Часть 2

***

      Детские песни — те самые, советские, как из детства, о котором врачи до сих пор вспоминали с улыбкой, — звучали изо всех углов подстанции. И, наверное, сейчас на работе не было ни одного взрослого, не закатывающего глаза и не мечтающего хотя бы о нескольких минутах тишины. Но, несмотря на то что шум и раздающийся повсюду смех, никто даже и подумать не мог сделать детям замечание или попросить убавить. Потому что это были их дети. Гриша, Глеб, Артём и Алинка. И Новый год этот был тоже для них.       Витя, вопреки всему своему ворчанию и попыткам отвертеться от детской компании маленьких начальников, среди которых была точная копия заведующей, сидел на соломенном паласе, увлеченно переставляя кубики конструктора и собирая мини-версию их родной подстанции. Напротив, подогнув под себя ноги, Таня плела косички Алине, впервые за этот суетливый вечер успокоившейся и замолчавшей. —Вам идёт. —мягко улыбнулась Вера Игоревна, проворачиваясь через правое плечо на тестовых родителей, которые, кажется, вжились в роль. —Я давно этому оболтусу говорю: пора. —хмыкнул Ломагин, касаясь плеча жены, и перевел взгляд на подросшего внука, который рядом с дядей Витей, под новогодними огоньками вдруг показался таким похожим на Леру.       А рядом с Артемом сидел ещё и Глеб. Ещё один ребёнок, оставшийся без матери. Без ещё одной его дочери — Райки. В груди врача что-то больно защемило, и он прерывисто вздохнул, заставляя себя вернуться в настоящее и снова улыбнуться, ведь сегодня был Новый год. Любимый праздник погибших дочерей. Вера, будто почувствовав, как тяжело и больно мужу, шагнула к нему ближе и прижалась плечом. Ломагин накрыл её ладонь своей и чуть сжал пальцы. Не чтобы успокоить, а чтобы убедиться, что она рядом, что сейчас, в этот шумный, живой вечер, он не один со своей памятью. —Дед, смотри! —пятилетний Артём поднял вверх башню из кубиков, неровную, явно по проекту дяди Вити, —Это гараж. —А вот тут сирена должна быть. — серьёзно добавил Глеб, аккуратно приставляя красный кубик.       Витя хмыкнул, но ничего не сказал, только поправил конструкцию, чтобы не завалилась. Он давно уже забыл про своё ворчание. В такие моменты оно всегда отступало детской уверенности, что взрослые могут всё, что мир в целом надёжен, а Новый год обязательно будет волшебным. —Мне кажется, или вам не хватает деталей для вашей подстанции? —усмехнулась Таня, закончив плести Алине косичку и затягивая тугой бантик на кончиках. —Им не хватает инстл… истр… —Алина, вскочив на ноги и с важным видом, будто была бригадиром строительной бригады, оценив масштаб работы своих новогодних коллег, расставила маленькие ручки в бока, но так и не смогла выговорить сложное слово. —Инструкции что ли? —подсказал ей Гриша, самый старший из детей. И Алина ему кивнула, словно изначально и имела ввиду именно это, а не просто пыталась повторить слово, услышанное от мамы.       Ломагин смотрел на них долго, не моргая. На уже взрослого мужчину Виктора Львовича, а не на неопытного Витю, который терпеливо объяснял, зачем гаражу нужны ворота. На его жену Таню, машинально поправлявшую Алине выбившуюся прядь. На внука, так похожего на Леру, что временами перехватывало дыхание. И на Глеба — серьёзного, собранного не по возрасту, но всё-таки ребёнка, который сейчас смеялся, запрокинув голову.

***

      Арефьева, оперевшись корпусом на подоконник и скрестив руки у груди, мельком бросила взгляд на настенные часы и недовольно вздохнула: время неумолимо приближалось к полуночи, а Дед Мороз со Снегурочкой так и не появлялись. Рядом с ней, переминаясь с ноги на ногу, стоял Руднев, кажется, также уставший ждать, но до сих пор не проронивший ни слова. Оба смотрели в направлении раздевалки, из которой, по их подсчетам, ещё минут пять назад должны были появиться Рыков и Соловьёва. —Нет, я всё-таки потороплю. —не выдержав, сказала Арефьева и, оторвав корпус от подоконника, уверено шагнула вперед, —Сколько можно возиться!       Но дойти до раздевалки она не успела. Дверь распахнулась прежде, чем Арефьева оказалась рядом с ней, и в теплом свете коридора появилась Вероника с красными щеками и кокошником, который то и дело норовил съехать, а под блёстками пряталась лёгкая, почти детская растерянность.       Она стояла неровно, слегка согнув колено, будто не до конца доверяла сапогам Снегурочки, которые были больше на полтора размера. Рука машинально придерживала край голубой шубки, и её выражение лица говорило за себя. —Как-то так. —обреченно вздохнув, Вероника развела руки в стороны и демонстративно покрутилась.       Арефьева окинула её быстрым профессиональным взглядом. Тем самым, которым обычно оценивают пациентов перед началом осмотра. А Максим, поравнявшись с брюнеткой, изогнул бровь, наверное, мысленно возвращаясь на очень много лет назад. В институт, а точнее — на одну из новогодних вечеринок. —Ты жива? —поправив очки, уточнила брюнетка. —Физически, да. Морально, под вопросом. —кивнула ей Вероника и, почувствовав, как старая, поношенная новогодняя шуба съезжает с плеч, поспешила натянуть её обратно.       Форма на докторе Соловьевой все еще сидела голубая, но уже не врачебная. Было в ней что-то абсурдное и детское, но, наверное, именно от этого такое значимое и теплое. Они — родители — делали это ради своих детей. —А Рыков? —сухо уточнила Арефьева. —Рыков в этом отсюда никуда не выйдет! —услышав голос жены из коридора, рявкнул Павел, но так и показался. —В чем «в этом»? —Ольга, толкнув с силой дверь, шагнула в раздевалку и замерла, внимательно оценивая внешний вид мужа, нервно поправляющего бороду перед зеркалом.       Красная шуба Деда Мороза сидела на нём тяжело и неловко, словно была чужой не только по размеру, но и по смыслу. Ткань слишком натягивалась в спине и, кажется, была готова треснуть. Белая искусственная борода топорщилась, цепляясь за ворот, и он раздражённо приглаживал её ладонями, будто надеялся придать ей хоть какую-то форму и достоинство. Колпак, сползший на бок, подчёркивал его упрямо сжатые губы и напряжённую линию челюсти. —В этом, Оля! —снова отдернув бороду и парик, Павел повернулся к брюнетке, —И не смотри на меня так, пожалуйста.       Ольга с головы до ног окинула мужа оценивающим взглядом и, кажется, так и не подобрав нужных слов, которые могли бы сейчас сказать все, что она думала, просто рассмеялась. И, конечно, Павел на это ещё сильнее нахмурился и шагнул к жене, выставляя между ними указательный палец, почти ткнув ей в грудь. —Что ты смеешься, я не понимаю? —этот его тон брюнетка знала очень хорошо. Что-то на грани крайнего недовольства и попыток смириться. Конечно, где-то очень глубоко в душе и ему было смешно, но он в жизни этого не покажет, пока рядом есть те, кто бы мог выглядеть так вместо него. —А что мне плакать? —положив ладонь на плечо, Арефьева поправила складку и успокаивающе погладила его по руке, —Рыков, нужно расширять масштабы своей личности. Начнешь с Деда Мороза. —Моя личность, Оля, вообще-то варьируется в рамках врача скорой помощи, —буркнул Павел, снова поворачиваясь к зеркалу, —а не сказочного персонажа с мешком подарков. —Сегодня персонаж. —спокойно, но начальственно отрезала Арефьева, —И, если хочешь знать, весьма убедительный. Детям понравится.       Из коридора донёсся негромкий смешок. Максим, прислонившись плечом к дверному косяку, наблюдал за сценой с откровенным любопытством, пока рядом, оперевшись на его руку, Вероника пыталась подложить в большие ботинки вату. —Паш, —со вздохом сказала Вероника, наконец выпрямляясь, —если тебе от этого станет легче, то я сейчас выгляжу как потерявшаяся Снегурочка из новосибирского ДК. Так что мы в равных условиях. —Ладно, —выдохнул Рыков после короткой паузы, —идем. Ради детей.