Глава 9

Я стояла на арене в своем истинном облике. Тысячи взглядов давили на чешую, ощутимые почти физически. Воздух гудел от сдержанного гула толпы, пропитанный запахом пота, дешевого вина и жареного мяса. Я вжимала когти в песок и держала спину прямо. Крылья, расправленные за спиной, создавали иллюзию незыблемой уверенности, которую я сама не чувствовала. С оглушительным лязгом сдвинулись массивные железные ворота напротив. На песок ступил Укерас. Золотистая чешуя отсвечивала в свете факелов, каждый мускул на его мощном теле был отточен и опасен. С насмешливой грацией он поклонился толпе, эффектно расправляя свои переливчатые золотые крылья. Затем его глаза снова нашли меня, будто говоря: "Ты не победишь!" Мы сошлись в центре арены. Я чувствовала каждую песчинку под когтями, каждый взгляд, впивающийся в меня с трибун. — Бой начинается! — прозвучал магистр на всю арену. И как плотину сорвало рев толпы обрушая на арену, физически давя на барабанные перепонки. Воздух загустел от криков. — Крови! Крови! Крови! Этот скандирующий рев бил по нервам, заставляя сердце выскакивать из груди. Я вжала когти в песок, заставляя себя дышать ровно. Он был передо мной — Укерас. Я видела, как напрягаются мускулы на его плечах, как играет чешуя на боках. Он не бросился вперёд. Его золотые глаза, холодные и расчётливые, выискивали слабину. Он резко взмыл вверх. Мощные крылья взметнули тучи песка, ослепляя на мгновение. Он оказался надо мной, заслонив солнце, превратившись в падающую тень. Я отпрыгнула в сторону, перекатилась через плечо. Грохот. Его когти впились в песок там, где я только что стояла и ударная волна окатила меня градом пыли и мелких камней. — Быстрая, — прорычал он, поднимаясь. Песок струился с его чешуи. — Но скорости мало. Он пошёл на таран. Использовал свою массу, пытаясь прижать меня к стене, раздавить. Я отскакивала, чувствуя, как ветер от его тела обжигает бока. Сила была на его стороне, я не могла тягаться с ним в этом. Пока он разворачивался, я сделала выпад. Острый край крыла бритвой прошелся по перепонке его крыла. Он взревел — не столько от боли, сколько от унижения. Это была не серьёзная травма, но она вывела его из равновесия. Я петляла и уворачивалась. Мое дыхание стало прерывистым. Он не промахивался долго. Его коготь скользнул по моему плечу, сорвав чешую, у меня потемнело в глазах от вспышки жгучей боли. Тёплая кровь потекла по коже. Именно боль дала последний прилив ярости, когда он снова пошёл в атаку, я не стала уворачиваться, я присела и рванулаcь вперёд, под его брюхо. Мои когти впились в мягкую кожу у основания его передних лап. Он заревел, захлебываясь болью и бешенством. Пытался достать до меня, но я была уже позади. Используя его замешательство, я изо всех сил ударила хвостом по задней лапе, прямо в сустав. Раздался глухой, влажный хруст, не перелом, но что-то внутри сдало. Его рык сменился воплем, он попытался повернуться, но травмированная лапа подкосилась, он рухнул на бок, подняв облако пыли. Появился шанс. Я вскочила ему на грудь, прижав всей массой, приставила клыки к горлу, к уязвимому месту под чешуёй. Мои когти впились в его плечи, пригвоздив к земле, он дёрнулся, но я нажала сильнее и по его шее потекла тёмная кровь. В его глазах бушевала ярость, но сквозь неё пробивалось понимание. Он повержен. На арене воцарилась тишина. Давящая, оглушительная, её нарушало только наше тяжёлое, хриплое дыхание. Голос Силерима разрезал тишину, сухой и безразличный, но с ноткой удовлетворения. — Победа за Ксэрэль! Толпа взорвалась аплодисментами, свистом, рёвом, но до меня они доносились как шум за стеной. Меня отвели в другую сторону, не в мою старую камеру, а туда, где шиковали победители, мимо камер среднего яруса. Я почувствовала на себе их взгляды — уже не равнодушные, как раньше, а смешанные из зависти, страха и крошечной искры чего-то, что я когда-то видела в глазах Сарлеса. Надежды. Я механически приняла человеческий облик. Воздух здесь пах дорогими духами, жареным мясом и воском. Справа находился вход в спальню. Прямо напротив, во всю стену, зияло широкое решетчатое окно. Его прутья, отлитые из бледного жёлтого металла, при дневном свете отбрасывали на каменный пол яркие, чёткие блики. В глубине спальни стояла массивная кровать. Её застилала простыня из белого полотна, настолько гладкого, что на нём играл свет. По обе стороны от изголовья ниспадали тяжёлые занавеси из шелка, расшитые сложными узорами золотыми нитями. Само ложе и балдахин над ним были вырезаны из тёмного, почти чёрного дерева, отполированного до глянцевого блеска. Чуть левее, у стены, стоял длинный стол. Его поверхность из белой скатерти была заставлена блюдами: запечёнными птицами, свежими фруктами, кружками из темного металла. Ещё левее, в углу, стояло зеркало в резной раме. Оно было таким высоким, что отражало меня целиком. Я подошла к столу и мои пальцы сами сомкнулись на ломтике прохладного, бледного фрукта и я положила его в рот. Потом я подняла тяжёлый кубок и сделала глоток. Вино ударило в нос резким запахом граната, а затем обожгло горло едкой терпкостью. Я отвернулась от стола и опустилась на кровать. Ткань простыни была гладкой и прохладной под ладонями, я откинулась на подушки, и тело на мгновение утонуло в неестественной, чуждой мягкости, потом я повернулась на бок, и лёгкое движение правой руки тут же вызвало отклик — короткий, металлический лязг цепей. Я подняла запястье и разглядела её, не грубый, врезающийся в кожу обруч, а более тонкое, отполированное изделие. Длиннее прежней, её второй конец был прикреплен не к железному кольцу в сыром камне, а к ажурной, позолоченной решётке, вплетённой в спинку кровати. Я потянула за неё. Звенья звякнули, мягко скользя по металлу. Свободы хватало, чтобы встать, дойти до стола или до окна, но дойти до двери — нет. Победа не принесла радости, его триумф отдавался в груди пустотой, глухой, ноющей пустотой. Я смотрела на узорчатый потолок кровати и не чувствовала ничего, кроме тяжести, мне не нужны были эти стены, не нужна была эта победа. Мне нужна была свобода и...Сарлес.