Глава 7

Я проснулась от тихого голоса в своей голове. Он был легким, почти прозрачным, но достаточно отчетливым, чтобы я сразу поняла — это не случайный шум, не сон и не плод усталого воображения. Сначала я попыталась убедить себя, что это очередной странный сон. Такие приходили редко, и каждый раз я жадно ловила их, стараясь удержать хотя бы во сне ощущение спокойствия, которого мне всегда не хватало в этой камере, но голос звучал слишком реально. — Ксэрэль... — послышался знакомый шепот. Сердце резко и часто застучало под ребрами, перехватывая дыхание. Я замерла, не смея пошевелиться даже дыхание стало тяжелым. — Сарлес? — мысленно отозвалась я, сжимая в кулаках грубую ткань одеяла. — Это ты? — Да, это я, — ответил он. Его голос был усталым, но ровным. — Ты жив... — выдохнула я, чувствуя, как сжимается горло. — Я видела, как он... Губы пересохли. Слова застряли в горле, и я не смогла договорить. Вместо этого снова вспомнила ту картину: кровь, песок арены, его тело, израненное до предела. Привкус пепла в горле снова вернулся, будто всё произошло несколько минут назад. — Ничего страшного, Ксэрэль, — прозвучал его спокойный ответ. — Иза уже всё обработала. Царапины побаливают, но это пустяки. Не мучай себя, родная. От этих слов стало чуть легче дышать. Значит он не один, Иза заботится о нем. Я почувствовала его улыбку. Её невозможно было услышать или увидеть, но она была там, в интонации, в едва уловимой теплоте. От этого по коже побежали мурашки, а в глазах защипало. Я представила его взгляд — тот самый, редкий, мягкий, с оттенком тепла, которого я всегда ждала. — Мне Иза рассказала... о твоём бое, — тихо сказал он, и в голосе его не было дрожи, только тихая, разделяющая боль. — Да, — сорвалось у меня резко и сразу. — Это было так быстро... Я не хотела, понимаешь? Он смотрел на меня, а в глазах у него не было ненависти. Одно понимание. А я... я всё равно... — Знаю, — его мысленный шёпот обнял меня крепко и нежно. — Первая смерть на твоих руках — как рана, которая не затянется. Но она же — доказательство, что ты не очерствела. Что в тебе осталось то, чего нет у магистра и его победилей. Ты жива, Ксэрэль. Всё ещё жива и это главное. Его присутствие стало таять, растворяться в усталости. — Мне нужно отдохнуть, любимая. Прощай. — Не уходи... — мысленно потянулась я к нему, чувствуя, как накатывает пустота. — Я всегда рядом. Мы ещё поговорим, любимая. Обещаю. И связь оборвалась, но в груди осталось теплое эхо его присутствия, его улыбки, его взгляда. Я обняла себя руками, сжала плечи, будто пыталась удержать это тепло. Я медленно поднялась с жёсткого ложа. Тело отозвалось болью, слишком долго сидела неподвижно, слишком часто спала в неудобных позах. Цепи звякнули, и этот звук показался невероятно громким в ночной тишине. Я остановилась и прислушалась. Из коридора за дверью донеслись голоса стражников. Голоса глухо отражались от камня сначала я различала только интонации, потом слова стали вырисовываться. Они обсуждали ставки на предстоящие бои. Спорили о том, кто выстоит дольше, кто падёт первым. Один из них хрипло смеялся, другой отрывисто отвечал, явно не в настроении. Металлический скрежет оружия и тихий скрип кожаных ремней вплетались в их разговор. Всё это было слишком привычно. Я узнала их по голосу. Медленно подойдя к решетчатому окну, я увидела пустынную арену, поглощенную ночным мраком. Песок, еще недавно хранивший следы сегодняшних сражений, теперь лежал ровным серым полотном. Небо было ясным. Звёзды были яркими и далекими, смотреть на них было больно. Когда-то они были моими проводниками, я летала под ними, и каждая звезда была знакомым светом, но сейчас это было недосягаемостью для меня. О, как же я хотела снова обрести свой истинный облик! Чувствовать, как мощные крылья рассекают воздух, как ветер ласкает чешую, а пушистые облака принимают в свои объятия. Я зажмурилась и позволила памяти вернуться туда, где всё было по-другому. Перед глазами встала мама. Она спокойно показывала мне, как ловить восходящие потоки воздуха. Она всегда говорила терпеливо, никогда не злилась, даже если у меня ничего не выходило. А отец стоял чуть поодаль и смеялся, готовый подхватить меня, если я вдруг упаду. Их глаза сияли от гордости. Они были всегда рядом со мной, а я была частью их. Мои мысли вернулись к Сарлесу. Он был здесь давно, когда меня только привели, он уже был опытным бойцом, но тот ужасный шрам на его морде — подарок от Укераса в их первой схватке, об этом рассказывал мне сам Сарлес. Рассказывал как он тогда истекал кровью, но не издал ни звука. Как просто смотрел на Укераса с таким ледяным спокойствием. Внезапно внизу, на арене, вспыхнул факел. Я прильнула к решетке, стараясь не выдавать своего присутствия. В колеблющемся свете я узнала уверенную походку Силерима. Рядом с ним двигался другой мужской силуэт, незнакомый и скрытый тенью. Они о чем-то оживленно беседовали, но их слова не долетали до меня. О, будь я сейчас в своем облике, мой острый слух уловил бы каждое слово! Но в человеческом теле я была слепа и глуха. Силерим что-то сказал, его спутник кивнул и растворился во тьме. Магистр остался стоять один посреди песка, его одинокая фигура казалась маленькой и одновременно огромной под звездным небом. Он медленно повернул голову, и его взгляд скользнул по стенам, где располагались наши камеры. Я резко отпрянула от окна, вжавшись в холодную стену, сердце бешено колотясь. Силерим не должен был меня видеть. Даже здесь, в относительной безопасности своей клетки, я чувствовала себя беззащитной под его пронзительным взглядом. *** Сарлес лежал на жестком сенном ложе, закрыв глаза, но сон никак не шел. В углу стояла миска с мясом — жирная, парная утка, награда за то, что выжил. Запах жира смешивался с затхлым воздухом камеры, вызывая тошноту. Он не притронулся к еде. Горло сжимал ком, и каждый глоток казался предательством — как будто он принимает плату за свое поражение. Мысли его, путаные и тяжелые, всегда возвращались к ней. К Ксэрэль. Он ловил в памяти звук ее голоса из прошедшего разговора с ней, пытаясь удержать его среди гула собственной боли. Оно наполнило грудь теплом и чем-то другим — живым, заставившим сердце сделать один болезненный и ясный толчок. Он поднялся, игнорируя глухую боль, что отозвалась в каждом мускуле, но она была терпимой. Он подошел к решетчатому окну, вцепился пальцами в холодные прутья. Внизу лежала пустая, темная арена, усыпанная звездами. Когда-то он смотрел на такие же звезды, но тогда под ними было небо. Настоящее. А внизу — лес, а не песок, пропитанный кровью. Память, как всегда, услужливо подкинула обрывки того, что было. Не дом — его стерли в порошок, а запахи. Запах смолы и влажного мха и лица. Не магистр с его каменным взглядом, а другие. Отец и мать, братья и маленькая сестричка, которую он так и не успел научить летать. Их не забрали в плен, их просто убили на его глазах. Он пришел сюда не просто насильно, его притащили по обугленной земле, и единственной причиной, по которой он дышал, было то, что Силерим разглядел в его глазах ярость, а не страх. Ярость оказалась товаром. Сарлес попытался убить магистра всего раз. В первые дни, когда ненависть была свежей и необузданной, тогда он еще верил, что справедливость сильнее. Силерим даже не стал использовать магию. Он просто... остановил его. Одной рукой. И посмотрел с таким холодным, почти скучающим любопытством, словно наблюдал, как дерутся щенки. В тот день Сарлес понял, что сила магистра не в мышцах и не в заклинаниях. Она в чем-то другом в том, что он сломал всех, кто был сильнее. Его взгляд скользнул вверх, к «позолоченным клеткам». За решетками спали победители. Бывшие узники, те, кто кричал о свободе и мстил в тишине своих камер. Теперь они спали счастливыми, сытым сном преданных псов, что с ними происходило? Что Силерим с ними делал, что они начинали смотреть на него с обожанием? Они менялись не после десятка побед, они ломались в один миг и потом магистр улетал вместе с ними в глубокую ночь. Сарлес отвернулся от окна и грузно опустился на ложе. Колючая солома впивалась ему в спину, но эта боль была привычной, почти утешительной. Взгляд снова зацепился за потолок. Плесень расползалась по сырому камню чёрными прожилками. Тишина в камере была густой и звенящей, но сквозь неё он ловил другой звук — ровные, настойчивые удары собственного сердца. Он слушал этот стук. Медленно, под этот глухой, живой звук тяжёлое одеяло сна начало накрывать его.