Глава 22 “Все еще стоит”

Кивоко сидела на бетоне и не помнила, как села. Это было первое, что не понравилось. Не боль. Не пыль во рту. Не гул в ушах. А именно это. Она не помнила. Секунду назад перед ними была эта туша. Рванула вперёд — слишком быстро для такой махины. Кивоко даже вдохнуть нормально не успела. Потом — бетон под ладонями. Слева Взрывной тоже сидел на земле. Волосы взъерошены, плечи напряжены, глаза расширены ровно настолько, чтобы стало понятно: он тоже нихрена не понял. Отлично. Хоть не одна дура. — Качан! Голос Зелёного прорезал шум. Кивоко медленно подняла глаза. Мидория стоял чуть дальше. Сначала смотрел на Взрывного, будто мир сузился до одной точки. Потом взгляд сорвался в сторону — на неё. Глаза стали ещё шире. — Качан?.. Сайга?.. Он резко повернулся к той чёрной твари. Потом обратно к ним. — Вы уклонились? Круто! Кивоко моргнула. Уклонились? Ага. Она посмотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Перчатки в пыли. Под тканью всё ныло так, будто нервы решили вылезти наружу и лично спросить, какого хрена она опять ими пользуется. Если бы я уклонилась, я бы это помнила. Наверное. Хотелось бы так думать. — Завали, придурок, — выдал Взрывной. Тихо. Не совсем тихо, но не своим обычным ором, от которого стекло просит эвакуацию. Даже он не понял. Вот это уже было плохо. Кивоко сглотнула. Во рту сухо. В голове — шум. Не мысли даже. Каша. Туша рванула. Потом бетон. Между этим — пусто. Нормально. Просто кто-то вырезал кусок жизни, будто так и надо. Очень, блядь, учебная обстановка. — Тогда как?.. — Киришима смотрел то на них, то на место, где они стояли секунду назад. Кивоко тоже посмотрела. Пусто. Пыль. Сломанный бетон. И только потом Ледышка резко повернул голову в сторону металлического забора. Она проследила за его взглядом. Там стоял Всемогущий. В ограждении за его спиной зияла дыра. Такая, будто туда влетел не человек, а грузовик. Пыль ещё висела вокруг него серым облаком, медленно оседала на плечи, на волосы, на яркий костюм. Он стоял на ногах. Одна рука прижата к груди. Вторая поднята вертикально, кулак закрывает половину лица и часть другой руки. Плечи чуть дрожат. Кашель тяжёлый, неправильный. Кивоко смотрела и не сразу поняла. Потом поняла. Он успел. Он выдернул их с линии удара. Её и Взрывного. И сам принял удар. Пальцы сами вжались в бетон. Вот же хрень.. Взрывной вскочил первым. Резко, как будто сидеть на земле было личным оскорблением. Кивоко поднялась следом. Медленнее. Руки свободно свисали вдоль тела. Не потому что она так решила — просто поднять их нормально сейчас было бы отдельным видом пытки. Больно, блядь. Очень, но стоять можно. Значит, стоим. Все уставились на Всемогущего. — Всемогущий! — голос Мидории сорвался. Он дышал тяжело. Слишком тяжело для человека, которого на плакатах рисовали так, будто у него лёгкие из стали и воздуха не требуется. Всемогущий смотрел не на них, а на Ному и Рукастого. — У вас что... вообще ничего человеческого не осталось? Рукастый даже не дёрнулся. Стоял спокойно. Руки на лице, на шее, на теле. Чужие пальцы, мёртвые, белые. Чем дольше Кивоко на него смотрела, тем больше хотелось отвести взгляд. Не потому что страшно. Потому что мерзко. Как будто он сам себя носит не до конца. — Это было ради спасения моих товарищей, — сказал он спокойно. — Другого выбора не было. Он поднял руку. Палец указал в сторону группы. Кивоко напряглась раньше, чем поняла, куда именно он показывает. — Кстати. Немного ранее. Палец остановился... На Зелёном. — Вон тот непримечательный собирался ударить со всех сил, знаешь ли. Все посмотрели на Мидорию. Кивоко тоже. Зелёный вздрогнул. Лицо белое, глаза огромные, кулаки сжаты. На ногах уже держится плохо, но всё равно стоит. Конечно стоит. Куда же без этого геройского дерьма — Насилие во имя других просто замечательно, — продолжил Рукастый. — Разве не так, герой? Кивоко нахмурилась. Неприятная фраза. Не потому что глупая. Как раз наоборот. Потому что в ней было что-то такое, за что мысль цеплялась. Очень не вовремя. Ну да. Мир не мягкий и не пушистый. Удивительно, правда? Сейчас нам это расскажет псих с руками на лице. Лекция дня. Она скривилась. Отлично, Сайга. Ещё начни кивать ему для полноты картины. Рукастый развёл руки в стороны. — Знаешь, Всемогущий. Я разозлён на этот мир. Голос у него оставался ровным. Почти ленивым. От этого становилось хуже. — Мир разделяет одинаковое насильственное действие на геройское и злодейское. Решает тем самым, что хорошо, а что плохо. Кивоко молчала. Смотрела на него. На его пальцы. На то, как он почти не двигается, но всё вокруг почему-то становится грязнее. Слова цеплялись. Не целиком. Не так, чтобы она вдруг решила: «О, да, злодей прав». Нет. Я не идиотка. Но часть фразы оставалась под кожей, как заноза. Герой бьёт — аплодисменты. Злодей бьёт — ужас. А если результат один и тот же? Что тогда? Она тут же сжала зубы. Не туда. Не сейчас идиотка. Рукастый чуть наклонился корпусом вперёд. В голосе появилась насмешка. — Символ мира, да? Ты просто инструмент для подавления насилия. Он усмехнулся. — Насилие порождает лишь большее насилие. Мир узнает об этом, когда мы тебя убьём. Тишина после этого получилась странная. Не пустая. Злая. Всемогущий ответил не сразу. Но когда заговорил, голос был спокойный. Слишком спокойный для человека, которого только что впечатали в забор. — Это безумие. Он опустил руку чуть ниже. Взгляд стал жёстче. — В глазах таких, как ты, я вижу лишь холодный расчёт. Тебе просто нравится творить всё это зло. Пауза. Голос стал ниже. — Не так ли, лжец? Кивоко напряглась. Стояла между Взрывным и Зелёным и вдруг очень чётко поняла, что спина у неё открыта. Прекрасно. Площадка огромная, враги вокруг, руки болят, мозг пытается догнать события. Лучший день. Она снова посмотрела на Рукастого. Ному она хотя бы видела. Телепорта — уже поняла частично. А вот этот... Неизвестно. Что делает его причуда? Прикосновение? Давление? Что-то с руками? Должен ли он коснуться? Через перчатку? Через эти мёртвые лапы на себе? Слишком много вопросов. И ни одного , блядь нормального ответа. Ледышка оглядел их всех. — Трое против шести. Кивоко повернула голову. Тодороки говорил спокойно. Как всегда. Будто не стоял посреди нападения злодеев, а считал задачи на доске. — Качан уже обнаружил уязвимость туманного, — быстро сказал Мидория, поднимая кулаки. Кулаки. Серьёзно? Его ноги едва держат, а он снова готов лезть как идиот. Команда мечты. Киришима сжал кулаки. — Эти ребята безбашенные, но если мы прикроем Всемогущего... — Прикроем Всемогущего? Она поняла, что сказала это вслух, только когда все посмотрели на неё. Да твою же ж мать... Отлично. Кивоко медленно повернула голову к Киришиме. — Ты видел, что он сделал со Всемогущим? Она кивнула в сторону Ному. — Думаешь, мы можем что-то сделать этой машине для убийств? Киришима открыл рот. Но так и не нашел что сказать, закрыл. — Единственное полезное, что можно сделать, — продолжила она, — это обезвредить телепорта. Без него у них нет нормального отхода. Как уже говорил взрывной. Она перевела взгляд на телепорта. Тот был под контролем, но это выглядело слишком временно. Слишком хрупко. — Но лезть как идиоты на огромную тушу, которая только что размазала Всемогущего по забору... Она коротко выдохнула через нос. — Гениальный план. Почти как «взорвём проблему, а потом посмотрим». Бакуго резко покосился на неё. Кивоко даже не повернулась. Да, это было про тебя. Переживёшь. — Нет. Голос Всемогущего оборвал разговор. Все сразу посмотрели на него. Он выпрямил руку в их сторону. Не просто указал. Закрыл, как заслонкой. — Бегите. Никто не двинулся. Даже Мидория, который обычно реагировал на Всемогущего так, будто тот лично объяснял смысл жизни. Ледышка прищурился. — Вам бы пришлось туго, не вмешайся я чуть ранее. Верно? — Тогда была другая ситуация, юный Тодороки. Всемогущий говорил тяжело, но всё ещё ровно. Кивоко смотрела на его руку. На то, как она держится в воздухе. На кровь. На плечи. На то, как он снова закрывает их собой, будто это рефлекс. Будто даже думать не надо. Тело само. Вот это и бесило. Не жест. Не пафос. А именно то, что он делал это так, будто иначе нельзя. — Спасибо, — сказал Всемогущий. Он сжал кулак. — Но теперь всё хорошо. Хорошо? Кивоко посмотрела на дыру в заборе. Потом на кровь, на Ному, на Рукастого. Ну да. Все просто охуено. — Просто смотрите, как профессионал выложится на полную. Он поднял большой палец. Знакомый жест. Слишком знакомый, Кивоко ощутила, как внутри что-то неприятно дёрнулось. Не благодарность. Не восхищение. Не надо придумывать красивую хрень. Просто... Он стоял. Едва дышал, кашлял, истекал кровью — и всё равно стоял между ними и тем, что могло их убить. Это было глупо. До ужаса. Нерационально. Самоубийственно. И почему-то от этого становилось тяжелее смотреть. Идиот. Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Не от страха. От перегруза. Конечно. У всех тут свои способы ломаться. — Всемогущий! — Мидория сделал шаг вперёд. — Ты истекаешь кровью! И к тому же время... Он резко остановился. Слишком резко. Как человек, который только что сказал лишнее. Кивоко подняла голову. Время? Опять? Перед глазами на секунду всплыл Тринадцатый. Обрывки: Много геройствовал... Время... Комната отдыха... Тогда она не зацепилась. Было не до этого. Дым, злодеи, паника. Всё смешалось. А теперь слово встало прямо в центр. Какое ещё время? Что за чёртов таймер? Всемогущий ничего не ответил. Только отвернулся к злодеям. Слишком быстро. Ну конечно. Очень не подозрительно. Прямо вообще. Он поднял большой палец вверх. Будто этого достаточно. Будто кровь можно закрыть улыбкой, а вопрос — жестом. Кивоко сжала челюсть. Ненавижу, когда взрослые делают вид, что всё под контролем. Особенно когда оно очевидно нихуя не под контролем. Рукастый вздохнул. — Ному. Чёрный Туман. Ному выпрямился. Телепорт чуть сдвинулся. Кивоко напряглась сразу. Воздух рядом с пальцами тонко дрогнул. Не сейчас. Только попробуй телепорт. — Возьмите его, — сказал Рукастый. Потом повернул голову к ним. К группе. Кивоко почувствовала, как холодно стало в животе. — А я разберусь с молокососами. Молокососами? Кивоко смотрела именно на него. Не на Ному. Не на телепорта. На Рукастого. Ному понятен хотя бы как проблема: огромный, быстрый, регенерирует, бьёт как катастрофа с ногами. Телепорт понятен частично: пространство, разрывы, сшивание, уязвимое тело. А этот — нет. И это хуже. Она не знала, как он убивает. Не знала, нужно ли ему касание. Не знала, насколько быстро. Не знала, кого он выберет первым. И вот это было настоящее дерьмо. Не пафос. Не монолог. Не «мир узнает». А отсутствие данных. — Давай покончим с этим, — сказал Рукастый. Он сделал шаг. — И вернёмся домой. Кивоко медленно сжала пальцы. Боль ударила сразу. Хорошо. Хоть что-то понятное за сегодня Она чуть согнула плечи, готовясь двигаться, хотя тело явно было против этой идеи. Прекрасно, Сайга. Сидела бы сейчас в «Йоихо». Мыла чашки. Ругалась на чайник. Нет же. Пошла в школу героев. Теперь стоишь между психом с руками, тварью с мозгами наружу и Символом мира, который истекает кровью и делает вид, что всё нормально. Она коротко выдохнула. Ну что. Плюс ультра, мать вашу. Рукастый срывается первым. Слишком низко, слишком быстро, с этим жутким наклоном вперёд, будто тело тащит за собой ненависть. Пальцы вытянуты, ладонь раскрыта. Он бежит прямо на них. Кивоко вскидывает руки. Боль сразу отвечает — от запястий к локтям, тонкая, горячая, злая. Предплечья словно прошивают иглами изнутри. Она стискивает зубы, цепляя взглядом пол перед рукастым. Трещина под ногами. Не по телу. Сбить. Отрезать траекторию. Воздух вокруг ладоней дрожит. Давай. Ещё раз. Только один раз... блять. — Эй, — рядом Киришима напряжённо подаётся вперёд. — Нам всё-таки стоит вмешаться?.. Кивоко не отвечает. Не успевает. Потому что в то же мгновение Всемогущий срывается с места. А Ному — навстречу ему. Они сталкиваются в центре. Кулак в кулак. Удар выходит таким, что мир будто на секунду складывается внутрь себя. Сначала — давление. Глухое, огромное, невозможное. Потом звук. Грохот, от которого грудная клетка сжимается, зубы ударяются друг о друга, а воздух срывается с места и катится волной во все стороны. Рукастого отбрасывает назад. Он летит боком, скользит по полу, но успевает извернуться и приземлиться на ноги, одной рукой врезаясь в землю. Пальцы царапают бетон. Кивоко тоже шатает. Она пытается удержаться, но ноги не слушаются. Руки подняты перед лицом, ладони раскрыты, хотя трещина уже сорвалась и пропала, не успев оформиться. Боль кусает сильнее. Перед глазами на миг белеет. Блять. Держись. Её почти сносит назад, но Киришима хватает её за плечо и тянет вниз, ближе к полу. Сам вцепляется пальцами в обломок бетона, напрягается всем телом. — Держись! — выдыхает он сквозь зубы. Кивоко садится почти на корточки, упираясь одной рукой в пол. Вторая дрожит перед грудью. Она хотела бы сказать, что он мешает. Что она сама. Что не надо её держать. Но волна воздуха снова бьёт по лицу. И она молчит. Потому что смотрит вперёд, на Всемогущего, на Ному. Они стоят друг напротив друга после столкновения, будто два куска одной катастрофы, которые ещё не решили, кто кого раздавит первым. Рубашка Всемогущего уже не белая. На боку расползается красное пятно. Большое. Тёмное. Слишком живое. Он ранен. Мысль простая. Неприятная. Он был ранен ещё до этого. Рукастый поднимает голову. Его голос звучит раздражённо, почти капризно: — Эй. Я же тебе говорил. Его способность — поглощать удары. Всемогущий не отводит взгляда от Ному. — Именно. И бьёт. Прямо в грудь. Ному отвечает. Кулак в кулак. Грохот. Еще удар, еще и еще. Они начинают бить друг друга так быстро, что отдельные движения почти исчезают. Остаются только вспышки напряжённых мышц, рваные линии ударов и волны воздуха, которые накатывают одна за другой. Пол дрожит. Пыль взлетает. Обломки бетона прыгают по земле. Кивоко пригибается ниже. Плечо Киришимы рядом каменеет, его рука всё ещё держит её, будто он даже не думает отпускать. Отпусти, красный. Я не стеклянная. Но пальцы не разжимаются, чтобы оттолкнуть его. Ноги ватные. Руки болят. И воздух каждый раз врезается в неё так, будто кто-то бьёт открытой ладонью по всему телу. Зелёный неподалёку сидит на корточках, закрывая лицо рукой. — В рукопашную пошёл?! — голос у него срывается. Киришима, сам едва удерживаясь, смотрит на бой широко раскрытыми глазами. — Вот это да... Кивоко слышит их, но будто через толщу воды. Всё внимание — там. На Всемогущем. На том, как он бьёт. На том, как Ному принимает удар за ударом. На том, как человек в крови продолжает наступать. — Твоя причуда поглощает удары! — голос Всемогущего гремит сквозь грохот. — Но не аннулирует их! Удар. — Значит, у неё есть предел! Удар. — Если ты выдерживаешь сто процентов... Удар. — Тогда я вложу больше! Удары сыплются быстрее. Сильнее. Грязнее. Ному внезапно попадает ему в бок. Прямо туда, в красное пятно на рубашке. Кивоко видит, как кулак врезается в рану. Видит, как ткань тянется, как тело Всемогущего должно было согнуться. Должно было остановиться. Хотя бы дрогнуть. Он не дрогнул. Даже на миг. Он просто ударил снова. Что за человек вообще так дерётся?.. Кивоко морщит лоб. Вопрос выходит слишком честным. Слишком чужим. Она тут же хочет оттолкнуть его. Геройская дурь. Вот и всё. Но взгляд остаётся на нём. На крови у рта. На напряжении в плечах. На том, как он заставляет собственное тело идти дальше, когда тело уже явно против. Так нельзя. Любой человек остановился бы. Любой... Руки бы отказали. Ноги бы подкосились. Воздух бы кончился. Боль бы забрала всё внимание и заставила хотя бы отступить. А он наступает... Ному медленно сдаёт назад. Сначала почти незаметно. Полшага. Потом ещё. Его пятки скользят по разбитому бетону. Он всё ещё отвечает ударами, всё ещё встречает кулак кулаком, но Всемогущий давит. Не даёт пространства. Не даёт времени. Не даёт восстановиться. Он не просто сильнее. Кивоко чувствует, как внутри что-то неприятно двигается. Он делает себя сильнее. От этой мысли становится злее, чем должно. Нет. Она сжимает пальцы. Боль вспыхивает сразу, послушная и понятная. Вот это нормально. Вот это ясно. Болит — значит, есть предел. А перед ней кто-то этот предел просто игнорирует. И это раздражает. Потому что она не может решить, тупость это или сила. Всемогущий вбивает удар левой прямо в грудь Ному. Звук выходит тяжёлый, глухой, будто молот ударил в камень. Ному отлетает назад. Всемогущий не даёт ему уйти. Прыжок. Ному бросается навстречу, и они снова сталкиваются уже в воздухе. Удары идут один за другим, слишком быстро для глаз. Воздух сворачивается вокруг них, пыль поднимается спиралью, бетон под ногами трещит от каждой новой волны. — Герой, — гремит Всемогущий, — всегда найдёт выход из трудного положения! Он хватает Ному и вбивает его в землю. Удар ломает пол вокруг. Трещины расходятся паутиной. Куски бетона взлетают, будто их подбросило взрывом. Один обломок несётся прямо к ним, и Киришима разворачивается, закрывая плечом. Каменная кожа принимает удар с сухим треском. Кивоко застывает на мгновение. Перед глазами мелькает другая спина. Не сейчас. Она моргает резко. Не сейчас, блять. Всемогущий уже снова поднимает Ному ударом, будто тот ничего не весит. Останавливается сбоку, хватает его за руку, раскручивает и швыряет вниз с такой силой, что весь зал вздрагивает. Кивоко медленно выпрямляется. Не до конца. Ноги всё ещё дрожат. Руки всё ещё горят, но она встаёт. Не потому что может. Потому что не может смотреть снизу. Вот же пиздец. Мысль выходит сухой. Почти ровной. Но внутри уже не ровно. Внутри что-то смещается, как плита после глубокого разлома. Она смотрит на Всемогущего и не может отвести взгляд. Не от силы. От того, как он не останавливается. Ному подлетает немного над землёй после очередного удара. Всемогущий оказывается сбоку от него. Выпрямляется. На мгновение его силуэт кажется слишком большим для этого пространства. — Эй, злодей. Ному висит перед ним, искалеченный, но всё ещё целый. Всемогущий сжимает кулак. — Слышал когда-нибудь эти слова? Пыль зависает в воздухе. Шум проваливается куда-то вниз. Кивоко перестаёт дышать. — За пределы... Кулак уходит назад. — Плюс ультра! Удар. На этот раз мир не дрожит. Его выворачивает. Ному выгибается от силы удара, будто его сейчас разорвёт изнутри. Воздух срывается с места, ударная волна раскалывает пыль, купол ЮСДЖ трещит наверху и ломается рваной дырой. Ному вылетает вверх. Сквозь купол. В открытое синее небо. Его тело разрывает облака и исчезает так далеко, что несколько секунд кажется, будто этого существа здесь вообще никогда не было. Тишина приходит не сразу. Сначала ещё сыпется бетон. Потом оседает пыль. Потом кто-то шумно выдыхает. Кивоко понимает, что стоит. Они все стоят. Живые. Киришима рядом медленно распрямляется. — Мы что... в комикс попали? — выдыхает он. — Как будто никакого поглощения ударов и не было. Эта грубая сила просто поражает. Взрывной стоит чуть впереди. Плечи напряжены, ладони ещё дымятся, взгляд прикован к пролому в куполе. — Какая мощь... — произносит он почти сквозь зубы. — Значит, он был настолько быстр, что тот просто не успевал восстанавливаться. Кивоко молчит. Они смотрят на силу. Она смотрит на кровь. На красное пятно на белой рубашке. На плечи, которые держатся слишком прямо для человека, которого только что били в рану. На руку у груди. На дыхание, которое он прячет так хорошо, будто это тоже часть работы. Мидория рядом всё ещё смотрит не туда, куда все. Не в небо. Не в пролом купола. На Всемогущего. Грязный, дрожащий, со слезами на глазах и с улыбкой, которую Кивоко вообще не понимает. Чего ты улыбаешься?.. Она медленно переводит взгляд туда же. Пыль и дым ещё висят вокруг Всемогущего. Он выпрямляется. Медленно. Тяжело. Прикладывает руку к груди, к сердцу, будто проверяет, держится ли ещё. И говорит Мидории, не слишком громко, но достаточно, чтобы слова прорезали тишину: — Сейчас понадобилось больше трёхсот. Кивоко замирает. Трёхсот. Не один удар. Не десять. Не красивый финальный приём для толпы. Триста с лишним раз заставить тело двигаться дальше. Кивоко сглатывает. Горло почему-то сухое. Ну и что? Мысль выходит зло. Почти сразу. Ну выдержал. Ну победил. Символ Мира, всё такое. Поздравляем, фанфары, счастливые дети, плакаты на стенах. Но взгляд не отрывается. Вот что бесит. Она хочет посмотреть на дыру в куполе. На небо. На Ному, который улетел туда, где его уже не видно. На что угодно, только не на человека перед собой. Но всё равно смотрит на него. На кровь, на его чертову улыбку. На то, как он стоит, будто не имеет права упасть. Внутри всё ещё дрожат руки, ноги, ребра. Что-то глубже. Она смотрит на Всемогущего и впервые не может отмахнуться привычным словом. Геройская херня. Не получается. Не полностью. Больше трёхсот. Кивоко смотрит на свои пальцы и со всей силы их сжимает. Боль в руках тут же вспыхивает, знакомая, правильная. Хорошо. Вот это понятно. Боль — понятно. А это нет. Это и бесит сильнее всего. Потому что мысль вроде та же. Слова те же. А внутри они почему-то не цепляются. Как будто какая-то привычная защита не успела вовремя подняться и закрыть обзор. Кивоко морщится. Нет. Не надо. Не превращай это во что-то. Это нечего не меняет. Она отворачивается первой. Резко. Будто поймала себя на чём-то постыдном. Но картинка всё равно остаётся перед глазами. Красное на белом. Рука у сердца. Зелёный, который смотрит на него так, будто перед ним не просто сильный человек. И сам Всемогущий, который все еще стоит.