"Искусство подчинения"

«Троянский конь» — коварный подарок или обманный приём, который на самом деле несёт в себе вред и разрушение.

Три дня тишины. Одри училась, ходила на пары, пропадала в университетской библиотеке часами, а по ночам разбирала дело Стоуна. Но Малек даже в институте кажется не появлялся. Девушка ненароком замечала за собой, что ищет его глазами в толпе, чаще проходит мимо его кабинета, в надежде, что он из него выйдет. Но тишина. Сначала Одри искала, на второй день просто отмечала глазами, на третий она перестала даже пытаться, но отметила за собой, что скучает по разговорам с профессором. Вечером четверга, когда Лихт собиралась на ночную смену в библиотеку, она одевалась, разговаривая сама с собой, крутясь перед зеркалом. — Да ну его. — буркнула девушка, выбирая между черной и белой рубашкой. — тоже мне, нашелся… — в ее голосе слышалась обида на профессора, легкая пелена девичей ревности к времени, которое могло бы уйти на нее, а не на что-то еще. Она откидывает две белых рубашки и смотрит на черную, полупрозрачную с оборками, почти готическую. Берет ее и примеряет, оценивающе смотря на нее. Тату на левом предплечье хорошо виднеется. — Как загадка. — она прикусывает губу, поймав себя на мысли, что одевается так, чтобы понравится Малеку или, вероятно, даже попробовать соблазнить его. Она нервно смеется, откладывая рубашку, но не убирает ее, просто кладет на кровать. — я что, как другие студентки что ли? — она покусывает губу, улыбается, все пытается оправдаться перед самой собой. Снова берет эту рубашку, теперь уже не просто прикладывает ее к своему телу, а надевает и крутится перед зеркалом, положив руки на талию, приглаживая тонкую тканью. Полупрозрачный струйчатый шелк лишь дает намек на татуировку, что скрывает старые шрамы, она не показывает их полностью. — Нет. — шепчет, но в ее голосе нет убежденности. — Это не соблазн, это… провокация. — не смотря на свои слова она снова расстегивает рубашку, не решаясь. — Чтобы он посмотрел. Чтобы увидел. Не просто студентку, а… — девушка сбрасывает рубашку с плеч, оставаясь в одном белье. Смотрит на свою линию плеч, на ключицы, взгляд скользит к груди. — кого-то глубже, сложнее. — она поднимает руку и скользит пальцами от шеи, вниз, по краю кружева, еще ниже, останавливается около штанов. — Он же психолог. — сглатывает от внезапно накатившего возбуждения, от собственных действий и мыслей о профессоре. — Он должен понять. Должен захотеть понять, что за этим стоит. — ее губы искривляются в горькую, безрадостную улыбку, она снимает рубашку. — или просто посмотрит на грудь и отвернется, — почти обиженно бурчала Одри, будто он уже это сделал и задел ее своим пренебрежением. — ка на тех куриц с семинара. — она сама уловила в голосе ревность. — И тогда я точно буду знать, кто он най самом деле. — она все-таки снова надела ту рубашку, но с черной футболкой под ней. — козел или… — мысль она не закончила, в очередной раз покрутилась перед зеркалом, кивнула сама себе и вышла на работу.

***

Сидя на работе за разбором преступления, Одри кусает губы, что, кажется, уже вошло у нее в привычку. Она нервно одергивает край полупрозрачной рубашки, пытаясь прикрыть тату с шрамами, будто она может это сделать. Девушка чувствует себя голой, хотя и пытается подавлять эти мысли у себя в голову. — И зачем только напялила… — шепчет, смотря на себя, хмурясь. — выгляжу как дура. — она снова попыталась одернуть рукав рубашки. Дверь открылась с легким звоном колокольчика, Одри моментально подняла глаза, а сердце замерло в ожидании, хотя мозг сам кричал ей: «С чего бы это быть ему? Ты не приглашала его сюда. Ты не говорила, что ждешь. Он не будет приходить просто так» И это правда был не Малек. Высокий мужчина, вызывающе одет, с рубашкой, расстёгнутой до живота, а под ней сетчатая футболка. Он поправлял свои непослушные кудри, держа в руках большой томик по судебному праву. — Здрасьте. — его голос был веселым, возможно даже с нотой пьяного забвения. — Я тут книжку вам задолжал… — он подошел ближе к стойке и поднял глаза на Одри. — Вау. — он присвистнул. — я попал в фентези мир какого-то романа? Потому что я не могу объяснить, что за стойкой администрации делает такая прелесная вампирша. — он улыбнулся, подмигивая, положил книгу на стойку, но руки с нее не убрал. Одри подняла на него раздраженный взгляд. «Еще один. Только не сейчас. Только не это. Брысь отсюда!» Но ее лицо оставалось невозмутимым. — Пять фунтов, вы на долго задержали, можете оплатить здесь. — она указала на терминал и вытащила книгу из-под его пальцев, будто вырвав что-то, что принадлежало ей, а он так нагло украл. Такая собственническая злость по отношению к книге позабавила незн#акомца. — Вампирши здесь тщательно следят за порядком и списком книг — не унимался в какой-то степени он. — Давид. Приятно познакомится. — он протянул ей руку, но Одри не удосужила его даже взглядом, только зло цокнула, поправляя замятые листочки в книге. «Да уйди же ты наконец! Не видишь?! Я не тебя тут жду!» Мужчина кивнул сам себе, поджав губы, его взгляд скользнул по папке, которую она тут же закрыла, когда он вошел. «Дело Стоуна». Его глаза немного сужаются, он знает, что доступ к таким материалам ограничен, а еще он знает примерный круг лиц, которые могли бы получить к ним доступ, не включая его, конечно же. — Я был юристом в том деле. — он кивнул на папку. — защищал юр лицо отеля, который предоставлял Стоуну место. Интересно послушать? — она наклонился ближе, оперся рукой о столешницу, подпирая ей же лицо. Его взгляд скользил по девушке, не без тени желания, но не настаивающий. Он задержал взгляд на татуировке всего на пару секунд, а затем снова поднялся к лицу Одри, что зло сжимала губы и смотря на папку и пытаясь прикурыть ее рукой, будто сокровище. Однако он заметил в ее глазах блеск интереса. Она молчала, пыталась игнорировать, потому что понимала, если сейчас начнет говорить, сорвется и нахамит. Давид улыбнулся, наблюдая за ней. — студентка? — он отстранился, поправляя манжеты своей рубашки, выглядывающей из-под бордового твидового пиджака. Одри кивнула. — значит Мал дал тебе это дело. — он кивнул, складывая не сложный пазл. — что ж, если вдруг нужна будет консультация, надо будет спрятать труп или просто захочешь послушать всякие истории, в том числе и про Стоуна, за чашкой кофе. — он потянулся ко внутреннему карману пиджака. Одри наблюдала за ним и-под лобья, думая, что такой мужчина, одетый в достаточно дорогую одежду, должно быть сейчас достанет визитку чуть ли не из чистого золота. И Лихт уже знала, что это визитка моментально полетит в мусорку. Однако Давид достал просто стикер, где ручкой ранее был написан его номер. Желтая бумага была слегка помята, будто ее уже давали кому-то. — вот. — он невозмутимо, обольстительно улыбнулся, кладя «визитку» перед Одри и ушел, помахав ей на прощание. — не заскучай тут со своими убийцами! Он не предлагал какую-то помощь, по крайней мере открыто, он практически сразу отступил, когда увидел настроение Лихт, он просто наблюдал, делая в своей голове пометки и составляя пазлы скорее от скуки. Однако этот загадочный Давид дал ей свой номер. Девушка еще минут пять смотрела на этот стикер. Не призыв к действию, не яростный напор познакомится. Просто тихое напоминание о том, что он только что здесь был и завалил ее комплементами. Одри взяла в руки стикер с номером, аккуратно сложила его и сунула в сумку, на самое дно, где лежали скомканные чеки и сломанная ручка, чтобы лишний раз не мозолил глаза. «Если бы это была реально вычурная визитка, я бы ее выбросила!» Она пыталась успокоить саму себя. «Он знает Малека? Назвал его «Мал»… Может он может потом рассказать о нем?» Одри мотнула головой, отгоняя назойливые мысли и снова открыла папку с делом, пытаясь сосредоточится на работе, но мысли о том, что Малек так и не пришел, что ее «ритуал ожидания» прервали и о самом Давиде никуда не спешили уходить. Она громко выругалась и пошла за очередной порцией кофе.

***

В пятницу у Одри было целых две пары с Малеком и она была настроена решительно, выяснить что происходит, почему он ее игнорирует. Может на нее так подействовала злость на нежданного гостя в библиотеке, в любом случае она собиралась в университет как на войну. Красная помада, которая должна была бы придать ей уверенности, но выглядела на ней как-то глупо, по ее мнению. Рубашка, что намеренно была расстегнута на лишнюю пуговицу. Пары начинались в десять. Одри появилась без половины и устроилась на свое место в первом ряду, хотя всегда предпочитала третью парту — не так близко, чтобы на нее постоянно падал чужой взгляд, но достаточно, чтобы все слышать. Теперь она сидела прямо перед кафедрой, выпрямив спину, будто на собеседовании. Помада действительно смотрелась глупо — яркое, кричащее пятно на бледном, не выспавшемся лице после ночной смены на работе. Она чувствовала это всем своим нутром, отчего периодические прикусывала губы, стирая барьерный слой, и оттенок ложился неровно, заезжая на кожу. Она нервно перебирала в пальцах ручку, сжимала ее, снимала колпачок и снова надевала. Пока никого не было, она «примерялась». Подносила ручку к губам, пыталась принять позу пособлазнительнее, чего никогда не делала и это скорее выглядело нелепо, чем сексуально. Но она думала, что это может сработать, она думала, что будет дразнить его. Малек вошел ровно в десять. Не взглянул на нее. Не заметил ни помады, ни расстегнутой пуговицы. Девушка даже не пыталась принять ту «соблазнительную» позу, которую считала самой удачной из всех, которые она перепробовала. Он начал лекцию о психопатии в корпоративной среде голосом, лишенным каких-либо интонаций, будто читал техническую инструкцию. Одри пыталась ловить его взгляд. Кивала на каждое его слово, даже на самые очевидные тезисы. Делала вид, что усердно конспектирует, но в блокноте выводила не факты, а одно и то же: «Я недостаточно красива для тебя?! Посмотри. Посмотри на меня. ПОСМОТРИ». На пятнадцатой минуте она не выдержала и задала вопрос. Не по теме, а уточняющий, притянутый за уши, просто чтобы заставить его обратиться к ней. — Профессор Синнер, а если психопат осознает свои действия как… эстетический акт? Это меняет диагностические критерии? — вопрос был претенциозен и пуст. Раньше она такое никогда бы не спросила, она всегда копала глубже, в суть, но сейчас она не слушала и куска лекции, погруженная в свои мысли и попытки как можно соблазнительнее облизать губы, забыв о помаде и стирая ее полосами еще больше. Малек на секунду остановился. Его взгляд скользнул по ней. Не по глазам, а по тому самому расстегнутому вырезу, по алой помаде. В его глазах не мелькнуло ни интереса, ни даже раздражения. Только быстрое, клиническое сканирование и… скука. Та самая скука, с который он смотрел на Лесли. — Мисс Лихт, — его голос звучал устало, как будто он в очередной раз объяснял ребенку почему трава зеленая, а небо голубое. — мы говорим о диагностике по DSM, а не о постмодернистских интерпретациях. Сохраните философские изыски для кафедры культурологии. Следующий слайд. Он отвернулся. Физически. И продолжил лекцию. Одри сглотнула. Для нее это было хуже крика. Ее щеки запылали от стыда. Она почувствовала, как краснеет не только лицо, но и шея под этой дурацкой рубашкой, как горят ее уши и этот жар переходит куда-то в волосы, на макушку, создавая неприятное покалывания, будто она потеет прямо сейчас под палящим солнцем. Ее дрожащая рука потянулась к рубашке, чтобы застегнуть ее, но она одернула ее, приняв решение попробовать позже еще раз. Она мелко дрожала не от холода, а от унизительного осознания: она провалилась. Еще и перед всей группой. Она слышала смешки Лесли со своей подругой, которая поправляла свой идеальный макияж, который на ее румяном лице выглядел органично, в отличие от лица Одри. Она провалилась как объект его внимания, она встала на один уровень с теми курицами, которых сама призирала, но Лихт этого не понимала. Она с досадой понимала, что стала для него не более, чем фоновым шумом. На перемене она не выдержала и подошла к его столу, пока он собирал бумаги. Ее голос прозвучал неестественно громко и натянуто, заставляя несколько учеников обернутся и даже остановится с улыбками в предчувствии шоу. Она не замечала. Одри хотела вернуть его внимание, напомнить о себе, возможно даже заявить практически при всех, что, между прочим, они работают вместе. — Профессор Синнер, мне нужно обсудить мои тезисы по делу Стоуна. Когда вам будет удобно? — она почувствовала на своей спине смешки группы, но старалась стоять ровно из последних сил. В ней непонятно что заложило уверенность, что она победит, что он сейчас поймет какую ошибку совершил и все вернется на круги своя. Что она не просто так, не в пустую упомянула Стоуна. — Я вышлю вам список рекомендованных консультантов по электронной почте. Мое личное время сейчас полностью занято, извините. И он ушел. Обошел ее как мебель. Не задержался, не бросил колкости, не проиграл, не понял свою вину, которая четко стояла в сознании Одри и горела под знаком «пусть извиниться». Он просто исключил ее из своего поля зрения. Девушка прерывисто выдохнула, ее осанка треснула, она широко раскрыла глаза и смотрела в одну точку, пока слышала смешки за своей спиной. Вторая пара стала для нее адом. Она уже не пыталась его поймать, она забилась на самое отдалённое от него место, в самый дальний угол. И несмотря на то, что война между студентами за последние парты всегда велась ожесточенно и все сидели с кем придется, лишь бы сесть, особенно на парах вечно холодного и пугающего Синнера, с ней никто не сел. Она сидела, сгорбившись, чувствуя, как помада на ее губах — этот символ ее глупой, отчаянной попытки — тает и трескается вместе с ее достоинством. Она была точной копией всех тех, кого призирала: нарядная, напудренная, ждущая крохи внимания и не получающая даже этого.

***

После второй пары Малек сидя за своим столом смотрел в пустоту, сложив руки в замок перед лицом и приложив их к губам. Он молчал какое-то время, просто думая. Затем прикрыл глаза, сжимая пальцы сильнее. Раздражение, которое он прятал при студентах. Он выдохнул и с разочарованием написал в своем блокноте: «Объект О.Л. продемонстрировал полный регресс. Утренние сессии показали предсказуемое, жалкое зрелище: нанесение агрессивного косметического сигнала (алый пигмент на губах), провокационное изменение дресс-кода, навязчивые попытки визуального контакта и интеллектуально пустые реплики, маскирующиеся под вопросы.» Какое-то время он просто смотрел на свою почти клиническую запись. И добавил ниже уже карандашом, а не ручкой, как будто боялся признаться в этом самому себе, будто корил за такое поведение и себя и ее и всех вокруг. Как будто надеялся, что потом это все можно будет стереть: «Кажется я ошибся в первоначальной оценке глубины объекта. Вместо сложной, многослойной системы с уникальными защитными механизмами — банальная, нуждающаяся в валидации особь, стремящаяся встроиться в иерархию через примитивную сексуализацию. Паттерны ничем не отличаются от остального студенческого «стада». Разочарование. Интерес к объекту как к уникальному феномену угасает. Проект, возможно, близок к завершению. Требуется финальная запись для архива: «Триггеры сработали стандартно. Реакция — шаблонна. Объект не представляет дальнейшего интереса.» Остается лишь… техническое завершение кураторства над дипломом. Объект не оправдал ожиданий. Примечание: убрать папку по делу Стоуна из свободного доступа. Прекратить неформальные контакты.» Еще ниже, почти не касаясь бумаги карандашом он вывел аккуратное, мелкое, почти не видное «Идиот» И подчеркнул это слово коротко. Закрыл блокнот и снова уставился в од ну точку взглядом, снова сложив руки в замок перед собой.