Глава 17 “Передали?”

Утро начинается с того, что тело не хочет. Глаза открываются — и сразу зря. Слишком светло. Слишком рано. Голова тяжёлая, будто её всю ночь держали под водой. Не вставай. Полежи ещё. Хоть минуту. Минуты нет. Руки ноют. Не остро — глухо. Как после долгого напряжения, когда даже не помнишь, что именно делал. Пальцы шевелятся плохо. Она сжимает их в кулак. Потом разжимает. Нормально. Просто не выспалась. Потолок знакомый. Значит — здесь. Значит — сейчас. Значит — не вчера. Она садится на кровати, морщась. В шее тянет. В груди — пусто. Даже злости нет, а это уже подозрительно. Форма. Опять она. Как же меня от неё тошнит. Одевается медленно. Пуговица ускользает из пальцев, падает. Раздражает. Слишком мелкая. Слишком неудобная. Всё неудобное. Соберись. Просто оденься. Внизу пахнет кофе. И чем-то тёплым. Не раздражает. Даже странно. — Завтракать будешь? Голос Сэнджуро ровный. Как всегда. Как будто вчерашнего вечера не было. Как будто она не сидела на крыше до ночи. Кивоко качает головой раньше, чем думает. Не лезет. Вообще ничего не лезет. — В академии... — язык цепляется за слово, — перекушу. Если не вывернет по дороге. Она не говорит это вслух. Только хмыкает. Кружка на столе. Тёплая. Она её не трогает. Если возьмёт — придётся пить. Если пить — почувствует. Сейчас не хочется чувствовать. Дверь. Куртка. Рюкзак. Лучше бы не идти. Лучше остаться. Лучше бы вообще— Дверь уже закрылась. Холод сразу лезет под воротник. Воздух сырой. Настойчивый. Как будто хочет напомнить, что она живая. Сигарета. Пальцы дрожат. Да что с тобой, блять, не так? Чирк — мимо. Ещё раз — мимо. — Чёрт... Третий раз — пламя. Она затягивается резко, жадно. Слишком. Дым режет горло. Глаза щиплет. Хорошо. Вот так и надо. Чтобы чувствовать. Выдох медленный. Уже аккуратнее. Уже ровнее. Небо серое. Ничего не обещает. Юэй где-то впереди. Там шум. Там люди. Там герои. Там сирены. Там вчера. Не думай. Просто иди. Что сегодня? Очередные лица? Очередные правила? Очередной «будь героем»? Она затягивается ещё раз. Уже спокойно. — Ну давай, — бормочет себе под нос. — Попробуй. *** Холод в классе другой. Не утренний, не уличный — человеческий. Шумный. Липкий. Кивоко заходит и почти сразу чувствует — смотрят. Не все. Не откровенно. Но достаточно, чтобы кожа на затылке напряглась. Чё? У меня что, лицо отвалилось? Она проходит между партами, не ускоряясь. Садится на своё место. Как всегда — чуть сутулясь, локти ближе к телу. Рюкзак под парту. Руки на стол. Голова вперёд. Взгляды не исчезают сразу. Они не липкие, не враждебные — скорее... любопытные. Осторожные. Ага. Вот теперь я вам интересна. Она не смотрит в ответ. Принципиально. Кто-то шепчется. Кто-то замолкает, когда она проходит. Кивоко делает вид, что не замечает. Делает это давно и хорошо. Слева — движение. Слишком близко. Розовое пятно в поле зрения. — Эй, — тихо. Не визгливо. Это уже прогресс. — Ты... нормально? Мина. Кивоко чуть хмурится. Не из злости — из привычки. — Нормально, — отвечает сразу. Без паузы. Как рефлекс. Всегда нормально. Даже когда не нормально. Мина не отступает сразу. Садится боком, опираясь локтем на парту, но держит дистанцию. Не лезет в лицо. Это тоже... странно приятно. Почти. — Вчера Айзава спрашивал, где ты, — говорит она шёпотом. — Я сказала, что тебе стало плохо и ты ушла. Кивоко кивает. Один раз. Коротко. Конечно спрашивал. Он всегда спрашивает, когда что-то не по плану. — Сказал, что поговорит с тобой позже, — добавляет Мина и тут же, будто чтобы смягчить: — Но он не злился. Ну... по-айзавски. Хмык. Почти незаметный. — И ещё, — Мина оживляется, — Мидория отказался от старосты. Теперь Иида. Кивоко поворачивает голову на пару градусов. — Серьёзно? — Ага. Сказал, что Иида больше подходит. Иида, конечно, чуть не взорвался от счастья. Логично. Очкастый любит ответственность. Зелёный — избегать. Она кивает. Слушает. Слушает — и только через секунду ловит себя на этом. Я что... реально слушаю? Это выбивает. Чуть-чуть. Не больно, но заметно. Как если бы тело сделало шаг без команды. Мина продолжает что-то говорить — про шум, про то, как все обсуждали тревогу, про то, что «журналисты вообще офигели». Кивоко иногда мычит, иногда кивает. По делу. Почти вовремя. Не анализируй. Просто пусть говорит. В голове всплывает вчерашнее — и тут же она его отталкивает. Не сейчас. Не здесь. Звонок разрезает воздух резко. Громко. Слишком. Кивоко вздрагивает — едва заметно, но сама это чувствует. Плечи напрягаются, потом отпускают. Мина вздрагивает тоже. Смеётся неловко. — Ладно, — говорит она и встаёт, — увидимся. Она уходит на своё место. Кивоко остаётся сидеть, глядя в стол. Сердце бьётся ровно. Руки не дрожат. Трещины молчат. Всё нормально. Это просто утро. Просто школа. Айзава заходит, как всегда, без объявления. Просто появляется — и класс сам по себе стихает. Не сразу, но достаточно быстро. Его взгляд скользит по партам. Не задерживается, но Кивоко чувствует — цепанул. Не в лоб. Краем. Проверка: на месте ли. Он проходит к своему месту, разворачивается к классу. — Сегодняшнюю геройскую тренировку, — говорит ровно, — решено провести под надзором трёх учителей. Меня, Всемогущего и ещё одного. Тишина становится плотнее. — Ещё одного? — кто-то шепчет. Серо поднимает руку: — Простите, а что мы будем делать? Айзава вытаскивает карточку. Белая. Чёткие буквы. RESCUE — Бедствия. Кораблекрушения. Обрушения. Всё, что связано со спасением. Кивоко не двигается, но внутри что-то тихо щёлкает. Спасение. Ну наконец-то. Денки откатывается на стуле: — Бедствия... звучит так, будто опять будет нелегко. — Правда?! — Мина уже машет руками. — Круто! — Идиот, — Киришима опирается на парту. — Это же и есть работа героев. Вот именно, — думает Кивоко. Работа. Не шоу. — Уже не терпится начать! — Киришима сияет. — В воде меня никто не победит, ква, — добавляет Цую. — Я ещё не закончил, — обрывает Айзава, и шум режется сразу. Он нажимает кнопку. Из стены с привычным гулом выезжают кейсы. — Можете решить, идти в костюме или нет. Часть из них не подойдёт для задач. Тренировка будет вне школы. Добираемся автобусом. На этом — всё. Собирайтесь. Класс взрывается движением. Стулья, шаги, разговоры. Кивоко не торопится. Сидит ещё пару секунд. Даёт толпе схлынуть. Часть не подойдёт... Логично. Если костюм мешает спасать — значит, он бесполезен. Она встаёт, берёт кейс, когда вокруг уже посвободнее. Металл холодный. Знакомый вес. А если причуда не подходит? Что тогда — стой в стороне и смотри? Мысль неприятная. Она отталкивает её, как окурок ботинком. И в этот момент — взгляд. Слева. Короткий. Колючий. Узнаваемый. Взрывной. Кивоко перехватывает его буквально на секунду. Без вызова. Без злости. Просто фиксирует. Что ты пялишься? Сегодня день коллективного любопытства? Он первый отводит глаза. Цокает языком. Делает вид, что её там вообще нет. Кивоко фыркает про себя и уходит следом за классом, прижимая кейс к боку. Спасение так спасение. Раздевалка пустеет быстро. Слишком быстро. Хлопают шкафчики, смех уходит в коридор, шаги растворяются — и тишина оседает, как пыль. Кивоко остаётся одна, и сразу становится легче дышать. — Сайга! — Мина уже из дверей, на ходу. — Не залипай, автобус без тебя уедет! — Ага, — отзывается она автоматически. Дверь закрывается. Тишина. Костюм сидит нормально. Не жмёт, не тянет. Не форма — скорее, оболочка. Перчатки плотные. Она сгибает пальцы, медленно, проверяя. Разгибает. Воздух не трескается. Хорошо. Значит, пока держит. Перчатки — это не магия. Они не «лечат». Они просто снижают отдачу. Делают боль тише. Не убирают — приглушают. Как вата в уши, когда вокруг слишком громко. Она знает это. Не строит иллюзий. Взгляд скользит к рюкзаку. Карман. Там — пачка. И зажигалка. Она чувствует их даже не глядя. Вес. Привычный. Почти успокаивающий. Я не курю в академии, — сразу. Чётко. Как правило. Не на уроках. Не в здании. Не при них. Она это решила не вчера и не сегодня. Это было ещё до Юэй. Простое правило, чтобы не создавать проблем. Ни себе, ни другим. Но сегодня — выезд. Вне школы, — поправляет себя. Автобус. Площадка. Долго. Причуда. Работа. Работа причуды — это всегда цена. Даже если она делает вид, что всё под контролем. Даже если никто не замечает. Руки потом ноют. Голова давит изнутри. Мысли становятся вязкими, как в дыму. Если станет хуже — мне нужно будет заземлиться, — думает она сухо, почти по-деловому. Это не слабость. Это техника выживания. Она не собирается курить при всех. Не собирается устраивать сцен. Она вообще ничего не собирается «устраивать». На всякий случай. Она достаёт сигарету. Задерживает её в пальцах на секунду дольше, чем нужно. Потом — зажигалку. Я не нарушаю правило, — уточняет про себя. Я его адаптирую. Если станет плохо — она отойдёт. Спрячется. За угол. За автобус. За здание. Никто не увидит. Никто и не должен. Кивоко аккуратно убирает сигарету и зажигалку в карман костюма. Не суетливо. Не торопясь. Как инструмент, который может понадобиться, а может и нет. Лучше иметь. Чем потом трястись и жалеть. Проверка молнии. Всё. Хватит думать. Она выходит наружу. Шум накрывает сразу — голоса, шаги, двигатель автобуса. Класс уже собирается. Мина замечает её моментально, машет рукой, как будто боится, что Кивоко снова свернёт куда-нибудь в тень. — Вот ты где! — улыбается. — Пошли, пошли. Кивоко хмыкает и идёт к ней. Ладно, — думает она, вливаясь в общий поток. Посмотрим, как вы собираетесь «спасать». Свист. Резкий. Ненужный. Прямо в уши. Кивоко дёргается раньше, чем успевает подумать. Плечи напрягаются, пальцы сжимаются в кулак. Блять... — Класс 1-А, собираемся! — орёт очкастый. — Все рассаживаются организованно! Две шеренги, согласно номерам! Ещё один свист. Для верности. Кивоко медленно выдыхает через нос и закатывает глаза. Вот же громкий... Ты что, стадо гусей перегоняешь? Она не спорит. Просто идёт туда, куда велит номер. Не в самую глушь, но и не в центр. Почти у выхода. Нормально. Если что — встать и выйти будет проще. Перед ней — двойное сиденье. И, конечно же, там он. Взрывной. Спина напряжённая, плечи расправлены так, будто он и автобус готов победить. Рядом с ним девчонка с наушниками, фиолетовые пряди, взгляд в окно. Джиро, — всплывает где-то в голове. Кажется. Впрочем, плевать. Кивоко садится, не глядя на них. Просто — вниз, на сиденье. Ремень поправить. Спина к стеклу. Она достаёт свои наушники. Старые, потёртые, но надёжные. Надевает. Мир сразу становится тише — не полностью, но достаточно. Щелчок. Рок. Глухой, тяжёлый, с басом, который давит не на уши — на грудь. Как надо. Как всегда. Спасибо, Сэйдзи. Ритм ровный. Гитара хрипит. Барабаны отбивают что-то знакомое. Мысли выстраиваются в линию. Кивоко откидывается назад, прикрывает глаза. Плевать на очкастого со свистком. Плевать на взрывного впереди. Плевать, куда они едут. Автобус трогается. Музыка держит. Этого пока достаточно. Дорога тянется, асфальт мелькает за окном. Голоса одноклассников — как фон. Размытые. Неважные. Кивоко сидит, прислонившись виском к стеклу. Музыка в ушах глушит почти всё, но не до конца. Какие-то слова всё равно пробиваются — обрывками, как через воду. — ...Мидория... Она не сразу реагирует. Просто имя. Много имён. — ...да? — зелёный. Слишком быстро. Слишком громко, как всегда, когда волнуется. Кивоко чуть приоткрывает глаза. — Твоя причуда... — голос Цую. Спокойный. — Она прямо как у Всемогущего. Музыка на секунду кажется тише. — Чего?! — Мидория давится словами. — Ты так думаешь? Но я не... я... как бы... — Погоди, Цу, — вклинивается Киришима. — Но ведь Всемогущий не ранит себя, когда дерётся... Дальше Кивоко уже не слушает. Даже не потому, что не интересно. Просто мысль зацепилась — и потянула за собой всё остальное. Прямо как у Всемогущего. Она хмыкает. Без улыбки. Ну да. Конечно. Геройский символ. Мускулы. Удары, от которых воздух трескается. И зелёный, который ломает себе пальцы и руки будто они из стекла. Перед глазами всплывает совсем другой момент. Не автобус. Не класс. Голос. Тихий. Сдавленный. «Свою причуду... я получил от другого человека.» Кивоко моргает. Раз. Два. — Передали, — бормочет она, не размыкая губ. — Ну да. Конечно. Она смотрит в окно, на размытые здания. Как куртку. Как гитару. Как что-то, что можно взять и отдать. В животе что-то дёргается — не злость, не страх. Скорее раздражение. Липкое. Так не бывает. Причуда — это не вещь. Это ты. Твои нервы. Твоя боль. Твоя плата. Она со своей-то едва справляется. Каждый раз — как по лезвию. А тут... Передали. Она вспоминает лицо зелёного в тот момент. Не истеричное. Не сумасшедшее. Слишком собранное для бреда. Уверенно говорил, — думает она. — Слишком. И тут же — другой кусок. Взрывной. Его голос. Не как обычно. Не ор. «Он безпричудный.» Сказано не как оскорбление. Как факт. Кивоко медленно выдыхает. Значит, давно знакомы, — мысленно обращается она к Сэйдзи. — До Юэй. И если он скрывал... я его понимаю. Она чуть сильнее упирается лбом в стекло. Если за каждое использование платишь телом — учишься прятать. Её пальцы слегка ноют, будто отзываясь. Трещины молчат, но она их чувствует. Как старый перелом перед дождём. Но знаешь, что смешно? — продолжает она про себя. — Теперь всем кажется, что это «как у Всемогущего». Она фыркает тихо. Ага. Только без бессмертия. Без пафоса. Без фанфар. Автобус подпрыгивает на кочке. Музыка снова заполняет голову. Бас возвращает ритм. Передать причуду... — повторяет она мысленно. — Если это правда, то мир ещё ебанутее, чем я думала. В уголке губ дёргается что-то похожее на усмешку. Ну что скажешь, Сэйдзи? — тихо, почти шёпотом, внутри. — Бывает такое? Пауза. Естественная. Привычная. Она почти слышит его голос. Насмешливый. Спокойный. «Раз мир сломан — значит, возможно.» Мысль неприятная. Она от неё отмахивается. Ладно. Хватит. Она включает музыку громче. Бас давит в уши, вытесняет остальное. Не лезь. Не думай. Ты тут не за этим. Но мысль всё равно остаётся где-то сбоку. Не вывод. Не теория. Просто ощущение, что в Юэй что-то не так. И это «что-то» не ограничивается одним зелёным идиотом. Кивоко закрывает глаза. Ладно, — думает она устало. — Пусть это будет их геройская хрень. Музыка наконец начинает брать верх. Бас давит ровно, знакомо. Успокаивает. Но где-то глубоко, под шумом дороги, мысль остаётся. Если причуды можно «передавать»... ...то сколько ещё вещей в этом мире работают не так, как нам рассказывают? И это, почему-то, тревожит сильнее, чем должно.