"Проекция раздрожителя"

«Миф о Федре и её пасынке Ипполите» — древнегреческая трагедия о запретной страсти, клевете и мести.

Аудитория была наполнена привычным пред лекционным гомоном — шелест страниц, приглушенный смех, стук клавиатур. Одри сидела в третьем ряду, одна, но ее теперь это не сильно смущало. Она не брала с собой книгу, но теплое воспоминание о ней грело душу, заставляло щеки немного краснеть, а на губах расплываться мягкую улыбку. Против ее воли в голове расплывалось ощущение, что она правда важна для него. Малек вошел ровно в десять, безмолвной ледяной глыбой, разрезающей это море звуков. Его взгляд, холодный и сканирующий, скользнул по рядам, на долю секунды зацепившись за знакомую блондинистую голову на третьей парте. Она сидела с неестественно прямой спиной, в ее позе читалась смесь остаточной усталости и нового, хрупкого напряжения — ожидание. Малек медленно прошел по кабинету, качая головой, разминая шею, подошел к своему столу, опираясь на него одной рукой, а второй продолжая потирать шею. — Итак. — он снова осмотрел аудиторию, призывая к полной тишине в кабинете. — недавно я встретил в работе своего студента ссылку на одного интересного автора и решил ознакомиться с ним вкратце. — он обошел стол и оперся бедром о стол, скрести в руки на груди. — признаться, у меня уже был опыт работы с этим автором, так что я был удивлен, увидев его. Но не сказать, что приятно. — он коротко улыбнулся. — Так что мы сегодня отклонимся от программы. Разберем пример псевдонаучного мифотворчества в психологи, которое, к сожалению, до сих пор имеет вес в определенных… наивных кругах. Он не стал включать проектор. Просто прошел и уперся руками о кафедру, приняв позу судьи, выносящего приговор. — Это классический, до зубного скрежета избитый труд. «Мышление и речь» Льва Выготского. Русская классика. — он снисходительно усмехнулся. Произнес Малек имя с легким, ядовитым пренебрежением, будто сплевывал неприятный привкус. В аудитории воцарилась тишина. Несколько студентов переглянулись. Одри замерла, ее рука, поправлявшая ручку, остановилась в воздухе. — Его превозносят как революционера. На самом же деле, — Профессор Синнер сделал театральную паузу, обводя аудиторию взглядом, — перед нами типичный продукт совкового коллективистского миросозерцания, приправленный дурно понятным Гегелем. Все его учение о «Высших психических функциях» и «зоне ближайшего развития» — это не более чем красивая упаковка для банальной идеи: человек — это обезьяна, которую общество дрессирует. Никакой индивидуальности, никакой глубины. Только социальный конструкт. — Малек говорил четко, отточено, каждое слово било, как молоток по гвоздю и показывало, насколько профессор правда разбирался в теме и мог подтвердить каждый свой аргумент, что лишь больше выводило Лихт из колеи. — Это любимое чтиво для преподавателей, которые боятся сложности человеческой психики и предпочитают раскладывать ее по полочкам, как консервы в бомбоубежище. Он прошелся перед кафедрой, его тень удлиненная и черная металась по стене. — А его метод? «Культурно-исторический». — Синнер усмехнулся кратко и сухо. — Исторический анекдот. Попытка вывести законы мышления из изучения того, как дети играют в кубики. Это уровень дилетантского салона, а не серьезной науки. Те, кто всерьез опираются на Выготского в своих исследованиях, — он снова бросил общий взгляд, — либо ленивы, либо интеллектуально несостоятельны. Они ищут простые ответы в мире, где их нет. И находят лишь иллюзию понимания. Тишина в аудитории стала гнетущей. Слышно было, как где-то за окном проехала машина, как кашлянул студент на последнем ряду, как томно вздыхали девушки с первых парт, в надежде поймать взгляд профессора и задержать его на себе и на своем бюсте. Одри же не двигалась. Она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых сначала мелькнуло недоумение, затем холодное, нарастающее понимание. Розовые пятна стыда и горечи выступили на ее бледных щеках. Ее пальцы сжали ручку так, что пластик больно впился в кожу, но она даже не почувствовала. Малек видел это. Видел, как рушится этот хрупкий мостик, который он сам вчера построил. В его груди что-то остро и неприятно дрогнуло, но лицо оставалось каменной маской профессора-циника. — Так что если в ваших библиографиях, — заключил он, наконец садясь за стол и открывая ноутбук с безразличным видом, — я увижу ссылки на этого… теоретика песочницы, считайте, что вы автоматически претендуете на оценку не выше «удовлетворительно». Потому что это демонстрирует не умение думать, а умение бездумно повторять за учителем. А мне нужны мыслители, а не попугаи. — Малек в очередной раз обвел группу скучающий взглядом в очередной раз и начал лекцию по теме, которую они должны были проходить изначально. Он не посмотрел на Одри больше ни разу. Рассказывал лекцию своим обычным, даже слегка скучающим и монотонным голосом. По аудитории прошелся вздох облегчения, что это злостная тирада Синнера по поводу некомпетентности абсолютного большинства авторов научных трудов по психологии закончена. Кто-то хихикнул, кто-то пожал плечами, мол, «Синнер как всегда, понты корчит». Одри медленно, как будто в трансе записывала лекцию, даже особо не вникая в то, что пишет. Голова была забита совершенно другим. «Он сказал… сказал, что это бред… Но он же подарил, написал дарственную… как же так…» В горле встал ком, Одри прикрыла глаза на несколько секунд, стараясь выравнять свое дыхание. Рука как будто бы сама потянулась в сумку. Где-то там на самом дне она нащупала стикер, желтый и с немного небрежным почерком. Аккуратно достала его и разгладила. «Давид» и его номер. Она прикусила щеку изнутри, несколько особенно долгих секунд смотря на бумагу. А затем достала и телефон.

***

Одри ехала на свою смену в библиотеку с какой-то странной внутренней уверенностью, даже несмотря на то, что ее сильно пошатнула ситуация с Синнером. Она старалась об этом не думать, читая в метро какой-то роман и представляя себя его же главной героиней, где у нее бы небыло проблем с институтом, где она могла бы быть смелым рыцарем или прекрасной принцессой. Все-таки она всегда считала, что на работе ей как будто бы было легче. Она точно знала, что не встретит там никого из института, ей не придется оправдываться и она могла заняться тем, что ей особенно сильно нравилось.

***

Дверь в библиотеку открылась с мелодичным, но настойчивым звонком, впустив вместе с клубящимся холодным воздухом с улицы высокую мужскую фигуру. Давид, в темно-бордовом твидовом пиджаке наброшенном на плечи поверх черной водолазки, вошел неспеша, огладываясь, как хозяин, оценивающий новые владения. Его взгляд сразу же нашел Одри, которая успела ему написать с предложением встретится, его взгляд тут же вспыхнул весельем и некой заинтересованностью. — Небесные силы явно на моей стороне сегодня, — Его громкий, веселый голос заполнил пространство библиотеки, и он вразвалочку подошел к стойке, облокотившись на нее, нагло рассматривая девушку. — и что же такого случилось, что ты написала мне? Я почувствовал в твоем тексте беспокойство, — Давид хмыкнул. — уж прости, не могу не придавать скрытый смысл и интонацию каждой буковке, напечатанной этими милыми ручками. — он сощурился, но тут же поднял руки в жесте сдачи, видя, что девушке этот легкий флирт особого удовольствия не приносит, видимо она правда была чем-то обеспокоена. — Кхм… так вот. — он убрал с лица свою самодовольную улыбку и остался более-менее серьезным. — я весь во внимании. Что случилось? Девушка помолчала несколько секунд, собираясь с мыслями, она не знала как подступиться к правда волнующей ее теме, так что сначала решила прокашляться, и набрав в легкие побольше воздуха, выпалила на одном дыхании. — Ты упоминал, что знаком с профессором Синнером, можешь рассказать мне о нем побольше, боюсь, что у него на меня какие-то определенные виды, о которых я не знаю, и все это может закончится плохо. — она зажмурилась, будто ожидая удара. Только пока не понятно какого, то ли физического, то ли информативного. Давид замер на секунду, его брови медленно поползли вверх. Легкая, игривая улыбка снова появилась на его лице, но в глазах мелькнул острый, заинтересованный блеск, он прищурился. — О-хо-хо, — протянул Давид практически восхищенно. — прямо в сердце темы. Мал и его «виды» … Это целая вселенная, милая. — он оглянулся по сторонам, будто проверяя, нет ли кого, кто мог бы подслушать их разговор, затем наклонился через стойку чуть ближе, до носа Одри долетел запах приторного парфюма мужчины. — Синнер. Малек. Гений, циник и ходячая катастрофа для женских сердец, особенно студенческих. — он слегка наклонил голову, рассматривая девушку и практически развалился на стойке администрации. — Знакомы ли мы? Да, можно сказать. Учились в одном колледже. Он был тем самым парнем, который поселился в библиотеке. Стращшны-ы-ы-ы-й был… ужас. Только после выпуска, кажется на второй встрече выпускников, когда он появился в своем… новом амплуа, его даже не узнали сначала. Потом только поняли кто это и понеслась. Тогда-то он и понял, какой эффект может на девушек возыметь, а они же его не то чтобы интересовали. Его в принципе ничего, кроме книг не интересует. И тут он понял! — Давид театрально хлопнул в ладоши, как будто специально нагоняя напряжение, что Одри аж вздрогнула, смотря на него. — До него дошло, что на него девушки вешаются, а он может этим пользоваться. Разбирать их на кусочки как пазл. — Давид перекинулся за стойку и взял со стола Одри карандаш, крутя его между пальцев, его взгляд практически лениво переходил от девушки к карандашу и обратно. — я в свое время считал его практически иконой. Мы тогда еще общались. Ох и быстро же я передумал и сбежал от него. — он качнул головой. — кажется на второй девушке. Он ее превозносил, лелеял, а потом… — он резко отпустил карандаш и тот упал на стойку со стуком, который в полной тишине библиотеки казался оглушительным. — Так и получалось, что они привязывались, а потом, когда он добивался своего, просто… выкидывал их. — Давид нахмурился, внимательно рассматривая девушку. — я вот только понять не могу, почему ты… — он прикусил губу, сощурившись. — Он уже давно разобрал всех таких как ты. — его взгляд скользнул по ее шее, ниже, по рукам. — вот это я уже тебе объяснить не смогу. Да и себе в прочем. Это даже интересно. — он поднял руки в защитном жесте. — ох прости-прости! — Давид рассмеялся, сунул руку в свою сумку и достал небольшую конфетку. Положил ее рядом с рукой Одри. — как-то так. Больше я, наверное, тебе рассказать и не смогу, — он пожал плечами — просто не знаю. Но ты будь с ним осторожнее. — Давид кивнул на конфетку. — и съешь, если будет грустно. Глюкоза никогда не помешает. — он оттолкнулся от стойки и махнув ей рукой, скрылся между книжных полок библиотеку, оставляя Лихт один на один со своими мыслями. Одри смотрела на эту конфетку, осмысляя все, что только что услышала. Тяжело вздохнув, она взяла ее в руку, но не разворачивала, просто смотрела несколько особенно долгих секунд, а затем просто убрала ее в сумку. К тому желтому стикеру, как немая поддержка и при этом клеймо отрицания доверия, о котором мечтала Одри.

***

Смена тянулась вязкой, заставляющей думать и заниматься самокопанием массой. Одри, подперев рукой лицо, перевернула страницу книги, все равно пока что никого не было. Дверь звякнула, Лихт подняла скучающий взгляд на посетителя и замерла, раскрыв рот. «Малек. Что он здесь делает?! Я же не накрашена! Подождите, а разве он когда-то здесь вообще появлялся?!» Паника мгновенно заглушила ее, она села поровнее, поправляя рубашку, но в голове как вспышка всплыл разговор с Давидом. Она опустила взгляд в компьютер и демонстративно не смотрела на преподавателя. Тем более, что обида за сегодняшнюю лекцию все еще горела в ней. Дверь закрылась за ним с тихим, но четким щелчком. Холодный воздух улицы еще витал вокруг его темного пальто, смешиваясь с затхлым теплом библиотеки и запахом старой бумаги. Он стоял на пороге, неподвижный, как изваяние, его взгляд, тяжелый и неумолимый уже нашел ее за стойкой. В его появлении не было ничего случайного — только расчетливая, хищная целенаправленность. Он медленно снял перчатки, одну за другой, не сводя с нее глаз, даже когда она на него не смотрела. Он давил своим взглядом, практически вынуждал поднять взгляд в ответ. Звук кожи шуршащей о кожу, был громким в тишине. Затем снял пальто, перекинул его через руку. Под ним — темно-серый костюм, безупречный и строгий, но без галстука. Воротник рубашки был расстегнут. Его шаги по старому деревянному полу были глухими, размеренными. Он приближался к стойке, и с каждым шагом пространство вокруг будто сжималось, наполнялось напряжением. Одри все-таки подняла на него взгляд, потому что не смогла больше просто игнорировать то давление, которое он оказывал на нее просто взглядом — Профессор Синнер. — она вежливо, но холодно улыбнулась ему, улыбка не достигла ее глаз. — пришли за книгой? Я обязательно запишу, что вы возьмете, чтобы не оплошать потом перед вами на семинаре. — съязвила девушка, снова опуская взгляд в ноутбук. — Мисс Лихт. Я пришел поговорить. — его голос был тише обычного, в нем слышалась мягкая улыбка — Мы закрываемся через двадцать минут, столько действий вы не успеете. Выбирайте скорее книгу, пока еще есть время. — Одри демонстративно начала заполнять отчет в ноутбуке, намекая, что разговор между ними закончен. Однако, Малек отходить не собирался, хотя его улыбка спала с губ. — Я понимаю, что мой визит неожидан. И что после сегодняшнего утра у тебя есть все основания вышвырнуть меня отсюда, громко потребовав никогда больше не пересекать порог этого заведения, но Одри, — он намеренно говорил с ней на «ты» и обращался по имени. — Мои слова о Выготсоком были жестоки. Он остановился прямо перед стойкой, положил на нее сложенное пальто. Не садился. Просто стоял, глядя на нее сверху вниз, но без привычного высокомерия. Его поза была скорее… открытой. Уязвимой? Нет, не уязвимой. Но и не атакующей. — Несправедливы. И намеренно грубы, —он говорил медленно, взвешивая каждое слово, как будто признавался в чем-то постыдном. — Это была низкая, примитивная попытка… отдалиться. — Малек слегка наклонился. — ты особенная девушка, Одри. Я не знаю, что со мной происходит, когда я вижу тебя. Представь, что я ощущаю в такие моменты? Да и в принципе всегда, с того момента, когда увидел тебя впервые. — он понизил голос до доверительного шепота. — Мой хваленый анализ не работает на тебя… Он хотел было что-то сказать еще, но Одри остановила его, подняв руку. — Хватит. — она снова подняла глаза на Малека. — Кажется мы уже проходили нечто похожее. Вы превозносите меня, а дальше что? Снова разобьете все мои мечты очередным высказыванием? Мне не нужны эти американские горки, мистер Синнер, — она смотрела на него несколько особенно долгих секунд. Кажется это было сродни какому-то поединку между их взглядами. — Хорошо. — кивнул Малек, но не двинулся с места. — я не буду ждать твоего моментального понимания. И не буду давить. — он сощурился, — прежде чем затащить тебя в постель, я должен выудить твое прощение. — Синнер видел, как по ее лицу моментально разливается румянец, как она опускает взгляд. Она пыталась, в ее голосе звучала даже сталь, но Малек был, все же, слишком сильным противником. Тем более он точно знал чего хочет. «Чего?! В… в п-постель?!» Дыхание Одри сбилось на мгновение, она проморгалась, мельтеша взглядом по столу, в попытке за что-нибудь зацепиться. В голове как вспышка пронеслась мысль о его руках на ее теле. Она мотнула головой, отгоняя это наваждение. — Мистер Синнер, вы, вероятно, ошиблись. И вам пора. Мы закрываемся. — ее голос предательски дрогнул. — Конечно-конечно, Одри. — он забрал пальто и отступил на пару шагов от нее. — я подвезу тебя. Я настаиваю, уже поздно. — Нет. — ее голос был на удивление твердым. — я могу добраться домой самостоятельно, не смею вас задерживать. — она собирала вещи со стола и взяла ключи, чтобы закрыть за Малеком дверь на ключ. Синнер настаивать не собирался, он поднял руки в жесте капитуляции отходя к выходу спиной, а вскоре скрылся за дверьми.

***

Квартира в Челси поглотила его, как всгда — тишиной, теперь почему-то давящей, порядком и холодным светом от лампы на столе. Пиджак был брошен на спинку кресла, рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая бледную кожу и проступающие вены. Он сидел за ствоим столом, но не с виски. Перед ним лежал синий кожаный блокнот, открытый на чистой странице. Перо в его пальцах казалось непропорционально тяжелым. Он начал писать быстрым, четким, почти клиническим почерком. «Объект О.Л. Библиотека, 21:40. Прямая конфронтация после провокационной лекции. Объект Субъект демонстрирует активную оборонительную позицию: вербальная агрессия в виде сарказма, попытка игнорирования, использование формального обращения для создания дистанции. Одри обиделась. Субъект обиделся, не доверят, гневается. Достаточно показательная физическая реакция на сексуальный подтекст моих фраз. Значит барьер из страха и недоверия высок, но не непреодолим. Требуется более тонкий подход. Использовать ее перфекционизм и академический голод. Предложить не «секс», а «эксперимент» Где она — соисследователь. Где близость — методология. Где ее тело и реакции — данные. Это легитимизирует процесс в ее сознании, снимет моральные барьеры.» Он отложил ручку, откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. В тишине слышалось только тиканье настенных часов, монотонно погружающих Малека в глубины собственного сознания, чтобы понять, что он чувствует сейчас, почему пишет и зачеркивает, почему вообще думает об этом. Внутри бушевало нечто иное, не то, что он структурировал и выложил на бумагу, совершенно нет. Клинический отчет, скелет для научной работы, все это было странной ширмой. Проклятой, необходимой ширмой, за которой клокотала черная, липкая, не простительная для него лава. Сжав челюсти, он снова схватил ручку, но отбросил ее и поменял на карандаш. Он боялся писать следующее в свой блокнот чернилами, которые будет нельзя стереть. Этих мыслей, впившихся в его сознание ему было достаточно, и на бумаге он хотел иметь возможность их стереть в случае чего. «Твою мать. Она сказала «нет». И посмотрела на меня так, будто я грязь под ее ногами. А внутри у нее все дрожало. Я видел. Чувствовал на расстоянии. Она дрожала от гнева, боялась или просто хотела меня и не хотела говорить то, что сорвалось с ее губ? Этот трепет под кожей. Этот страх, смешанный с… с чем? С любопытством? С желанием? Я хотел ее там, за той дурацкой стойкой. Прижать к этим старым книгам, заставить замолчать этот ее ядовитый, умный рот чем-то другим, чем-то, что заставит ее подавиться, слезы брызнуть, но ее взгляд будет направлен на меня, полный обожания и немой покорности, с желанием. Чувствую ее запах до сих пор. Кофе. Шоколад. И что-то кисловатое — страх? Нервы? Ее кожа должна пахнуть так же, когда она потеет. Когда Я заставлю ее вспотеть. «Прежде чем затащить тебя в постель…» Идиот. Боже, какой же я идиот! Сорвалось. Совершенно точно сорвалось без предупреждения! Разве она хоть как-то теперь посмотрит на меня после это? Боже, как я хочу увидеть, как она будет смотреть на меня, когда будет подо мной, как она будет извиваться и хватать воздух ртом, как ее глаза потемнеют и наполняться чем-то практически первобытным, голодным…» Он с силой захлопнул блокнот и положил дрожащими пальцами карандаш, выравнивая его с практически педантичной точностью параллельно блокноту. Выдохнул через нос, чувствуя, как дыхание сбивается об одной только мысли о том, как ее лицо покраснело, даже не смотря на ее вечную болезненную бледность. — Черт. — он закрыл глаза рукой, растирая веки пальцами, хмурясь, пытаясь прийти в себя. — нужно… взять себя в руки. Нужно… — он не договорил, тяжело сглатывая и добавил еле слышным шепотом, скорее даже просто беззвучно шевеля губами. — чтобы в ее голове не было ни институтов, ни дипломов, ни мыслей о прошлом, только я. Только я.