Глава 15 “Сбой”

Запах. Он не «появляется» — он всплывает, как будто был здесь всегда, просто раньше она его не замечала. Горький. Тёплый. Царапает нос изнутри. Что-то в груди сжимается ещё раз, глубже. Горло сжимается сильнее. Вдох — и сразу кашель, сухой, рвущий. Воздух будто грязный. Его нельзя глотать, нельзя тянуть глубоко — тело знает это лучше неё. Пол под ногами — не твёрдый. Мокрый. Холодный. Ступни скользят, хотя она не двигалась. Это нелепо. Пол в столовой не может быть таким. Она знает это. Знает — где-то далеко. Шум меняется. Сирена всё ещё воет, но сквозь неё проступает другое — глухое, низкое, как рёв. Не звук. Давление. Как будто воздух сам горит. Глаза щиплет. Она моргает — и свет ломается. Лампы вытягиваются, расплываются, будто их смазали водой. Стены теряют чёткие края. Руки. Она снова смотрит на руки. Они не такие. Не в форме. Не в перчатках. Меньше. Тоньше. Кожа красная, будто натёртая, с тонкими линиями. Слишком знакомые. Они пульсируют. Живые. Пальцы дрожат сильнее. Не трогай. Голос? Или мысль? Невозможно понять, откуда он. Кто-то рядом отталкивает её плечом — и это не толпа. Это другое. Жёсткое. Спешное. Как будто люди не видят её. Как будто она мешает. Она хочет сказать что-то. Открывает рот — звук не выходит. Горло забито. Не криком. Чем-то густым. Тяжёлым. Запах усиливается, становится сладковато-горьким. Тем, от которого начинает мутить. Живот сжимается, подступает тошнота. Сердце колотится так, что сбивается ритм. Один удар — длинная пауза — снова удар. Голова начинает гудеть, как будто её сжимают с двух сторон. В висках пульсирует боль. Каждое биение сердца отдаётся в руки. Воздух вокруг — дрожит сильнее. Не трещу, ещё нет. Просто напряжённый. Как перед тем, как что-то пойдёт не так. Стой. Контролируй.. Это уже точно не сейчас. Слово слишком старое. Она делает микрошаг — не вперёд, не назад. Просто пытается сместиться. И тут же замирает. Потому что двигаться нельзя. Если двинешься — будет хуже. Это знание всплывает не мыслью, а фактом. Как будто всегда так было. Где-то кричат. Не так, как в школе. Не хаотично. Эти крики тянутся, ломаются, захлёбываются. Они рвут воздух. Свет становится оранжевым. Не ярким. Грязным. И Кивоко понимает — не головой, телом — что дышать этим нельзя. Грудь сводит судорогой. Вдох получается резким, болезненным, сразу обрывается кашлем. Глаза наполняются слезами, но она их не чувствует. Руки поднимаются сами. К груди. К плечам. Она обнимает себя — сильно, как может. Пальцы впиваются в ткань. Это больно. Хорошо. Боль — якорь. Я тихо. Я не трогаю. Я стою. Слова не звучат. Они застревают внутри. Толчок. Сильнее. Её разворачивает чуть в сторону, и на секунду мир становится совсем неправильным. Пространство будто складывается. Потолок слишком высокий. Или его вообще нет. Перед глазами — тёмное пятно. Не форма. Не картинка. Просто отсутствие. Она знает это отсутствие. Сердце срывается в горле. Нет. Очень тихо. Почти беззвучно. Руки дрожат уже не мелко — их трясёт. Пространство рядом с пальцами ведёт себя странно, будто его трогают изнутри. Тонкие, едва ощутимые напряжения — как перед разломом. Она не хочет. Не сейчас. Не здесь. Но тело не спрашивает. Толпа продолжает течь. Сирена воет. А прошлое — стоит прямо перед ней, не как воспоминание, а как ещё одна реальность, в которую её втягивает, медленно, без предупреждения. Она медленно опускается на ближайшую скамью у стены. Не садится — падает. Спина прижата к холодной поверхности. Ладони на коленях, чтобы видеть — они здесь. Целые. Дыши. Вдох — рваный. Выдох — чуть длиннее. Её трясёт. Не красиво. По-настоящему. Мелко, изнутри, будто тело не получило сигнал, что всё закончилось. Вот так. Вот так это и выглядит. Она закрывает глаза. Чтобы не видеть движение. Если я не двигаюсь — никто не испугается. Мысль старая. Липкая. Сейчас она держится за неё, как за перила. Где-то рядом говорят. Голоса уже не режут, но всё ещё давят. Кто-то громко объявляет, что это были журналисты. Что опасности нет. Слова проходят мимо, как через вату. Сирена стихает не сразу — сначала внутри, потом где-то снаружи. Кивоко открывает глаза. Медленно. Осторожно. Она всё ещё в столовой. Пол грязный. Поднос валяется у ног. Юэй не горит. Жива... Она сглатывает. Проводит ладонью по лицу. Кожа холодная, пальцы всё ещё подрагивают, но уже слушаются. — ...чёрт, — выдыхает почти беззвучно. Только сейчас доходит: ей нужно время. И пространство. И выход — не через толпу. Она поднимает взгляд. Перед ней — силуэт. Чуть наклонён вперёд. Как будто боится подойти резко. Тёмное пятно на фоне света. Неровное дыхание. Взгляд — слишком внимательный. Взволнованный. На долю секунды мир снова плывёт. Это ты? Тот самый взгляд. Так смотрят, когда находят тебя на земле и не понимают, что произошло. Когда пугаются — за тебя, а не из-за тебя. Грудь сжимается. Нет. Моргнуть. Ещё раз. Контуры сдвигаются. Становятся другими. Чуть шире. Чуть моложе. Не те плечи. Не тот рост. Не тот запах. Настоящий. Здесь. Рядом появляется ещё кто-то — движение сбоку, яркое пятно, слишком живое для галлюцинации. Голос, который не давит. Не тянет. Просто есть. — Эй... всё нормально? — осторожно. Не сверху. Не в лоб. Кивоко не отвечает. И это, кажется, принимают. Тёплая ладонь останавливается в воздухе, не касаясь. Ждёт разрешения. Она кивает. Едва заметно. Ладонь касается предплечья — не сжимает. Просто якорь. Реальный. Тёплый. Здесь и сейчас. Пол под ногами твёрдый. Стена холодная. Воздух пахнет едой, а не чем-то горьким. Мир собирается обратно. Медленно. С усилием. С треском, который слышит только она. — Дыши, — тихо. Она дышит. Плохо. Неровно. Но дышит. Через несколько секунд дрожь отступает на шаг. Не уходит — отходит. Этого хватает. Кивоко отрывает ладони от коленей. Сжимает пальцы. Разжимает. Трещин нет. Воздух молчит. Она встаёт. Не сразу. Сначала проверяет ноги. — Я... — начинает и сразу обрывает. Слова не нужны. Она кивает ещё раз. В сторону. Не им — себе. Надо выйти. Здесь нельзя. Надо на воздух. Она разворачивается к коридору, уже собираясь уйти, и только на полпути понимает — за спиной её не останавливают. Не хватают. Не задают вопросов. Она выходит за ворота Юэй почти не осознавая как. Просто идёт. Прямо. Подальше. Шаг — ещё шаг — воздух меняется. Гул остаётся за спиной. Стены — там. Люди — там. Здесь — пространство. Её трясёт. Всё ещё. Не как от холода. Глубже. В костях. Пальцы сами лезут в карман. Сигарета. Зажигалка. Чирк. Мимо. — Да блять... — выдыхает сквозь зубы. Руки дрожат. Чирк. Искра потухла, опять. Её это злит. Не сильно. Но достаточно, чтобы снова дышать стало тяжело. Чирк. И наконец-то огонёк вспыхивает. Она затягивается сразу. Глубоко. Слишком. Дым режет горло. Лёгкие протестуют. Она кашляет. Сгибается пополам. Слёзы выступают сами — не от эмоций, от дыма. Хорошо. Пусть так. Первая сигарета сгорает быстро. Почти целиком за раз. Без пауз. Без вкуса. Дыши. Ты здесь. Мысль тупая. Прямая. Она цепляется за неё, как за поручень. Перед глазами всё ещё стоит тот силуэт. Не столовая. Не свет. Тень. Наклон головы. Взгляд. Нет. Это не он. Это не он. Я здесь. Юэй, ворота, асфальт. Она смотрит под ноги. Считает трещины в бетоне. Одна. Две. Три. Реальные. Не её. Я не там. Я здесь. Фразы короткие. Как гвозди. Вбивает их в себя. Она достаёт вторую сигарету. Медленнее. Намного. Прикуривает. Уже спокойно. Затяжка — неглубокая. Выдох — длиннее. Воздух входит. Остаётся. Выходит. Трещины внутри стихают. Не исчезают — отступают. Как зверь, который понял, что его заметили. Мысли тоже. Перестают нестись. Начинают идти. Она запрокидывает голову. Смотрит в небо. Серое. Обычное. Ни дыма. Ни огня. Грудина ноет. Горло саднит. Но дышать можно. Ей хочется заплакать. Не истерикой. Тихо. Просто потому что устала. Она не хотела это вспоминать. Не сегодня. Не здесь. Не из-за чёртовой сирены. И всё равно он всплыл. Этот взгляд. Как тогда. Когда кто-то всё-таки подошёл. — Хватит, — шепчет себе под нос. — Хватит. Она делает ещё одну затяжку. Самую медленную. Смотрит, как дым растворяется. Это не правда. Он мёртв. Я жива... Слова горькие. Но настоящие. Она разворачивается и идёт. Прочь от Юэй. Шаги быстрые. Чуть сбиваются. Окурок догорел. Она давит его носком. Не смотрит — промахнулась или нет. Руки всё ещё дрожат. Мелко. Противно. Злит. Не то, что было в столовой. А то, что тело среагировало. Сирена. Шум. И всё — щёлк. Блять. Она вцепляется в ремень рюкзака. Сильнее, чем нужно. Запястье ноет. Хорошо. Отвлекает. Герои. Чертовы герои. Как только завыло — побежали. Кто-то орёт. Кто-то толкается. Кто-то смотрит по сторонам, как идиот. Ни команды. Ни порядка. Ни головы. Будущие защитники. Фыркнула бы — да горло всё ещё дерёт от дыма. — Отлично, — бурчит себе под нос. — Просто отлично. В голове вспыхивает кусок столовой. Крики. Толпа. Запах — резкий, не отсюда. Она резко мотает головой. Нет. Хватит. Это не там. Это не тогда. Она здесь. Асфальт под ногами. Вечер. Город. И всё равно бесит. Что из-за их шума. Из-за их сирен. Из-за этого цирка — её перекосило. Не страх Не паника. Просто... сбой. — Нашлись герои, — тихо. Зло. Переулок. Запахи меняются. Кофе. Масло. Металл. Нормально. Настоящее. «Йоихо» близко. Там не бегут. Там не кричат. Там не включают сирены просто потому что могут. Она толкает дверь. Чуть сильнее, чем надо. Колокольчик звякает. Резко. Она морщится. Тише бы. Тепло накрывает сразу. И раздражение остаётся с ней. Садится где-то внутри. Сэнджуро замечает сразу. Он всегда замечает сразу. Не спрашивает, когда она только заходит. Даёт ей поставить рюкзак. Даёт снять куртку. Даёт пройти мимо стойки. Потом уже — голос. Спокойный. Как обычно. — Долгий день? Кивоко не отвечает сразу. Берёт тряпку. Намачивает. Отжимает сильнее, чем нужно. Вода капает на пол. — Нормальный, — говорит наконец. Коротко. Он смотрит. Не лезет. Не уточняет. Это его способ. — Если устала — можешь позже начать, — говорит он. Она качает головой. — Нет. И всё. Разговор закрыт. Стол. Другой. Третий. Движения механические. Знакомые. Безопасные. Тряпка по дереву. Запах чистящего средства. Скрип ножек стульев. Хорошо. Тут не кричат. Тут не бегут. Тут не воют сирены. Она моет пол так, будто хочет стереть что-то лишнее. Давит сильнее. Локти ноют. Плевать. Сэнджуро больше не спрашивает. Проходит мимо, забирает грязную посуду. Ставит чистую. Иногда бросает взгляд. Короткий. Он видит, что она злая. Видит, что напряжена. И оставляет её в покое. За это она его и уважает. Голова постепенно пустеет. Мысли цепляются хуже. Образы расползаются. Герои. Сирена. Толпа. Она резко сжимает тряпку. Вода брызгает. Нет. Сейчас — стол. Пол. Стул. Она не хочет вспоминать. Не хочет думать, почему сердце тогда билось так, будто её снова оставили одну посреди хаоса. Не хочет думать о том силуэте. О взгляде. О том, почему он вообще всплыл. Сейчас работа. Когда смена заканчивается, она чувствует усталость. Настоящую. Физическую. Хорошую. Сэнджуро ставит перед ней кружку. — Чай. Она кивает. Берёт. Не говорит «спасибо». Он не обижается. Пар поднимается. Тепло в ладонях. Она смотрит в кружку. Долго. — Завтра опять в академию? — спрашивает он. — Угу. — Береги себя, — просто. Она усмехается. Едва заметно. — Постараюсь. *** Крыша холодная. Бетон под ладонями шершавый, влажный после вечерней сырости. Она бросается на бетон — будто боится передумать. Край. Два этажа вниз. Не пропасть. Не выход. Просто край. Ноги свисают. Ладони упираются сзади. Плечи напряжены. Небо тёмное, чистое. Слишком спокойное. Глаза щиплет. Она моргает чаще, чем нужно. Не помогает. Мысли снова туда. Не сегодня. Не сейчас. Но они не спрашивают. — Почему... — голос выходит хриплым. Сломанным. — Почему ты... Слова застревают. Ком в горле давит, будто кто-то положил кулак изнутри. Она сглатывает. Больно. — Почему я... Тишина. Только город внизу. Далёкий шум. Чужие жизни. Она опускает голову. Волосы падают на лицо. Хорошо. Не видно. Она не смотрит туда, где он обычно стоит. Не зовёт. Боится. Если позовёт — сорвётся. Если услышит — развалится. Вина поднимается медленно. Тяжёлая. Как вода в затопленном доме. Ты должен был жить. Не я. Руки сжимаются. Ногти впиваются в ладони. Боль настоящая. Якорь. — Я стараюсь, — шепчет она в пустоту. — Правда стараюсь. Голос дрожит. Злость мешается с чем-то тёплым и мерзким одновременно. Она ненавидит это чувство. Ненавидит то, что он всё ещё здесь. И ещё больше — то, что без него внутри пусто. Слёзы всё-таки скатываются. Молча. Без всхлипов. Просто падают на бетон. Она выдыхает. Долго. Рвано. — Прости, — почти неслышно. Ветер холодный. Слёзы высыхают быстро. И сидит так. На краю. Под ночным небом. Живая. И от этого — ещё тяжелее. (Эта глава заняла три дня. Не потому что я тупила. А потому что писать паническую атаку — это как пережить её самой, только на бумаге. Я чуть не заплакала на финале. Кивоко, прости. Я намеренно сделала ритм рваным. Предложения — короткими. Дыхание — сбитым. Чтобы вы читали так же, как она живёт — с трудом. Если вам было тяжело читать — отлично. Значит, я не зря три дня психовала над каждым абзацем. P.S. Фанфику уже месяц. 15 глав (?!). Я даже первый сезон не закончила, а вы уже здесь. Спасибо. Честно. Вы — причина, по которой я не забросила это на 3 главе.)