21. Письмо Эмили

Дорогая матушка! Как и обещала, пишу вам при первой же возможности. Конечно, я должна была написать раньше, но вы уж меня простите — все это время я пролежала в постели. Нет, не беспокойтесь, я не подхватила тропическую лихорадку, чахотку или чем вы там еще стращали меня перед отъездом. Просто оказывается, я не переношу плавания. Даже не представляю, как буду путешествовать дальше, ведь пока что это первый день, когда я хоть как-то сносно могу писать. У меня все еще немного дрожат руки, так что не удивляйтесь и не пугайтесь почерку. До этого я и головы от подушки оторвать не могла. Но теперь я просто не могу не написать вам, потому что кажется, мистер Адамс все же успел отправить папеньке письмо и боюсь, оно очень сильно его напугает. Но все по порядку. Я, как вы уже поняли, не была свидетельницей последних событий воочию, но мне все в подробностях и красках рассказывала Грейс, а у меня нет причин не верить ей. Поначалу все шло тихо и мирно, если не считать того, что некий военный, с которым Грейс совершенно случайно познакомилась еще по пути от тетушки Мейбл, мистер Паттерсон, оказался вовсе не простым шотландским офицером. Зовут его Реджинальд Эймс-Паттерсон, и он младший, незаконнорожденный, сын виконта Мелвилла. Отца он не знал, тот скончался. Сперва Реджинальд проживал с матерью в Эдинбурге, а затем, благодаря заботам нового виконта Мелвилла, поступил в Итон, блестяще его окончил, а по окончанию уехал в Вест-Индию. Так вышло, что и новый виконт Мелвилл вскоре скончался, и мистер Паттерсон вернулся в Шотландию разобраться с делами, и теперь возвращается обратно на службу. Он является атташе при генерал-губернаторе Хайдабарада. Конечно, он уговаривает Грейс и всех нас ехать в Индию, но кузина упорно сопротивляется и стоит на своем — вы ведь помните, что мы собирались посетить Египет: Саккару, древние захоронения и гробницы. А еще ведь есть моя мечта попасть на Крит и в Грецию, увидеть их открытые храмы и великолепные мраморные статуи… Насколько я поняла, бедная Грейс каждый день во время трапезы выдерживает бой, одна среди мужской части нашей экспедиции, если не считать Пэгги. А я ничем не могу ей помочь. Единственный, кто готов ехать куда угодно, лишь бы я поскорее поправилась — это мой милый Алекс. Он каждый день передает мне записки, полные беспокойства и надежды, что я скоро снова смогу наслаждаться свежим воздухом и нашей веселой компанией. Ах, я сама очень на это надеюсь. И доктор услышал от одного пассажира, что в местных портах продают снадобья, способные унять морскую болезнь. Я слезно просила его купить мне это лекарство. Кажется, он не очень доверяет местной медицине, но, видя, что от его лечения лучше мне не становится, обещал постараться найти на местном рынке что-то «более-менее подходящее для европейской мисс», как он выразился. Ох, матушка, мне так плохо, что я, кажется, готова даже на обряд Вуду, лишь бы уже выйти из каюты, подставить лицо солнцу, посидеть под навесом на палубе и вздохнуть чистый морской воздух. И все же, вернусь к мистеру Адамсу. С недавних пор он стал вести себя странно, а потом и вовсе его поведение было больше похоже на помешательство. Не буду расписывать в красках, как это пересказывала мне кузина, но он вначале начал заговариваться, нес полный бред о каком-то ситце и драгоценных камнях, а после и вовсе чуть не утопил Пэгги, решив, что это его последний почтовый голубь. Именно поэтому я и не знаю, отправил ли он свое последнее письмо перед тем, как напугать Грейс и чуть не отправить Пэгги за борт. Кажется, он сам не помнит толком, когда, кому и что писал. Все дело в том, что у мистера Адамса открылась старая рана, оставшаяся с Крымской войны. А вы же знаете, как он ненавидит обращаться к врачам. И дорогой наш мистер Адамс решил заняться самолечением. В чем оно заключалось? Все просто — он сам себе делал перевязки и принимал опиум. А жара и вино завершили начатое им дело. Но не волнуйтесь, он сейчас под надежным присмотром врача, принимает курс пенициллина. Грейс говорит, что он почти все время сидит под навесом на палубе и смотрит в синюю даль, не желая ни с кем обсуждать случившееся. Думаю, ему ужасно стыдно за свое поведение. Что вам еще рассказать? Кузина говорит, что кормят тут отменно, но очень часто подают рыбу. Я бы с удовольствием все попробовала, но мне становится плохо при одном только упоминании о еде, любой. Я едва нахожу в себе силы съесть что-то легкое. Каюты тут обставлены со вкусом, без излишеств, но вполне прилично. И главное — очень удобно, особенно для дальних путешествий. Я так и не успела осмотреть весь корабль, но Грейс утверждает, что он замечательный. Очень надеюсь, что в ближайшем порту мне все же приобретут лекарство, что оно мне поможет, и я смогу, наконец, осмотреть наше судно сверху донизу. Ах, матушка, это так обидно — болеть и не иметь возможности выйти из каюты, когда вокруг столько неизвестного, а интересные события происходят буквально каждый день. Клянусь, когда я сойду на берег, то не буду знать усталости, пока не удовлетворю свое любопытство и не обойду все ближайшие интересные места, все рынки, все храмы и раскопки, все музеи и древности! Но когда еще это будет? Матушка, кажется, следующая наша длительная остановка должна быть в Александрии. Я не уверена, но вы можете отправить мне ответное письмо туда. Если вдруг что-то изменится в маршруте и мы поплывем не туда, то из ближайшего порта я пришлю вам весточку с новостями, а письмо мы попросим переслать. Напишите мне все подробно: как поживает папенька (обязательно поцелуйте его за меня), как ваше здоровье и как там наш Люциус. Не скучает без меня? Я ужасно по нему соскучилась. Все же, как бы ни было интересно путешествовать, а дом и родных ничто и никто не может заменить. Мне стоило уехать из дому надолго, чтобы понять такую простую истину. С любовью, ваша Эмили.