Глава 16 “Со стороны”

(Дисклеймер: Глава написана с точки зрения других персонажей (не Кивоко). Я старалась держать всех близко к канону, но понимаю: восприятие у каждого своё. Если что-то покажется “не в характере” — дайте знать.) Сайга всегда сидит с краю. Не потому что ей там удобно — просто там меньше людей. Она выбирает места у стен, возле выходов, ближе к окнам. Если есть возможность — последняя парта, если нет — та, у которой хотя бы один бок не занят. Она не опаздывает. Но и не приходит рано. Просто появляется — будто была здесь всегда. С рюкзаком на одном плече. Сутулится. Руки почти всегда в карманах или на парте, пальцы сжаты, как будто ей холодно, даже когда тепло. Она редко смотрит на людей. Чаще — в потолок. В небо за окном. Или куда-то мимо, сквозь. Иногда кажется, что она вообще не здесь. Когда учителя говорят — она слушает. Не перебивает. Не тянет руку. Но если спрашивают напрямую, отвечает чётко, без лишних слов, так, что больше вопросов не остаётся. И это немного раздражает. Потому что непонятно: ей правда всё равно или она просто слишком уверена в себе. На переменах Сайга не сбивается в группы. Не стоит в кружках. Не смеётся громко. Она может стоять рядом — но будто отдельно. Как человек, который случайно оказался в кадре, но не участвует в сцене. Иногда она что-то бормочет себе под нос. Не жалобы. Не ругань. Скорее — короткие фразы, обрывки мыслей. — ...бред. — ...громко. — ...ну конечно. Словно комментирует происходящее только для себя. На тренировках она другая. Тише — но собраннее. Не лезет вперёд, не рвётся в центр. Зато, когда действует, делает это без колебаний. Без лишнего пафоса. Без криков. И это сбивает с толку. Потому что выглядит она так, будто ей всё равно. А двигается — как человек, который всё просчитал. Про её причуду знают мало. Она не объясняет. Не хвастается. Не рассказывает, как это работает. Просто делает — и отходит. Иногда вокруг неё странно... тихо. Не буквально — а как ощущение. Будто рядом с ней воздух плотнее. Будто она занимает больше пространства, чем кажется. После тревоги она ушла первой. Не сказала ничего. Не оглянулась. Просто взяла рюкзак и вышла, как будто здесь ей больше нечего делать. И тогда многие впервые обратили внимание: Сайга почти никогда не задерживается. Не потому что спешит. А потому что не хочет быть лишней. Кто-то считает её заносчивой. Кто-то — странной. Кто-то — пугающе спокойной. Но сходятся в одном: Она не похожа на остальных. И если однажды Сайга исчезнет с занятия — класс заметит это не сразу. И Айзава замечает это не сразу. Он вообще редко замечает лишнее. Класс есть — значит, всё нормально. Он листает бумаги, что-то помечает, говорит ровно, без выражения. Потом поднимает взгляд — просто чтобы проверить, все ли на месте. И пауза выходит на полсекунды дольше обычного. — Сайга где? — спрашивает он так же буднично, как спрашивал бы про отсутствующую тетрадь. В классе переглядываются. Место в середине ряда пустует. Проход рядом — свободен. Её парта — без рюкзака, без следов спешки. Стул задвинут аккуратно. Слишком аккуратно. — Она была... — Мина поднимает руку неуверенно, но всё-таки говорит. — После тревоги была. А потом... ну... ушла. Айзава прищуривается. — Ушла куда? — Не знаю, — честно. — Ей как будто... плохо стало. Она... — Мина морщит лоб, подбирая слова. — Она как будто зависла. Во время сирены. А потом сказала, что ей надо выйти. — Зависла, — повторяет Айзава без эмоций. — Ну... да, — Мина машет рукой. — Не отвечала сразу. Как будто не слышала. А потом резко собралась и ушла. Никто не смеётся. Никто не комментирует. Айзава смотрит на пустое место ещё секунду. Потом откладывает бумаги. — Прогул не засчитываю, — говорит он. — Если вернётся — пусть зайдёт ко мне после уроков. И продолжает занятие, будто ничего особенного не произошло. Но класс уже не совсем здесь. *** — Она вообще... странная, — говорит Денки, жуя что-то из автомата. — Типа, ты ей что-нибудь говоришь — а она либо молчит, либо отвечает так, будто уже всё поняла и ей больше неинтересно. — Не странная, — тянет Киришима. — Просто не болтливая. — Не болтливая — это когда молчишь, — возражает Серо, прислонившись к стене. — А она будто постоянно где-то ещё. Я пару раз ловил на себе её взгляд — и сразу не по себе, как будто она через тебя смотрит. Цую сидит на подоконнике, покачивая ногой. — Она всегда выбирает место у выхода, ква — говорит она спокойно. — И на занятиях, и в столовой. Это не случайно. — Ты всё сводишь к логистике, — фыркает Денки. — Потому что это логично, ква — пожимает плечами Цую. Урарака молчит дольше остальных. Потом всё-таки говорит: — На тренировке она была... очень серьёзная. Не как «ура, битва», а как будто это правда. Она на секунду хмурится. — Я думала, она просто играет злодея. А потом поняла — нет. Она реально так думает. — В смысле? — Киришима наклоняется ближе. — В смысле... — Урарака ищет слова. — Когда я бежала к объекту, у неё даже лицо не изменилось. Не было «ой, сейчас проиграю». Она просто... стояла. Как будто уже всё решила. — И всё равно проиграла, — замечает Серо. — Да, — кивает Урарака. — Но она так на это посмотрела, будто победа вообще не главное. Повисает короткая пауза. — Она ни с кем не тусуется, — снова подаёт голос Денки. — Даже на обеде. Всегда ест мало и уходит первой. — Зато причуда у неё жёсткая, — говорит Киришима. — Я сначала думал — типа, спецэффекты. А потом... — он делает неопределённый жест рукой. — Не знаю. Она пугает. — Не пугает, — спокойно говорит Цую. — Она просто не открытая. — Это одно и то же, — бурчит Денки. — Нет, — отвечает Цую. — Пугает, ква — это когда не знаешь, чего ждать. А от Сайги как раз понятно: она не будет делать лишнего. — А где она вообще сейчас? — вдруг спрашивает Джиро. — Ушла, — отвечает Мина с другой стороны коридора. — Ей плохо стало после тревоги. Она просто... вышла. — Прямо так? — удивляется Денки. — Ага, — Мина пожимает плечами. — Даже не попрощалась. Но она и не из тех, кто прощается. Перемена продолжается. — Ну не знаю, — протягивает Минета, подпрыгивая на носках и косясь в сторону пустого места Сайги. — Она, конечно, не как Яойрозу или Урарака... но эта вся мрачная штука — она же... ну... интригует? — Ты сейчас договоришься, — сухо говорит Джиро, даже не глядя на него. — Да я просто говорю! — сразу защищается Минета. — Типа, представьте: тёмная, загадочная, молчит, смотрит куда-то сквозь тебя— БАМ. Короткий, чёткий удар по затылку. — Ай! — Минета хватается за голову. — За что?! — Профилактика, — отвечает Джиро. — Пока ты не сказал что-то, за что тебя придётся выбрасывать в окно. — Она вообще не из твоей лиги, — добавляет Серо. — Даже не из этой игры. — И слава богу, — бормочет Минета, потирая затылок. — От неё мороз по коже. — Вот это, кстати, правда, — неожиданно соглашается Денки. — Я рядом с ней один раз оказался — и прям... как будто в зону отчуждения зашёл. Киришима хмыкает, потом переводит взгляд в сторону. — Эй, Бакуго. Бакуго стоит чуть поодаль, руки в карманах, спиной к компании. — Чё. — Ты же с ней в команде был, — продолжает Киришима. — С Сайгой. На тренировке. Что скажешь? Бакуго даже не сразу реагирует. — Чё? — бросает через плечо. — Кого? — Ну Сайга, — уточняет Киришима. — Та девчонка с трещинами. — А, — Бакуго цокает языком. — Эта трещина Денки оживляется: — О-о, уже кличка пошла? — Это не кличка, — огрызается Бакуго. — Это описание. Он отворачивается, явно не собираясь развивать тему. — Заносчивая, — добавляет через секунду. — Делает, что хочет. Думает, что умнее всех. Короткая пауза. — И раздражает, — добавляет он, уже злее. — Но дерётся нормально? — осторожно. Бакуго резко поворачивается. — Я сказал, заносчивая идиотка. — Этого тебе мало? Киришима поднимает руки. — Окей, понял, понял. Он откидывается назад, но всё же усмехается. — Значит, сильная. Бакуго фыркает. — Хер с ней. Он отворачивается к окну. Разговор закончен. Мидория же сидит за партой, склонившись почти до самой тетради. Ручка бегает быстро, неровно — как всегда, когда он увлечён. — «Причуда: пространственные трещины... возможно, локальное разрушение структуры...» — бормочет он себе под нос, почти не замечая, что говорит вслух. — «Но не похоже на обычную деструкцию... это скорее... э-э...» Он останавливается, зачеркивает строку, тут же пишет новую. — «Влияние на воздух?.. Нет, не совсем...» Урарака, сидящая рядом, наклоняется посмотреть. — Ты опять про Сайгу пишешь? — осторожно спрашивает она. Мидория вздрагивает. — А! Д-да! — он смущённо улыбается. — Просто... её причуда правда невероятная. Я раньше не видел ничего похожего. Она не просто ломает объекты — она будто... вмешивается в само пространство. Глаза у него загораются, он снова начинает быстро писать. — Если бы я мог задать ей пару вопросов... всего пару... — он запинается и тут же сникает. — Хотя нет. Неважно. Я, наверное, не буду. — И правильно, — тут же кивает Урарака. — Она... ну... немного пугающая. Мидория смотрит на неё. — Пугающая? — Не в плохом смысле! — быстро добавляет она. — Просто... когда она смотрит, кажется, будто она тебя насквозь видит. И после боя... — Урарака неловко чешет щёку. — Я реально на секунду подумала, что если бы это было по-настоящему, она бы... ну... — Не стала сдерживаться, — заканчивает за неё Ида, поправляя очки. Он сидит ровно, руки аккуратно сложены на парте. — Сайга производит впечатление крайне несобранного ученика. Она игнорирует общие правила поведения, держится обособленно, а во время тревоги вообще покинула территорию школы без разрешения. — Но тревога была ложной... — тихо замечает Мидория. — Правила существуют не просто так! — тут же откликается Ида. — Даже если это СМИ, эвакуация — серьёзный процесс! А она просто... ушла! Он делает резкое движение рукой, будто подчёркивает невидимый пункт устава. — Хотя, — Ида на секунду запинается, — я признаю, что во время тренировки она действовала... крайне рационально. С тактической точки зрения — почти безупречно. Урарака моргает. — Это сейчас было похвалой? — Это было констатацией факта, — строго отвечает Ида. Мидория снова смотрит в тетрадь, на записи о трещинах, и тихо улыбается. — Мне кажется... она не плохая, — говорит он. — Просто... очень закрытая. Как будто постоянно ждёт, что что-то пойдёт не так. — Ну, — Урарака пожимает плечами, — надеюсь, она хотя бы не против, что мы с ней в одном классе. Мидория нервно смеётся. — Я... я бы хотел с ней подружиться, — признаётся он. — Когда-нибудь. Ида смотрит на него поверх очков. — Начни с того, чтобы не бормотать при разговоре, — советует он. — И не записывать человека в тетрадь раньше, чем познакомишься. Мидория краснеет. — Я стараюсь! А имя Сайга снова повисает между ними — уже не как «злодей», не как «странная», а как непонятная. И, пожалуй, это даже хуже. *** Айзава закрывает за собой дверь и только тогда позволяет себе зевнуть. Не театрально. Просто устало. Он кидает спальный мешок на стул, падает рядом, тянется к термосу. В учительской шумно — как обычно. Презент Мик что-то рассказывает слишком громко, Всемогущий смеётся, Миднайт листает журнал, закинув ноги на стол. Обычный день. Айзава уже собирается выключиться, когда мысль цепляется — не за что-то важное, а за отсутствие. Он моргает, возвращаясь. — Сайга ушла, — говорит он без эмоций, скорее констатируя факт. Презент Мик сразу оборачивается: — Та девчонка с... — он делает неопределённый жест руками. — С трещинами? — Угу. Всемогущий перестаёт улыбаться. — Юная Сайга выглядела нормально на тренировке, — говорит он. — Более чем. Сосредоточенная. Холодная голова. Айзава уже открывает шкафчик. Достаёт папку. Тонкую. Слишком легкую. — На тревоге она оцепенела, — продолжает он. — Не двигалась. Потом ушла с территории без разрешения. Миднайт приподнимает бровь: — Оцепенела — в смысле испугалась? Айзава пожимает плечами. — Нет, именно оцепенела. Не паника. Не истерика. Тело просто... выключилось. Презент Мик свистит тихо: — Мило. Первый месяц в Юэй — и уже такой букет. Айзава не отвечает. Он уже листает. Листает быстро. Анкета. Медосмотр. Оценки. Ничего лишнего. Всё аккуратно. Слишком аккуратно. Он останавливается. Возвращается на страницу назад. Потом ещё раз вперёд. Палец замирает на строке. Айзава читает её второй раз — не потому что не понял, а потому что проверяет себя. Молчит. — Хм, — раздаётся сбоку голос. Презент Мик заглядывает через плечо. — Кто это у нас сегодня решил устроить сольный выход? Айзава не отвечает сразу. Закрывает папку. Кладёт ладонь сверху, как будто прижимает. — Проблемы? — спрашивает Миднайт, легко, но взгляд цепкий. Айзава пожимает плечами. — Пока нет. Он снова открывает папку. На этот раз — не листает. Просто смотрит. — Но это не прогул. И не каприз. — Травма? — осторожно. Айзава закрывает папку окончательно. — Возможно. — Или просто не тот ученик, которого стоит толкать в толпу. Он встаёт, закидывает спальный мешок на плечо. — Посмотрим, — добавляет уже на выходе. — Главное, чтобы она вернулась завтра. Пауза. — И чтобы никто не решил, что это повод лезть туда, куда не звали. Папка остаётся на столе. Тонкая. Слишком тонкая для пятнадцати лет. *** Дверь на крышу закрывается мягко. Не хлопает. Кивоко никогда не хлопает дверьми. Сэнджуро остаётся внизу. Один. В кафе тихо. Та тишина, которая не уютная, а рабочая — когда всё убрано, всё на местах, и день официально закончился, но внутри он ещё нет. Он протирает стойку. Медленно. Не потому что грязно. Потому что руки привыкли что-то делать. Она сегодня была другой. Не сломанная — он видел сломанных. И не просто уставшая. Она прорвалась. Злилась. Резко. Неровно. Бормотала. Терла стол так, будто хотела стереть не пятно, а кого-то конкретного. И это... насторожило. За почти два года он привык к её тишине. К её отстранённости. К тому, как она уходит внутрь себя, а не наружу. А сегодня — наоборот. Сегодня эмоции вылезли, и она испугалась этого первой. Сэнджуро ставит тряпку, опирается ладонями о край стойки. Не садится — старое тело ещё держит форму, но внутри что-то тянет вниз. Он знает этот тип людей. Такие не плачут при других. Не жалуются. Не просят. Такие держат до последнего, а потом — либо ломаются, либо уходят туда, где их не видно. Она ушла на крышу. Он не пошёл за ней. И не потому что не волнуется. Потому что знает: если сейчас подойти — она либо закроется снова, либо сорвётся окончательно. Ни то, ни другое ей не нужно. Он думает о том, как редко она вообще что-то показывает. Иногда — короткая усмешка. Иногда — усталое «угу». Иногда — взгляд в окно, когда думает, что никто не смотрит. Но злость? Живая, острая, не спрятанная? Это впервые. И это... плохо. И хорошо одновременно. Плохо — потому что значит, что внутри что-то снова задели. Хорошо — потому что значит, что она ещё чувствует, а не просто выживает. Сэнджуро вздыхает. Долго. С хрипом, который появляется только когда он один. Он не знает, что произошло в этой их академии. И не хочет знать деталей. Но он знает одно: если Кивоко вернулась такой — значит, день был не обычный. Он смотрит на часы. Потом на лестницу. Потом снова на часы. Пусть посидит, — думает он. Пусть дым, ночь и высота сделают своё. Если станет совсем плохо — она спустится. Она всегда спускается. Он помнит тот вечер. *** Тогда.. Дождь шёл ровно. Не ливень — тот хуже. А такой, который тянется часами, пропитывает всё насквозь и не даёт согреться. В такие ночи в кафе почти никто не заходит. Сэнджуро уже собирался закрываться. Полы вымыты. Стойка протёрта. Чайник ещё тёплый — привычка, оставшаяся с тех времён, когда было кому налить. Колокольчик над дверью звякнул тихо. Он поднял голову — и сначала даже не понял, что это ребёнок. Девчонка стояла на пороге. Маленькая. Мокрая до нитки. Куртка слишком тонкая для такой погоды, волосы прилипли к щекам, к шее. Вода капала на пол, собираясь в тёмные пятна. Глаза — уставшие. Не испуганные. Именно уставшие. Такие глаза бывают не у детей. — Мы уже закрываемся, — сказал он автоматически. Без резкости. Просто констатация. Она кивнула. Сразу. Будто ожидала. — Я... — голос хриплый. — Я уйду. И шаг назад. Сразу. Не споря. Сэнджуро нахмурился. — Подожди, — сказал он. — Ты чего зашла? Она помолчала. Слишком долго для простого ответа. — Хотела... — плечи дёрнулись. — Просто согреться. Он уже ставил чайник, ещё до того, как подумал. Старые привычки. — Чай будешь? — Нет. Резко. Почти грубо. Он остановился, посмотрел на неё внимательнее. — Денег у меня нет, — добавила она, будто оправдываясь. — И я... не беру просто так. Вот тут он понял. Не голодная — хотя, конечно, голодная. Не беспризорная — хотя и без дома. Она упрямо держалась за что-то своё, даже когда всё остальное развалилось. — Я не беру с детей деньги за чай, — сказал он спокойно. — Я не ребёнок, — ответила она сразу. И в этом не было дерзости. Только факт. Он вздохнул. Посмотрел на часы. Потом на пол. Потом снова на неё. — Тогда так, — сказал он. — Поможешь убрать на кухне. Полы, посуда. Ничего сложного. А я угощу тебя чаем и ужином. Работа за еду. Подходит? Она замерла. Думала. Серьёзно. Как взрослый человек, который взвешивает условия. — Подходит, — сказала наконец. Она работала молча. Тщательно. Слишком тщательно для первого раза. Руки дрожали — от холода, от усталости, от всего сразу. Но она не жаловалась. Ни слова. Когда он поставил перед ней чашку чая, она сначала просто смотрела. Потом осторожно взяла. Обожглась. Даже не дёрнулась. Ела медленно. Сосредоточенно. Не жадно. Сэнджуро смотрел и чувствовал, как внутри поднимается это старое, забытое ощущение — ответственности. Он хотел спросить. Откуда ты? Где твои родители? Почему одна? Что с тобой случилось? Но, так и не спросил ничего. Когда она доела, он сказал просто: — Наверху есть комната. Не гостиница. Но крыша над головой. Если тебе некуда идти — можешь остаться на ночь. Она подняла на него взгляд. Долго смотрела. — А потом? — спросила тихо. — Потом посмотрим, — ответил он честно. Она кивнула. И осталась. *** Сэнджуро потом много раз думал: он не спасал её. Не принимал решений за неё. Не тянул к себе насильно. Он просто не оттолкнул, когда она стояла под дождём и всё ещё держалась прямо. И, наверное, именно поэтому она осталась. Первый раз за долгое время — не одна.