещё. Потом сразу много голосов. Все разом. Они сливаются в одно сплошное давление. Толпа — поворачивается. Не как люди. Как масса. И начинает двигаться. К ней. Прямо на неё. Первое тело задевает плечо — случайно, мимоходом. Просто кто-то спешит. Просто эвакуация. Просто надо быстрее. Тело Кивоко дёргается, будто её ударили. Мышцы напрягаются, но не двигаются. Колени будто вросли в пол. Ступни тяжёлые, как бетонные. В сторону. Надо двигаться.. Она пытается. Честно пытается. Плечо уходит вправо — и сразу упирается в чью-то спину. Локоть — в чей-то рюкзак. Кто-то наступает на ногу. Больно. Но боль глухая, далёкая, как через вату. Стены сужаются. Потолок давит. Нет. Нет. Не сейчас. Звуки усиливаются. Каждый крик — как удар по нервам. Каждый шаг — как толчок в грудь. Свет становится ярче. Не потому что лампы, а потому что глаза больше не успевают. Всё режет. Всё слишком. Кто-то орёт прямо рядом. Лицо мелькает слишком близко. Чужое дыхание. Чужие руки. Чужие плечи. Грудь сдавливает, будто на неё положили что-то тяжёлое.Не больно. Просто некуда расширяться. Лёгкие сжимаются сами, без команды. Вдох обрывается на полпути — не больно, просто неправильно. Как будто тело забыло, что делать дальше. Края зрения темнеют. Спокойно. Просто стой. Просто пережди. Тело не слушает. Оно выбирает другое. Она замирает. Не специально. Не потому что "решила". Просто — всё. Толпа течёт мимо. Кто-то задевает. Кто-то толкает сильнее. Кто-то матерится. Кто-то плачет. Всё проходит сквозь неё, как через столб. Она — не здесь. Запах. Не сразу понятно какой. Не сильный. Не явный. Но он есть. Горячий. Сухой. Раздражающий. Грудь сжимается сильнее. Воздух кажется густым. Ломким. Будто если вдохнуть глубже — он треснет внутри. Руки дрожат. Мелко. Противно. Так, что хочется сжать кулаки — и нельзя. Пальцы не слушаются. Кожа на ладонях покалывает, будто под ней что-то двигается. Воздух рядом — дрожит. Не видно. Но чувствуется. Как натянутая плёнка. Как стекло перед тем, как пойти трещиной. Не трогай. Не двигайся. Будь тихой. Мысль рвётся, но тонет в шуме. Ещё один толчок — сильнее. Она качается, но не падает. Чья-то рука хватается за её рукав, чтобы не упасть самому, и тут же отпускает. Холодный пот выступает на спине. Сирена воет без пауз. Без дыхания. Как будто и ей тоже не нужен воздух. Кивоко смотрит вниз. На свои руки. Они дрожат. Слабо. Беспомощно. И это — самое страшное. Потому что руки — это она. И если они не слушаются — значит, она тоже не слушается. Я здесь. Я сейчас. Это школа. Это не тогда. Слова есть. Связи — нет. Толпа продолжает идти. Давит. Задевает. Обтекает. А Кивоко стоит. И мир сжимается вокруг неё, оставляя всё меньше пространства, где можно быть. И это только начало.