Глава 3: Соберись, Малфой

Ноябрь, 1995       Единственным плюсом пребывания в Инспекционной дружине был страх, вспыхивающий в глазах других учеников всякий раз, когда Драко подходил к ним со скептическим выражением лица. Минусов, конечно, хватало — Амбридж наделила их властью, да, но при этом ожидала, что они будут снабжать её интригующими отчётами о состоянии дел в школе, и если этого не происходило, она бывала крайне недовольна, — однако плюсы с лихвой перевешивали.       В основном же, в случае Драко, все недостатки меркли перед одним фактом: у него было больше власти, чем у старост. Больше власти, чем у чёртовой Гермионы Грейнджер.       Её заносчивый тон, с которым она одёргивала кого-то, всякий раз заставлял его кровь кипеть от злости, и всё же, стоило ему это услышать, как будто всё его тело начинало петь. Он всегда сравнивал любые чужие нотации с её. Остальные просто делали это не так хорошо, как она, что, разумеется, тоже приводило его в ярость.       Но он, без сомнения, справлялся с этим лучше. В самом деле он не отчитывал людей, как родитель, как это делала Грейнджер, — он высмеивал их за идиотизм. Иногда даже пугал. Это у него получалось хорошо, в основном потому, что люди сами всё для него упрощали. Все они были идиотами. Они всегда делали что-нибудь не так.       Однако единственная, кого ему действительно хотелось поставить на место, была Золотая Девочка — та, что, казалось, вообще никогда не нарушала правил, а если и нарушала, то делала это столь эффектно вместе со святым Поттером и Уизли, что старый дурак Дамблдор неизменно её за это награждал. Если Драко отчитывал её за это, всё неизбежно оборачивалось против него, когда её позже хвалили. Драко проигрывал в любом случае.       Он никогда не мог выиграть с Грейнджер. Она всегда была рядом, на шаг впереди, насмехаясь над ним своим превосходством. Если бы он смог поставить её на колени, если бы смог заставить её делать всё, что он захочет, у неё не осталось бы ничего, чем можно было бы его высмеивать. Тогда главным был бы он. Тогда он бы победил. Мерлин, как же ему нужно было победить её.       Он был не слишком горд, чтобы признать — хотя бы самому себе, — что несколько ночей подряд ошивался в библиотеке, лишь бы попытаться застать Грейнджер вне постели. Она любила читать, и хотя лично ему так и не удалось поймать её на месте, он знал из надёжных источников, что у Грейнджер была привычка задерживаться в библиотеке чуть дольше положенного.       Когда он заметил, как в нескольких рядах ниже мелькнули её лохматые каштановые волосы, его пульс участился. Он украдкой пошёл за ней, уселся с книгой перед собой так, чтобы видеть её издалека, наблюдать за ней, оставаясь незамеченным. Она, казалось, всегда чувствовала, если он был где-то поблизости; её большие карие глаза выглядели почти всеведущими всякий раз, когда взмывали вверх, выхватывая его в толпе, словно знали его самые сокровенные намерения.       У Грейнджер были завораживающие глаза. Он не мог этого отрицать. Когда свет падал на них под нужным углом, они отливали золотом — совсем как её волосы. Поначалу он и правда не считал её красивой: непослушные волосы, веснушки, торчащие зубы, светлая, поцелованная солнцем кожа; она была невысокой и раздражающей. Но когда она появилась на Святочном балу, она выглядела как сон. Даже зубы у неё были нормального размера. Он был совершенно ошеломлён, сбит с толку и, в каком-то смысле, напуган. После этого он больше никогда не смотрел на неё прежним взглядом, к своему отчаянию.        Гермиона Грейнджер была умной, яростной и, ко всему прочему, красивой — и она его ненавидела. Разумеется, ненавидела. Он не дал ей ни единой причины не делать этого, да и не был уверен, что вообще хотел бы. Она была грязнокровкой, лучшей подругой Шрамоголового и Уизела, занудной всезнайкой. И при этом именно она всплывала у него в голове всякий раз, когда он ощущал тоску или желание. Он списывал это на гормоны.       Он наблюдал за ней в библиотеке, пока часы медленно приближались к отбою. Грейнджер была полностью погружена в свои мысли, читая книгу о древних рунах и рукописях, и Драко знал, что, скорее всего, она застряла на переводе для завтрашнего занятия. Он никогда не хотел изучать Древние руны, но мать его заставила. Когда он понял, что Грейнджер тоже посещает этот предмет — ну разумеется, — у него появилась очень веская причина остаться. Но это было тяжело, особенно потому, что на каждом занятии он отчаянно желал лишь одного: чтобы профессор Бабблинг посадила его в пару с Грейнджер. Но она этого так ни разу и не сделала. А ведь если бы сделала, он сейчас сидел бы за тем столом, помогая Грейнджер с переводом и доказывая ей, что он не так уж плох.       У него зудели пальцы. Ему хотелось залезть ей в голову, узнать, что именно сейчас там происходит. Как она всё это складывала воедино? Как могла быть такой умной?       Когда она сосредотачивалась, уголок её рта всегда чуть дёргался особым образом, и Драко хотелось просто разгладить это выражение. Возможно, поцелуем.       Нет. Это было ниже его достоинства. Он не хотел целовать Грейнджер! Нет, он хотел поглотить её, зарыться пальцами в её волосы, а потом дёрнуть, услышать, как она вскрикнет от боли, вдохнуть её запах. Вот чего он хотел — но он никогда этого не получит. Это приводило его в ярость. Грейнджер никогда не заговорит с ним иначе как со злостью, не говоря уже о том, чтобы позволить ему прикоснуться к себе. Нет — в её глазах он был угрозой. Что ж, по крайней мере в роли угрозы он мог привлечь её внимание. Он был достаточно отчаян, чтобы считать, что любое внимание — это хорошее внимание.       Он взглянул на часы. Уже прошло тридцать минут с того момента, как все ученики должны были быть в постелях, и он едва осознал, что библиотека опустела. Они так глубоко ушли в учёбу, что мадам Пинс, возможно, даже не знала, что они всё ещё здесь.       Драко сжал челюсть и поднялся. Он провёл рукой по волосам, поправил галстук и изо всех сил постарался выглядеть невозмутимым, спокойным, самоуверенным, когда зашагал к ней.       — Ну и ну, что это у нас тут? — протянул он и с удовольствием заметил испуг в её ярких глазах, когда она подняла на него взгляд.       Она посмотрела на него как лань — широко распахнутыми, испуганными глазами. От этого ему стало… тепло.        — Я думал, ты знаешь, что в такой час не положено быть вне постели, Грейнджер, — сказал он низким голосом.       Сначала она выглядела пристыженной: щёки окрасились в самый прелестный розовый, прежде чем она поджала губы и выпрямилась на стуле.       — Ты тоже не в постели, Малфой.       Он приподнял бровь и указал на значок Инспекционной дружины.       — Особые привилегии.       Она фыркнула и нахмурилась.       — Ты просто пользуешься этим, чтобы делать всё, что захочешь! Это злоупотребление властью.       Он наклонил голову набок и прислонился к книжному шкафу. Он разглядывал её, отмечая усталый, но совершенно незаслуженно прекрасный вид, и ухмыльнулся.       — Я могу показать тебе злоупотребление властью, если хочешь.       Она ахнула и скривилась.       — Ты отвратителен!       — Поосторожнее, Грейнджер, — протянул он, — а то мне придётся снять несколько очков с Гриффиндора за твою дерзость.       Она резко сомкнула рот, так что зубы стукнулись друг о друга, затем собрала книги и запихнула их в сумку. Вставая, она даже не взглянула на него и направилась к выходу.       Драко шагнул вперёд, преграждая ей путь. Его всегда охватывал азарт, когда он загонял её в угол вот так.       — Думаешь, так просто сможешь сбежать?       — Дай мне пройти, Малфой, — процедила она. Её взгляд медленно поднялся к его глазам, полным ярости и унижения. — Если не дашь, клянусь, я прокляну тебя так, что ты окажешься в следующем году.       — Ну разве это не дерзко, — усмехнулся он, разглядывая её. — У грязнокровки, оказывается, есть коготки, но она скорее котёнок, чем лев.       Она могла протиснуться мимо него. Выглядело так, будто она этого хотела. Он хотел, чтобы она это сделала. Ей пришлось бы прикоснуться к нему, положить на него руки и физически оттолкнуть в сторону, и он жаждал почувствовать это. Хотел ощутить отпечаток её маленьких ладоней на своей груди, пусть даже лишь затем, чтобы у него появился повод толкнуть её в книжный шкаф — наверняка куда грубее, чем она толкнула бы его, — и прижать там.       Он видел это ясно: как она пытается протиснуться мимо, а он хватает её за талию и прижимает спиной к полкам; видел её испуганное лицо, приоткрытый рот и глаза, пылающие желанием. Он сказал бы ей, что она плохая девочка, и с порочной насмешкой спросил бы, что же ему с ней делать. Возможно, он даже цокнул бы языком. Он вжался бы бёдрами в неё, раздвинул бы её бёдра коленом, оказал бы самое лёгкое давление на её сладкий, сладкий центр и заставил бы её извиваться и стонать. Звучала бы она иначе, чем Пэнси? Вероятно, да. Слаще. Лучше.       Но Грейнджер не стала проталкиваться мимо него. Она лишь уставилась на него с яростью, сжав губы в тонкую линию.       — Дай мне пройти, — повторила она.       — А если мне не хочется? — он её провоцировал, и прекрасно это знал. Дразнил, издевался; возможно, он хотел, чтобы она снова его ударила. Салазар свидетель, это заставило его почувствовать кое-что весьма определённое. Он наклонил голову и ухмыльнулся, делая шаг ближе. Его взгляд скользнул по её фигуре: аккуратно приведённая в порядок форма была местами помята, галстук слегка ослаблен; она, должно быть, пыталась усмирить волосы, но те явно жили своей собственной жизнью; на руках виднелись чернильные пятна от записей, которые она делала. От неё пахло яблоками, жасмином и книгами. — А что, если я предпочту притащить тебя обратно к Амбридж и позволить ей самой вынести вердикт по твоему проступку? — А если я предпочту поцеловать тебя прямо сейчас и заявить на тебя свои права?       И вот оно — страх в её глазах. Драко впитал его, позволил ему заполнить каждую клетку своего тела. Ему хотелось шагнуть ещё ближе, коснуться её, прижать к книжной полке и показать, насколько он лучше святого Поттера и Уизела; он почувствовал шевеление внизу живота, нарастающее тепло, и мысленно взмолился богам, чтобы не застыть, стоя перед ней вот так. Он лишь смотрел на неё, решив во что бы то ни стало сохранить хладнокровие.       Дыхание Грейнджер сбилось, и страх в её глазах быстро сменился яростной решимостью. Нахмурившись, она выплюнула:       — Убирайся с дороги, иначе я заставлю тебя пожалеть, что ты этого не сделал. — Она выхватила палочку и направила её ему прямо на горло, ее рука была поразительно твердой.       Он прищурился, обдумывая. Сделала бы она это? После отбоя, в библиотеке? Вполне возможно. Наглости ей хватало. Он выждал мгновение, наблюдая, как её хватка становится чуть менее уверенной, как с лица начинает сходить гриффиндорская отвага, а затем лениво приподнял бровь, отступил в сторону и снова привалился к книжному шкафу, засунув руки в карманы брюк.       — Я не собирался причинять тебе вред, Грейнджер, — сказал он, скорее, самому себе.       Она посмотрела на него испепеляющим взглядом, румянец на щеках стал ещё ярче, палочка по-прежнему была направлена на него. Она, казалось, замялась — всего на мгновение, — потом фыркнула и стремительно проскользнула мимо.       На секунду ему захотелось протянуть руку и схватить её, остановить, не дать уйти; каково это было бы — коснуться её кожи пальцами? Обжигало бы? Но он остался на месте, руки всё так же в карманах. Сердце колотилось, жар в животе бурлил, и, возможно, румянец выступил и на его щеках. Её запах задержался — яблоки и жасмин, — и он с силой стиснул челюсть и закрыл глаза.       Это была жестокая судьба — желать того, чего ему никогда не суждено иметь.

***

Июль, 2004       Драко крутил в стакане медного цвета жидкость, почти не слушая бесконечную болтовню Тео о его поездке в Италию. Да и не то чтобы это имело значение, потому что всё его внимание было приковано к Пэнси. Нет, мысли Драко были заняты куда более приятными вещами; он снова и снова думал о мягкости кожи Грейнджер, о её вкусе, яблочном аромате её волос и о тесноте её жара. Всё это казалось нереальным, словно во сне; иногда он даже задавался вопросом, было ли это вообще. Но её запах держался на нём всю ночь. Он боялся заходить в душ, опасаясь потерять ту крошечную часть её, что всё ещё цеплялась за него. Он стиснул челюсть и сделал глоток огневиски, подавляя поднимавшийся внутри стыд.       Грейнджер была грязнокровкой. Не то чтобы он всё ещё верил в статус крови — но она всегда была и всегда останется грязнокровкой Грейнджер. Он не должен был хотеть её так, не тогда, когда их миры настолько разные, но это сводило его с ума и сводило уже много лет. Он до сих пор помнил день, когда поддался этому влечению, почти одержимости. Грейнджер была маленькой, чёртовой дразнилой — и даже не подозревала об этом. И всё же это ни черта не оправдывало того, что он сделал.       Он и сам не понимал, что на него нашло в тот вечер в пабе. Или, возможно, понимал. Ему показалось, что она с ним флиртует, что, может быть, хочет его поцеловать — а может, даже больше. Но эта мысль, конечно, была абсурдной. Принятие желаемого за действительное в паршивый вечер, когда ему просто хотелось, чтобы хоть что-то пошло по его сценарию, и тут была Грейнджер — с этими чёртовыми «трахни-меня» глазами и слишком близко. Он действительно так подумал, осмелился в это поверить, осмелился надеяться — и она застала его врасплох. Услышав, как она называет его Пожирателем смерти, он почувствовал, как это задело за живое, что-то в нём надломилось, и ярость смешалась с безумием. Он потерял контроль.       Он не должен был делать того, что сделал. Это было отвратительно, подло. Его воспитывали иначе, и от этого у него скручивало живот от отвращения. Он не был таким человеком и никогда бы даже не подумал о чём-то подобном — но правда жалом впилась, как жестокое проклятие: он сделал это. И ему, блядь, это понравилось. Иронично, но, вероятно, она была единственным человеком, с которым он вообще мог так потерять контроль. Он принудил её, доведённый до грани безумия алкоголем, яростью и неизмеримым желанием, и ему это доставляло огромное удовольствие. Его кровь пела. Он совершал в жизни немало мерзких поступков, но это было его дном — прежде всего потому, что это ощущалось опасно хорошо, словно годы томительного влечения наконец сошлись в одной точке.       Оставляя в стороне моральную недопустимость, это был безрассудный и крайне рискованный поступок. Если бы ей это не понравилось, он, скорее всего, уже сидел бы в камере предварительного заключения в Министерстве, ожидая очень короткого суда перед тем, как отправиться обратно в Азкабан до конца жизни — если бы она не добралась до него первой и не прокляла его яйца к чёртовой матери, так, на всякий случай. Он, пожалуй, этого заслуживал.       Но ей это понравилось. Возможно, звёзды сошлись как надо, а возможно, он каким-то образом умудрился хлебнуть Феликс Фелицис, но Золотая девочка кончила в трусики от того, что ею овладели. С одной стороны, это было последним, чего он ожидал от такой, как Грейнджер; с другой — именно тем, чего он и ждал. Если кому и нужно было отпустить контроль, так это Грейнджер. Это определённо не было нежеланным, несмотря на его чувство вины. Скорее наоборот — это подожгло ему и мозги, и пах. У Драко был аппетит — не для всех, и он определенно был  голоден. Внезапно так много его фантазий показались осуществимыми — при лучших обстоятельствах, конечно, но всё же осуществимыми. А сегодняшняя сцена в её кабинете лишь подтвердила это.       Осознание того, что она так откликнулась на его прикосновения, вознесло его почти до небес, и, возможно — всего лишь возможно — она позволила бы ему дать ей немного передышки, пусть даже на миг. Салазар знает, ему это было нужно, и ей, вероятно, тоже.       Он всегда удивлялся, как ей удавалось оставаться такой сильной после всего, что с ней произошло; будь именно ей поручено убить Альбуса Дамблдора на шестом курсе, она бы справилась. Ну, разумеется, она бы этого не сделала — но у неё был бы безупречный план, который выставил бы всё, что сделал Драко, жалкой импровизацией. И она провернула бы всё в одиночку, а потом, скорее всего, позволила бы кому-нибудь другому присвоить себе славу. Святому, блядь, Поттеру, например.       Он наблюдал за ней ещё в школе, пока она следила за тем, чтобы Шрамоголовый и Уизел выжили и перешли на следующий курс. Он и сосчитать не смог бы, сколько раз находил её в библиотеке за исправлением заданий Поттера и Уизела. Она, конечно, была невыносимой всезнайкой, но где, чёрт возьми, была её гордость? Более того, он не раз слышал, как оба парня, а особенно Уизли, за её спиной жаловались на то, что она слишком властная и истеричная. Если бы не редкие попытки Уизли её защитить, Драко бы недоумевал, почему такая умная девушка терпит рядом с собой таких бабуинов. Впрочем, он и так недоумевал.       С тех пор как он начал работать в Министерстве, он наблюдал за ней и там, видя всё ту же схему. Более того, всякий раз, когда заходила речь о войне, людей интересовали лишь потери и травмы Поттера — о них говорили, о них скорбели, — но кто вспоминал о травмах Грейнджер? Она привыкла скрывать шрам, который его тётка столь любезно «подарила» ей, пряча его от любопытных взглядов, но Драко знал, что он там. Драко видел, как он появился. Её крики до сих пор преследовали его во снах. С его точки зрения, Поттеру и Уизли повезло бы больше, одержи Пожиратели победу. Их бы быстро убрали; возможно, с Уизли расправились бы охотнее, чем с Поттером, но Тёмный Лорд не стал бы тратить драгоценное время на его пытки.       Грейнджер, впрочем, такой удачи бы не выпало. Она была целью совсем в ином смысле, чем Поттер и Уизли, но он сомневался, что хоть один из этих двух идиотов когда-нибудь это поймёт. Сама Грейнджер была достаточно умна, чтобы осознавать это, и, похоже, не слишком стремилась им объяснять. Впрочем, любой, у кого есть мозги, понял бы, чего Пожиратели смерти захотели бы от такой красивой грязнокровки — чего захотел бы он сам от такой красивой грязнокровки.       Но от Драко ей прятаться не нужно было. То, как она таяла под его прикосновениями, то, как она подчинялась, как драгоценный маленький питомец, когда он отдавал приказы, давало ему понять, что возможно, она давно ждала, чтобы кто-то взял всё под контроль и освободил её от этой роли. Он с радостью сделал бы это. Он с готовностью взял бы на себя Грейнджер, приручил бы её — несмотря на её всезнайскую натуру и несмотря на врожденный инстинкт сопротивляться.       О, звуки, которые она издавала, останутся с ним навсегда. Если бы им не помешали, он бы взял её в тот же самый день. Её щёки так ярко пылали, и он почти физически ощущал, как желание пульсирует от самой её кожи. Да, ладно, у него были тёмные мысли прижать её прямо в архивах — что может быть лучше небольшого траха после маленькой борьбы? Но он успел взять себя в руки прежде, чем зашёл слишком далеко. Она выглядела до ужаса напуганной, и пусть это, чёрт возьми, шло ей, он не был настолько саморазрушителен. Она заставляла его терять контроль, и ему приходилось быть осторожным. Зато в её кабинете всё было предельно ясно: она этого хотела. Такая охотно подчиняющаяся, эта маленькая чертовка — была рождена для этого. Она хотела того, что он мог ей дать, того, чего ни один из мудаков, с которыми она была, так и не предложил, и, блядь, как же это было приятно! Мысль о том, что их обоих лишили такого удовольствия, злила его, и он задавался вопросом, сколько раз Грейнджер позволит себе отпустить контроль, прежде чем возьмёт верх её рациональная сторона и она навсегда оттолкнёт его.       Он думал о том, как её волосы скользят между его пальцами, и стиснул челюсть. Он почти не мог вспомнить, когда впервые захотел к ним прикоснуться, схватить, заставить её зашипеть от боли; едва помнил и тот первый раз, когда задёрнул полог вокруг своей кровати с балдахином в общежитии, чтобы быстро подрочить, представляя её и её густые, непослушные каштановые волосы. Четвёртый курс, может быть? После Святочного бала? Нет, тогда он впервые понял, насколько она красивая — значит, это было позже, когда он уже не мог отрицать свои желания. Той весной, возможно? Да, так оно и было, как ни противно это признавать.       После этого он провёл столько лет, пытаясь подавить растущую внутри него потребность; поначалу он считал, что это ненависть. Он был в этом уверен — даже наслаждался этим. Он мог подрочить из ненависти. Это ведь нормально для подростков, разве нет? Конечно же, он её ненавидел. Когда он понял, что дело не в этом, он попытался замаскировать это под ненависть, издеваясь над ней и мучая её при каждом удобном случае. Возможно, какое-то время это даже работало, но Драко не мог врать себе вечно. Те чувства, которые вызывала в нём Грейнджер, запретные мысли, всегда окружавшие её в его голове, лучше всего было держать под замком. Теперь же, после того как он вкусил запретный плод, он был испорчен навсегда. Как он мог вернуться к прежнему, зная, каково это — иметь её? Теперь он хотел обладать ею — всей ею.       — Эй, Драко! — внезапно рявкнул Тео. — Ты вообще нас слушаешь?       Он моргнул, и мир снова вернулся на место. Голубые глаза Тео смотрели на него, как и глаза Пэнси из кресла напротив. Он вздохнул сквозь стиснутые зубы и, поднимаясь, поставил стакан на стол.       — Нет, дружище. Прости. Мне пора.       Тео удивлённо моргнул.       — Что? Уже? Да ещё и десяти нет.       — Да брось, Драко, не будь занудой, — протянула Пэнси, подбирая ноги под себя в кресле.       — Да, что ж, мне еще предстоит кое-какая работа, — пробормотал Драко.       Тео прищурился.       — Шеклболт тебя совсем загонял, приятель.       Драко скривился.       — Я бы предпочёл это, чем терять рассудок в камере Азкабана.       Лицо темноволосого волшебника побледнело, он сглотнул.       — Да. Конечно.       Драко сунул руки в карманы.       — Извини, но мне пора.       — Ладно, — вздохнул Тео. — Château du Boire в пятницу?       — Мы с Блейзом тоже пойдём, — с надеждой прощебетала Пэнси.       Драко нахмурился.       — Нет, не могу. По пятницам у меня...       — Выпивка с ДМП, мы в курсе, — вздохнула Пэнси и закатила глаза. — Даже не знаю, стоит ли мне волноваться или обижаться из-за того, что ты проводишь пятницы с этими людьми.       — Ну, мы все знаем, почему он там, — многозначительно сказал Тео.       Пэнси хихикнула и кивнула.       — Несомненно.       Драко закатил глаза.       — Увидимся, когда увидимся. — Он слегка кивнул головой и зашагал к камину. Бросив в огонь пригоршню летучего пороха, он наблюдал, как пламя стало зелёным. Несколько минут спустя он вышел уже в своей гостиной, и щётка с каминной полки взмыла в воздух, стряхивая с него остатки сажи.       В просторной комнате раздался хлопок, и в темноте появился эльф. Щёлкнув пальцами, она зажгла свет.       — Хозяин! Поппи приготовила для вас ужин. Он тёплый и ждёт вас на кухне. — Она низко поклонилась, так что её длинные уши коснулись пола.       — Спасибо, Поппи, — сказал Драко и направился на кухню. Он был не так уж голоден, но предпочёл поесть, чем иметь дело с разбитым сердцем эльфа.       Маленькое существо последовало за ним.       — Поппи пополнила шкафы для молодого хозяина, а мадам Нарцисса попросила Поппи напомнить молодому хозяину о ланче в субботу в Мэноре.       Драко закатил глаза.       — Да-да, я буду.       Но затем он остановился и повернулся к эльфу. Прищурившись, он пробормотал:       — Поппи. Моя мать пригласила на этот ланч каких-нибудь молодых женщин?       Эльф выглядела ужасно виноватой, сжимая свои тонкие руки.       — Ну да, хозяин Драко. Мадам очень хочет найти жену для молодого хозяина!       Он глубоко вздохнул и позволил взгляду скользнуть по потолку.       — Мы все были бы счастливы, если бы молодой хозяин нашёл себе пару, — продолжила Поппи. — И… возможно, когда-нибудь в будущем, завёл милых детишек, о которых Поппи могла бы...       — Хватит, — пробормотал Драко и ущипнул себя за переносицу. Заметив, как в неестественно огромных глазах маленького существа набухают слёзы, он вздохнул и присел перед ней. — Поппи, я знаю, ты с нетерпением ждёшь, когда в доме снова появятся дети, но такие вещи нельзя торопить.       Крупные, блестящие слёзы покатились по лицу эльфа, и она потянулась к его лицу своими тонкими пальцами.       — Н-но хозяин был таким счастливым ребёнком, а Поппи так л-любила заботиться о вас!       Драко мягко улыбнулся и взял её маленькую ручку в свою.       — Я знаю, Поппи. Знаю. Я всё ещё молод, понимаешь. Спешить некуда.       Эльфийка кивнула и вытерла лицо. А потом нахмурилась.       — Хозяин Драко выглядит уставшим, и в кабинете ещё одно письмо от господина министра. Хозяину нельзя так много работать!       Драко стиснул челюсть и тяжело вздохнул, прежде чем подняться.       — Хозяин пообещает поесть? — спросила Поппи.       — Да, Поппи. Обещаю, я поем.       Эльфийка кивнула и глубоко вздохнула.       — Тогда спокойной ночи, хозяин Драко.       — Спокойной ночи, Поппи.       Эльфийка снова кивнула и несколько раз моргнула, прежде чем с хлопком аппарировать.       Драко сжал кулаки и направился прямиком в кабинет. На столе лежало письмо с официальной печатью Министерства. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул, прежде чем протянуть к нему руку и разорвать конверт. Как и во всех предыдущих подобных записках, внутри было лишь одно имя.       Эбенезер Селвин.       В тот миг, когда имя врезалось ему в память, бумага в его руках самоуничтожилась, вспыхнув пламенем. Он опустился в кресло и тяжело вздохнул. Он до сих пор помнил выражение лица Шеклболта, когда тот вошёл в камеру, — этот взгляд, полный презрения и ожидания.       — Тебе придётся взяться за ум, Малфой. Работа будет тяжёлая.       — Найдите кого-нибудь другого. Я не хочу этим заниматься.       — Либо ты делаешь это — в качестве искупления, — либо проводишь остаток жизни в этой камере. Выбор за тобой, мальчик, но тебя отделяет всего одно слово от возвращения к матери. К твоей жизни.       — Это жестоко.       — Тогда для тебя в этом не будет ничего особенно непривычного, не так ли?       Драко провёл костяшками пальцев по подбородку, так сильно стиснув зубы, что, казалось, мог их расколоть. Бросив взгляд на запертый верхний ящик стола, он тяжело сглотнул. Шеклболт, разумеется, был прав. Жестокость этой работы не была для него чем-то новым; порой ему всё ещё снились крики однокурсников — крики, причиной которых был он сам. Это и было искупление, сказал ему Шеклболт. Свобода в обмен на искупление. Но это была совсем не та свобода, на которую он рассчитывал. Совсем наоборот. И всё же он принял сделку, и, несмотря на изнуряющую работу, ему нравилось всё остальное в жизни вне Азкабана.       Он закрыл глаза, вспоминая, как мягкая грудь Грейнджер лежала в его ладонях, её дрожащие стоны и солоноватый вкус пота на её коже. Он нахмурился и снова открыл глаза. Из всех женщин в мире, конечно, это должна была быть она. Женщина, которая презирала его больше всего на свете — Золотая, блядь, девочка, и грязнокровка.       Но он должен был это понимать. Это вовсе не было сюрпризом. Единственное, что не давало ему окончательно сойти с ума на шестом курсе, — мысли о том, как в следующий раз изводить Грейнджер, потому что это было единственное взаимодействие, которое он вообще мог себе с ней позволить. В основном он просто фантазировал о том, как трахает её самыми изощрёнными способами. Именно эти мысли удерживали его на плаву во время множества испытаний, даже несмотря на то, что он знал: всё это лишь фантазии.       Однако прошлые выходные всё изменили. Он резко втянул воздух, борясь с внезапной вспышкой желания, прокатившейся по нему. Блядь, у него не было такого траха уже много лет. Нет, поправка — у него никогда не было такого траха. Желание, которое буквально разорвало его, когда она назвала его Пожирателем смерти, застало его врасплох; ему ведь совсем не нравилось, когда другие называли его так — он это, блядь, ненавидел, — но раньше он никогда так не реагировал. Если такой эффект давало то, что она назвала его Пожирателем смерти, она могла звать его так сколько угодно. Это почти заставляло его желать, чтобы он и правда им был. Почти.       Но день у него выдался дерьмовый, и единственной причиной, по которой он вообще подошёл к их столику, была она — единственное лекарство от его паршивого состояния. Это была единственная причина, по которой он вообще ходил в их офис. Она. Всегда, блядь, она.       Он глубоко вздохнул и провёл ладонями по лицу, прежде чем направиться на кухню. Тарелка, которую принесла Поппи, была под чарами стазиса — всё ещё тёплая и свежая. Запечённая утка под восхитительным соусом из красного вина, и, сидя там, в своей пустой и тихой кухне, он чувствовал себя ужасно одиноким.

***

      Ужин у Поттеров обычно проходил в довольно расслабленной обстановке, но Гермиона чувствовала себя кем угодно, только не расслабленной, сидя напротив Рона и Ванессы, держащихся за руки. Это мгновенно отбросило её обратно на шестой курс, когда Лаванда Браун не могла сделать и шага без своего драгоценного Бон-Бона. Её начинало мутить от одной лишь мысли об этом. А теперь она и вовсе была оставлена на произвол судьбы, потому что Гарри и Джинни скрылись на кухне, чтобы приготовить десерт.       Впрочем, Ванесса Клируотер не была Лавандой. Она была куда более приземлённой, чем любая из девушек, которых Рон когда-либо приводил домой. Младшая сестра Пенелопы, целительница из детского отделения Святого Мунго, выпускница Когтеврана, на три года младше их в Хогвартсе. В целом, если бы она не встречалась именно с Роном, Гермиона, вероятно, нашла бы её весьма приятной.       — Итак, Гермиона, я, если честно, до конца так и не поняла, чем именно ты занимаешься, — Ванесса нахмурила идеально очерченные золотистые брови и поднесла бокал вина к губам. Чёткий изгиб купидоновой дуги, полные губы, ярко-голубые глаза — безошибочно красивая. Совсем как её сестра. Гермиона поймала себя на том, что недоумевает, как вообще кто-то когда-то мог поверить, что она была Пенелопой Клируотер. — Я имею в виду, я знаю, что ты работаешь в Министерстве, с Гарри, но я как-то никогда до конца не понимала, чем именно ты занимаешься.       Гермиона сжала челюсти, и, заметив, как женщина убирает за плечо свои идеально гладкие золотистые волосы, она слишком остро осознала собственный каштановый беспорядок; у неё не было времени заехать домой после работы, так что волосы всё ещё были собраны в небрежный пучок, из которого торчала палочка. Ей пришлось заставить себя улыбнуться.       — Ну, в основном я занимаюсь административной работой, но у меня двойной бакалавриат по криминологии.       — Административной? — Ванесса приподняла бровь. — Но ты же аврор, да? Ну, по крайней мере, так говорит Ронни.       Ронни. Гермиону передёрнуло. Она ненавидела это прозвище и точно знала, что его ненавидят все — кроме самого Ронни.       — Ну, — сказала она, — я не аврор, но я работаю с делами, с расследованиями, слежу за тем, чтобы все в моей команде были в курсе всего происходящего.       — То есть, — уточнила Ванесса, — ты вроде как ассистент?       Гермиона напряглась, сжав собственный бокал чуть сильнее, чем следовало. Ванесса была из Когтеврана. Глупой она не была.       Рон сглотнул и поёрзал на стуле.       — Милая, по-моему, я говорил тебе, чем она занимается.       — Нет, не говорил, — ответила Ванесса.       — Нет, — выдавила Гермиона, — не ассистент. Следователь на месте преступления. Прославленный ассистент.       — Но ты ведь не выезжаешь на задания?       — В большинстве случаев — нет.       — Вообще-то, — вмешался Гарри, усаживаясь рядом с Гермионой, и она была готова его расцеловать от облегчения, — Гермиона сыграла ключевую роль во многих наших самых громких арестах.       — Правда? — Ванесса улыбнулась и моргнула. Скорее всего, она не хотела, чтобы это прозвучало насмешливо, но именно так и вышло. — Каким образом?       — Ну, она просто гениальна, — широко улыбнулся Гарри и подтолкнул очки выше на переносицу. — Работа «в поле» иногда ослепляет и мешает увидеть определённые улики и связи, а от нашей Гермионы они никогда не ускользают. — Он фыркнул, откинулся на спинку стула, расслабляясь. — Если честно, я вообще не представляю, как мы бы справлялись без неё.       Гермиона почувствовала, как в груди разливается тепло — в основном потому, что она знала: это неправда, и Гарри говорит это лишь для того, чтобы её защитить. Благослови его сердце.       — Нет, — фыркнул Рон и ухмыльнулся, — если честно, думаю, мы бы вообще не дожили до взрослого возраста без неё. Она как… ну, на Гермиону всегда можно положиться. Она всегда подхватит, если ты падаешь.       Гарри и Рон рассмеялись, а у Гермионы запылали щёки.       — Да, — улыбнулась Ванесса, — я помню, как ты рассказывала мне о шахматной партии Рона в нашу первую встречу.       Гермиона кивнула и сделала глоток вина.       — Первый курс. Он был великолепен.       — Без тебя бы не справился, — кивнул Рон.       Ванесса повернулась к нему и поцеловала.       — Ты такой храбрый, сладкий медвежонок.       Гермионе хотелось блевать.       Десерт подали вместе с чаем и кофе — или ликёром, по желанию, — и Гермиона была благодарна за то, что Джинни и Гарри оказались такими хорошими собеседниками; она могла просто откинуться на спинку стула и не заботиться о том, чтобы быть интересной или остроумной. Джинни рассказывала о своей беременности, к явному неудовольствию Рона, но Ванесса, казалось, была полностью увлечена разговором. Она говорила о том, как сильно хочет детей и как рада тому, что у Рона шестеро братьев и сестра. Это, мол, хороший знак.       Гермиона выпадала из разговора. Она устала говорить о семье, детях и будущем. Она перестала думать обо всём этом тогда, когда они с Роном расстались, и с тем, как складывалась её жизнь сейчас, шансов на подобное у неё не было вовсе.       Вместо этого её мысли унесло во вчерашний день, в её кабинет. Она вспомнила, как ощущались волосы Малфоя под пальцами, жжение его губ на коже, давление его ладони на горле и тёмный, полный похоти взгляд. Если бы по коридорам не ходили люди, она была уверена — он бы трахнул её до полной потери чувств.       Она знала, что не должна предаваться этим мыслям, но какой, по сути, от этого вред? И она, и Малфой прекрасно понимали, что ненавидят друг друга, но при этом их всё равно тянуло друг к другу. Они были двумя взрослыми людьми по обоюдному согласию. Если им хотелось трахаться... что ж… Честно говоря, она была готова на что угодно, лишь бы выбросить из головы надменную Ванессу и её сладкого мишку Ронни, и мысли о том, как Драко Малфой делает с ней нечто предосудительное, были далеко не худшим вариантом.       — Гермиона?       Она вздрогнула и обвела взглядом стол. Все смотрели на неё.       — Простите?       Ванесса мило хихикнула.       — Я спросила, встречаешься ли ты с кем-нибудь.       Гермиона смутилась от этого вопроса и тяжело сглотнула.       — Я… нет. — Она нервно рассмеялась и инстинктивно положила руку на горло, туда, где Малфой оставил болезненный засос. Она знала, что чары маскировки держатся, но всё равно переживала, что они могут подвести. — У меня просто нет на это времени.       — Ох, но почему? Ты же такая красивая! — сказала Ванесса и коснулась её руки. — Тебе обязательно стоит найти кого-нибудь. Мы ведь не молодеем, знаешь ли.       Гермиона моргнула, глядя на неё. Ванесса Клируотер — с её идеально золотистыми волосами, идеально ровными зубами и идеально тонкой талией, бёдрами и упругими двадцатилетними сиськами — сидела напротив и говорила, что она, красивая. Как будто Гермиона не была ниже ростом, полнее, усыпанной веснушками и вымотанной. Наверняка она выглядела ближе к тридцати, чем к своему настоящему возрасту.       — Я сказала, что я занята, а не что я уродлива. — Но теперь она не могла перестать думать о том, насколько Ванесса была красивее её.       — Я не это имела в виду, глупышка! — рассмеялась Ванесса, и Гермионе пришлось выдавить из себя улыбку.       После этого тему закрыли и переключились на квиддич. Впервые за долгое время Гермиона искренне оценила одержимость друзей этим видом спорта. Когда Гарри поднялся, чтобы начать убирать со стола, Гермиона с готовностью предложила свою помощь.       На кухне она повернулась к нему и прошипела:       — Я больше не выдержу. Я уже достаточно настрадалась за ужином. Я иду домой.       — Ну же, Гермиона, — взмолился Гарри. — Побудь ещё немного. Сейчас всего восемь.       — Ну, Ванесса и Ронни… — Гарри скривился при звуке этого ужасного прозвища. — …кажется, уже готовы высасывать друг другу лица, а на это шоу я оставаться не собираюсь.       Гарри вздохнул.       — Ладно. Хорошо. Тогда увидимся завтра на работе.       — Ах, да, кстати, — добавила Гермиона как раз в тот момент, когда уже повернулась уходить. — Я забыла сказать тебе об этом днём, но Галлахер подал заявку Монтегю на разрешение использовать Непростительные заклятия.       Гарри замер.       — Он что? Зачем?       Гермиона фыркнула и скрестила руки на груди.       — Потому что до него дошёл этот идиотский слух, будто Малфою разрешено их использовать. — Гарри на мгновение замолчал, его челюсть слегка отвисла, и Гермиона прищурилась. — Потому что это всего лишь слух, верно? — сказала она. — Монтегю ведь не настолько глуп, чтобы разрешить бывшему Пожирателю смерти пользоваться Непростительными. Гарри?       Но тот лишь покачал головой и нахмурился.       — Да. Нет. Конечно, это всего лишь слух. — Он рассмеялся и поправил очки. — Позволить Малфою, из всех людей, использовать Непростительные… нелепо!       — Да, — протянула Гермиона, прищурившись ещё сильнее. — Довольно нелепо.       — Но ты уверена, что именно этим он и занимался? — нахмурился Гарри. — Галлахер, я имею в виду.       Гермиона пожала плечами.       — Он положил заявку мне на стол. Наверное, потому что считает меня ассистентом.       Гарри фыркнул.       — Я поговорю с ним об этом. Обо всём. Ты — следователь. И ему вообще не следовало подавать заявку на подобное!       — Нет, Гарри, — вздохнула она. — Не надо. Мне не нужно, чтобы ты меня защищал. С Галлахером я справлюсь сама. — Она пожала плечами. — К тому же Монтегю всё равно никогда это не одобрит. Если уж на то пошло, пусть отправляет. Уверена, Монтегю — да и Робардс тоже — будут только рады получить повод наорать на Галлахера.       Гарри хмыкнул и кивнул.       — Ты права.       Гермиона провела языком по зубам и внимательно посмотрела на него.       — Значит, это всё просто слухи? Насчёт Малфоя и Непростительных?       Гарри поджал губы и отвернулся к раковине.       — Да-да, конечно, просто слухи. Слушай, Миона, тебе не стоит в это лезть.       — Лезть? — прошипела Гермиона. — Гарри Поттер, что ты вообще имеешь в виду?       — Я просто хочу сказать, — проворчал Гарри и повернулся к ней, — я знаю, какая ты бываешь, и если Монтегю узнает, что ты подозреваешь его в разрешении Непростительных, он будет в ярости.       Он вздохнул и ущипнул себя за переносицу.       — Гермиона, ты правда думаешь, что Министерство магии в этом послевоенном мире позволит использовать Непростительные заклятия?       Она стиснула челюсти и уставилась на него, и он уставился в ответ. Вздохнув, она кивнула.       — Ладно. Ты прав. Я отпущу это. Просто пообещай мне, что ты ничего от меня не скрываешь.       — Что бы я мог от тебя скрывать, Гермиона? — вздохнул он.       Она пожала плечами.       — Ты мне скажи.       Гарри лишь покачал головой.       — Увидимся завтра. Иди домой, выспись и просто забудь обо всём этом. Всё очень просто: Монтегю и Робардс сражались с Пожирателями смерти на войне. Они оба ненавидят Тёмные искусства. Ни один из них никогда бы на такое не пошёл.       Гермиона сглотнула и кивнула.       — Да. Ты прав. Спокойной ночи, Гарри.       — Спокойной ночи, Гермиона.       Она одарила его слабой улыбкой и заглянула в гостиную, чтобы попрощаться с остальными. Джинни всё поняла, а вот Ванесса была «так ужасно расстроена», что Гермионе пришлось уйти так рано.       — Нам обязательно нужно как-нибудь повторить, — сказала она, когда Гермиона зачерпнула пригоршню летучего порошка.       Она лишь вежливо улыбнулась, прежде чем шагнуть в огонь. Никакого желания повторять это в ближайшее время у неё не было.