Глава 10

Я лежала с закрытыми глазами, но сон никак не шёл. Сквозь веки я чувствовала, как меняется свет, я открыла глаза и уставилась в потолок. Магические светильники мерцали неровно и отблески на позолоте то вспыхивали ослепительно, то гасли, погружая рельеф в глубокую тень. Эти переливы были похожи на чьё-то тяжёлое, неровное дыхание. Я пыталась дышать в такт этому ритму, надеясь, что монотонность усыпит тревогу, но ничего не вышло. Воздух в покоях был густым и неподвижным. Сладковатый, удушливый аромат ночных цветов, принесённых мной из ванной, висел в пространстве, но он был лишь тонкой плёнкой, маскирующей истинный запах этого места — запах отполированного холодного камня, старой пыли и безраздельной, тотальной власти, что пропитывала каждый камень. Резкая полоса света упала на пол. Разрезая полумрак решетчатая дверь отворилась, без стука, без скрипа, без единого предупреждающего звука. Моё тело вздрогнуло с такой силой, что дрожь пробежала по самым кончикам пальцев, но я тут же вжала их в шелк простыни. Я не обернулась. Лишь медленно, с преувеличенной небрежностью, приподнялась на локотях, чувствуя, как прохладная ткань скользит по обнажённому плечу. В проёме, залитый светом факелов из коридора, стоял Силерим. Его тёмные одежды поглощали пламя, отчего лицо казалось выточенным из бледного мрамора. Но главным были его глаза. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, уже скользил по мне — от растрёпанных волос до тонкой ткани моего платья. Чёрный ажур на белом полотне, казалось, не скрывал меня, а лишь подчеркивал контуры для его всевидящего глаза. Он не просто разглядывал — он изучал, оценивал, фиксировал каждую деталь, каждый изгиб, каждую складку ткани, словно читая сквозь неё. — Неплохо выглядишь, — произнёс он. Его голос был ровным и холодным. — Очень даже...презентабельно. — Ваша лесть звучит как угроза, магистр, — ответила я, намеренно опуская взгляд. — Что вам нужно? Он лениво подошёл к столу, взял гроздь зелёного винограда. — Ты сегодня меня приятно удивила, — продолжил он, стоя возле стола и отправив в рот одну виноградину. — Укерас был моим лучшим клинком. Отточенным, смертоносным, дорогим. А ты...ты его сломала и сделала это с изяществом. Я был восхищён. — Восхищён? — я позволила себе горькую усмешку. — Или раздражён, что ваше идеальное оружие дало трещину? — Прагматичен, дорогая. Просто прагматичен. С завтрашнего дня, — его голос приобрёл металлический оттенок приказа, — твой режим изменится. Ты будешь тренироваться с моими личными стражниками. Они покажут тебе приёмы, которым не учат на арене. Приёмы не для зрелища, а для убийства. — Для убийства кого? — спросила я, чувствуя, как холодеет внутри. — Ваших врагов? Невинных людей? — Для убийства тех, кого я укажу, — он отрезал, и в его глазах мелькнуло нетерпение. — Ты будешь сражаться не с очередным скотом. Ты будешь убивать лучших. Тех, кто побеждал всегда, их немного, но тебе хватит, чтобы стать идеальной. Он разжал пальцы, и пустая виноградная ветка упала на белоснежную скатерть, оставляя мокрый след. Жест был настолько пренебрежительным, что по моей спине пробежали мурашки. — И ещё...с тебя снимут часть ограничивающих чар, цепи ослабнут, ты будешь учиться контролировать свою магию. Покажешь мне, на что действительно способна твоя...тьма, твоя ночь. На тренировках и в бою, если, конечно, не разучилась ей пользоваться в неволе, Укерас не удостоился такой чести. Ты — да, ты мне понравилась и в будущем ты станешь моим оружием для захвата Раны. — Нет, — вырвалось у меня, прежде чем я успела обдумать. Голос прозвучал тихо, но чётко, и от этого слова в роскошной комнате стало ещё тише. — Я не буду вашим орудием, я не буду убивать по вашему приказу. Силерим не рассердился, он лишь медленно, без резких движений, начал приближаться ко мне. — Нет? — он прошептал и в его шёпоте было больше угрозы, чем в крике. — Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты думаешь, эта комната, это платье — знак твоей свободы? Это новые цепи, Ксэрэль. Просто более удобные. Его взгляд скользнул по моему лицу, шее, остановился на открытом плече и его пальцы, сухие и горячие, коснулись моей кожи. Прикосновение было резким и чужеродным. — Не прикасайтесь ко мне! — я дёрнулась назад, но его рука сжала моё плечо с железной силой. — Ты будешь делать то, что я скажу, — его голос стал тихим и властным. — Потому что если нет...твой зелёный друг, Сарлес, умрёт медленно и мучительно на твоих глазах. Ты действительно готова пожертвовать им ради своей гордости? Сердце упало, он нашёл моё самое слабое место. — Вы...монстр, — выдохнула я, ненавидя себя за беззащитность. — Прагматик, — поправил он, наконец отпуская меня. — Завтра...— бросил он, уже отступая к двери, — будь готова. Тренировки будут жёсткими. Жёстче всего, что ты знала и помни о цене неповиновения. Дверь закрылась за ним беззвучно. Я осталась сидеть на кровати, не в силах пошевелиться. Пальцы сами сомкнулись на онемевшем плече, под которыми я чувствовала чёткий, горячий отпечаток его пальцев. Кожа горела, обещая вскоре проступить синевой, но эта боль была ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Где-то под рёбрами застыл тяжёлый, ледяной ком. Он мешал дышать, сжимая горло каждый раз, когда я пыталась сделать глубокий вдох. В нём смешались леденящий страх, беспомощная ярость и горечь отчаяния, такая едкая, что во рту стоял привкус железа. Он не просто предложил сделку, он методично, безжалостно показал мне моё истинное место во всей этой роскоши. Эта комната была не наградой — это была просто другая клетка, с позолоченными прутьями. Это платье — не дар, а лишь часть униформы, а цепи...цепи стали тяжёлыми, незримыми, сковывающие каждый мой шаг. Они стали втрое прочнее, потому что были выкованы не не только из металла, но и страхом. Из страха за того, кто был мне дороже собственной жизни. Я сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь этой острой, понятной болью заглушить ту, безысходную, что разливалась внутри, но у меня не вышло. Она была сильнее. Я медленно откинулась на спину, и взгляд снова зацепился за эти ненавистные золотые узоры. Теперь они казались не украшением, а решёткой, проступающей сквозь штукатурку. Каждый завиток, каждая линия — прутья невидимой, но оттого не менее прочной клетки. Я замерла, прислушиваясь. Тихий шелест шёлка о простыню, который ещё недавно казался признаком роскоши, теперь отдавался в ушах отчётливым, металлическим лязгом, не платье скользило по ткани, а кандалы волочились по каменному полу. Я закрыла глаза, но это только усилило звук. Он был повсюду — в каждом вздохе, в каждом ударе сердца, в самой тишине этой проклятой комнаты.