Глава 4: В его хватке

Июль, 2004       Хотя Гарри сказал ей отпустить это, Гермиона не могла — потому что знала, что он лжёт. Она знала Гарри почти всю свою жизнь и прекрасно понимала: по крайней мере для неё он был одним из худших лжецов на свете. Но в одном он был прав: если Монтегю узнает, что она вынюхивает что-то явно конфиденциальное, он придет в ярость. Так что Гермионе пришлось проявить изобретательность.       Всю оставшуюся неделю она пыталась подслушивать разговоры — особенно Галлахера и Маклауда, — надеясь выудить хоть что-нибудь. Он был болтуном, и если кто-то и мог проговориться, то именно он, но он не сказал ни слова. Более того, он вообще почти не смотрел на Гермиону. Возможно, ему было неловко из-за того, что он оставил заявление на её столе.       Разумеется, ей пришло в голову выманить это у него прямо из первых уст, но Малфой был слишком хитёр. Во-первых, он обязательно задался бы вопросом, почему она вдруг так заинтересовалась разговором с ним, а во-вторых, он был слишком умён, чтобы рассуждать о своём использовании Тёмных искусств — если он вообще их использовал. В школе он, возможно, был достаточно самоуверенным и тщеславным, чтобы хвастаться подобным, но теперь он был осуждённым преступником; хвастовство применением тёмной магии было для него крайне неразумным ходом.       Кошмар не отпускал её, продолжал преследовать, снова и снова вырывая из сна — взбудораженную и влажную, словно сама мысль о том, что он и впрямь может быть тёмным магом, подстёгивала каждую тёмную фантазию, скрытую в её проклятом подсознании.       Так что, когда разговоры явно ни к чему не привели и ей отчаянно нужны были ответы, она отправилась в архивы. Там хранились не только дела преступников, но и личные досье всех сотрудников. Под предлогом реорганизации она могла копаться в них сколько угодно.       Начиная с 1900-х годов, она нашла одиннадцать случаев санкционированного применения Тёмной магии. Сглазы, порчи и редкие проклятия не учитывались — речь шла именно о Тёмной магии, включая Непростительные заклятия, а также их систематическое использование. Семерым сотрудникам Министерства было выдано разрешение применять её по собственному усмотрению: четырём аврорам, одному телохранителю Министра магии и двум невыразимцам. Но даже несмотря на то, что это была Темная Магия, Гермиона была озадачена. Семь случаев за сто лет — число до странности малое. Ей казалось, что до возвышения Волдеморта взгляды должны были быть куда более либеральными. Если аврор применял несанкционированную Тёмную магию, он был обязан отчитаться перед Главой авроров и предоставить палочку для проверки.       В основном это были рутинные случаи, и аврор отделывался лишь выговором — чаще всего Тёмные искусства применялись в ситуациях на грани жизни и смерти, — но такого понятия, как разрешение на постоянное использование Тёмных искусств, не существовало. Однако, судя по всему, делались исключения для людей с особыми назначениями, например для телохранителя Министра магии. Из всех людей, работающих в Министерстве, казалось странным, что лишь одному — реже чем раз в десятилетие — позволялось использовать любые необходимые средства.       И именно тогда она наткнулась на выцветшие файлы. В нескольких местах содержимое было стёрто или искажено — имена, должности, фотографии, — и даже восстановительная магия не могла вернуть то, что было уничтожено. Однако все эти файлы объединяла одна общая черта: пометка «Конфиденциально».       Гермиона знала, что в Министерстве хранится множество секретов, большая часть которых принадлежит Отделу тайн, но в этих файлах было что-то, что её заинтриговало. Она уже видела конфиденциальные материалы Отдела тайн, и выглядели они совсем иначе. Во-первых, там всегда было ясно указано, что документы относятся именно к этому отделу и что просматривать их содержимое могут только люди со специальным допуском; эти файлы под такое описание не подходили. Кроме того, у Отдела тайн был свой архив, доступ к которому имели лишь немногие. Во-вторых, характер изъятия информации был слишком строгим: никаких имён, никаких должностей, а изображения размыты до полной неузнаваемости. Если наклонить документ под нужным углом, ей казалось, что на одной из фотографий можно различить волшебника, но с тем же успехом это могла быть и полная ведьма.       Она попробовала ещё несколько восстанавливающих заклинаний, но в тот самый миг, когда ей казалось, что магия вот-вот подействует, та просачивалась сквозь бумагу и исчезала. Прикусив губу, она схватила несколько файлов и быстрым шагом направилась к стойке у входа.       — Юнис? — позвала она. Старушка не услышала, и Гермиона окликнула её снова. — Юнис?       Та вздрогнула, очки соскользнули с носа и повисли на тонкой золотой цепочке у неё на шее.       — О! Ты меня напугала, дорогая.       — Простите, — пробормотала Гермиона и положила файлы на стол. — Что это такое?       Юнис прищурила морщинистые глаза, дрожащими руками возвращая очки на нос.       — Ох, дорогая, похоже, в архивах произошла какая-то ошибка.       — Нет, — твёрдо сказала Гермиона. — Эти документы были магически изменены. Я не могу восстановить утраченное содержимое.       — Правда? — Юнис наклонилась ближе, почти уткнувшись носом в бумагу. — И это только эти трое?       — Нет, их гораздо больше.       Старушка задумчиво хмыкнула и подняла палочку. Она коснулась стопки файлов и пробормотала заклинание, которого Гермиона никогда прежде не слышала; вокруг документов вспыхнуло красное мерцание.       — Ну надо же, — удивлённо сказала Юнис. — Похоже, уровень допуска здесь выше даже моего. Судя по всему, читать эти файлы может только Министр магии.       Гермиона нахмурилась.       — И они не из Отдела тайн?       — Нет, — фыркнула Юнис. — Нет, у них собственный архив. Ты же это знаешь!       — Да, знаю, но могли ли эти файлы оказаться здесь по ошибке?       — Маловероятно. — Старая ведьма вздохнула и подняла взгляд на Гермиону. — Нет, эти файлы предназначены для Министра. Убедись, что ты знаешь, куда их положила, на случай, если он за ними придет.       Гермиона сжала челюсть. Ей это совершенно не нравилось.       Она вернула файлы на место и обязательно пометила коробку, прежде чем отправиться обратно в свой кабинет. Весь остаток дня она не переставала думать о том, какие секреты могут скрываться в этих делах — и, что ещё важнее, о ком. Подобного уровня сокрытия информации она прежде не встречала, и это лишь укрепляло её в мысли, что всё это не было случайностью.       Во время дневного перерыва на кофе она не стала рассказывать об этом Гарри, а вместо этого молча слушала, как авроры обсуждают последний турнир по квиддичу, экономику и политику. Когда вечером она вернулась домой, Живоглот встретил её у камина мяуканьем и довольным урчанием. Разумеется, он был голоден — но ещё он весь день ждал, когда она вернётся.       Гермиона приготовила себе простой ужин — вернее, просто чай с печеньем, потому что плита снова не работала, — переоделась в пижаму и устроилась поудобнее на диване с любимой книгой. Переплёт почти разваливался, некоторые страницы уже вываливались, но ей было всё равно. «Гордость и предубеждение» была вне времени; впервые она прочла её в десять лет и с тех пор взяла за привычку перечитывать несколько раз в год. Когда ей было тяжело, грустно или всё наваливалось разом, она всегда могла укрыться в разуме Остин хотя бы на несколько минут, чтобы не чувствовать себя такой одинокой в этом мире.

***

      Снова была пятница. Парни в офисе собирались в «Тачку», но Гермиона не испытывала особого энтузиазма по этому поводу. Во-первых, Галлахер с тех пор, как она прижала его из-за заявки, вёл себя с ней предельно холодно и отстранённо, а во-вторых, она точно знала, что он поливает её дерьмом вместе с Маклаудом — она даже застала его с поличным во время обеденного перерыва.       — Да хрен поймёшь, что она вообще тут делает, дружище, — пробормотал он. — Спорю, всё только потому, что она дружит с Поттером. Это он её протолкнул. Готов поставить, что она ему отсасывает или типа того.       Она вошла прямо в комнату отдыха и увидела, как у него вспыхнули щёки, но сделала вид, будто не услышала ни единого слова из сказанного им. Ей приходила в голову мысль рассказать Гарри — в конце концов, его прочили в следующие главы авроров, и у Галлахера явно хватало наглости говорить о нём в таком тоне, — но она решила этого не делать. Ей не хотелось становиться ещё менее любимой среди коллег, и она понимала, что он злится на неё лишь за то, что она ткнула его носом в его собственную глупость. Однако сидеть с ним за одним столом и пить — это точно не казалось чем-то особенно привлекательным.       Гермиона сидела в кабинке Гарри, ожидая, пока он закончит с бумажной работой на сегодня, когда наконец озвучила свои сомнения.       — Ты правда собираешься это пропустить? — спросил Гарри и приподнял бровь.       Гермиона нахмурилась и вздохнула.       — Меня там никто не хочет видеть, Гарри!       — Я хочу, чтобы ты там была!       — Они опять будут шутить о том, что я не выезжаю «в поле». Меня это уже порядком достало.       — Да это потому, что они тебя боятся, — сказал Гарри. — Подумай сама: будь ты полевым агентом, ты была бы лучшим аврором во всём Министерстве, и они это знают. Вот и тешат своё самолюбие, принижая тебя. Дёшево, но, по сути, безобидно. — Он нахмурился и отмахнулся рукой. — Ты знаешь себе цену, Гермиона. В поединке ты уложила бы любого из них.       Она прикусила губу и глубже осела в кресле.       — Я не так уж в этом уверена. — Она вспомнила стычку с Малфоем всего несколько дней назад и то, как легко он парировал её заклинания. Он назвал её небрежной, двигаясь при этом как настоящий мастер дуэли. Конечно, её поражение от Малфоя вовсе не означало, что у неё не было бы шансов против Галлахера — как бы ей ни хотелось это признавать, — и всё же было приятно слышать, как Гарри наконец-то заступается за неё. Ещё приятнее было бы, если бы он сделал это прямо Галлахеру в лицо.       — Что ж, — сказал Гарри и поднялся. — Я как раз… — Стук в раздвижную перегородку оборвал его на полуслове, и он поднял глаза.       Гермиона внутренне застонала, увидев, как в поле зрения вошёл высокий блондин — волосы уложены безупречно, а черный костюм безупречно выглажен.        — Малфой, — вежливо сказал Гарри, хотя было заметно, что он удивлён. — В чём дело?       — Ты просил файлы по делу Уолтерса, — ответил он и протянул ему папку. Он даже не посмотрел на Гермиону, словно её здесь вовсе не было. — Я заходил во вторник днём, но ты уже ушёл. Вчера был немного занят.       — О. — Гарри моргнул. — Да, точно! Отлично! Спасибо, приятель. Да, я хотел кое-что перепроверить. — Он поспешил обратно к своему столу, роясь в бумагах. — Гермиона, файл Донована на столе рядом с тобой?       Она двигалась скованно, ощущая, как холодный взгляд Малфоя скользнул к ней, когда прозвучало её имя. Негнущимися пальцами она перелистала несколько папок на маленьком приставном столике, пока не нашла нужную.       — Вот. — Она мысленно выругала себя за то, как жалко это прозвучало, передавая бумаги Гарри.       — Спасибо, — сказал он, пробегаясь по ним взглядом. — Да. Так. Отлично. — Он вздохнул и снова посмотрел на Малфоя.       Тот стоял, приподняв бровь, с руками в карманах.       — Это всё?       — Да, — кивнул Гарри. — Я сделаю пометки и верну к следующей неделе.       Малфой кивнул и повернулся, чтобы уйти.       — Мы собираемся в Тачку, — добавил Гарри, и у Гермионы сердце ухнуло вниз. — Хочешь присоединиться?       Малфой остановился, на мгновение задумался, а затем обернулся с лёгкой усмешкой.       — Почему бы и нет? Увидимся там, Поттер. Грейнджер. — Он лишь мельком взглянул на нее, прежде чем покинуть кабинет, оставив после себя шлейф цитруса и кедра.       После его ухода в кабинке повисла тишина. Гермиона повернулась к Гарри с ошарашенным выражением лица, но он опередил её.       — Прежде чем ты что-нибудь скажешь, — произнёс он, подняв палец, — он наш коллега, Гермиона. Ты не можешь ненавидеть его вечно.       Она нахмурилась.       — Он мудак!       — Да, понимаю, — вздохнул Гарри, — но, пожалуйста, не ссорься с ним сегодня вечером. Оно того не стоит.       — Я? — ахнула она. — Ты говоришь так, будто это я затеваю ссоры! Вот и скажи это ему!       Гарри закатил глаза и потянулся за курткой.       — Хватай пальто и пойдём.       Гермиона хотела возразить, но позволила Гарри увлечь себя в паб. Перспектива провести вечер с Галлахером была и так достаточно паршивой, а тут ещё и Малфой? Тем более что в прошлый раз, когда они оказались в этом пабе вместе, они трахались.       От одного воспоминания у неё затрепетал живот. То, как его ладони накрывали её грудь, как он тянул её за волосы, как сжимал горло; как его толстый член с безжалостной жёсткостью вбивался в неё, какие грязные слова он шептал ей на ухо, как он заставил её кончить — это было до несправедливости хорошо, но она не могла позволить ему снова залезть ей под кожу. По крайней мере, она не могла показывать никаких признаков слабости в присутствии остальных.       Она не забыла комментарий Галлахера о том, что к концу вечера они с Малфоем обязательно трахнутся, и он был бы самым чёртовым мудаком на свете, если бы когда-нибудь узнал, что оказался прав.       Когда они пришли, паб уже начал заполняться. Ведьмонаблюдатели отмечали поимку одной из своих целей, и внутри царило приподнятое настроение. Гарри и Гермиона сели за столик, который уже занял Перкинс, ожидая, пока Галлахер и Маклауд принесут напитки.       — Малфой присоединится к нам позже, — сказал Гарри, приветствуя остальных.       — О, отлично! — ухмыльнулся Перкинс. — Тогда пусть сразу и счёт оплатит.       — Не надейся слишком сильно, — ухмыльнулся в ответ Гарри.       — Голодны? — спросил Перкинс. — Мы заказали на стол чипсы с подливой.       Гарри застонал, усаживаясь.       — Звучит великолепно.       Гермиона лишь слабо улыбнулась, опускаясь рядом с Гарри. Чипсы с подливой на ужин не казались ей особенно аппетитными, но она была голодна и съела бы всё, что подадут.       Галлахер и Маклауд вернулись довольно быстро, левитируя пинты эля и дымящиеся стауты; они неуклюже брякнули ими о стол, пролив и едва не опрокинув всё. Вскоре следом в этот же беспорядок приземлились чипсы с подливой.       Гермиона поморщилась. Она привыкла к парням, но даже для неё это было уже чересчур. Ни вилок, ни тарелок, ни манер. Остальные уже принялись за еду, уплетая руками. Они даже не вспомнили заказать ей сливочное пиво, хотя знали, что ни эль, ни стаут она не любит.       Вздохнув, она поднялась.       — Я закажу себе клубный сэндвич или что-нибудь в этом роде. — Гарри состроил извиняющееся выражение, остальные подначивали её, а она протиснулась сквозь толпу к бару. Заказала сливочное пиво и сэндвич, переосмысливая свои жизненные решения в ожидании напитка, а затем осторожно пробралась обратно, стараясь ничего не расплескать.       Когда она вернулась, Гарри сдвинулся к стене, позволяя Гермионе без труда проскользнуть в кабинку. Она убрала беспорядок у своего места и поставила сливочное пиво. Разговор за столом, как и обычно, крутился вокруг полевой работы и квиддича, и Гермиона вздохнула, слушая вполуха — тоже как обычно. Клубный сэндвич принесли почти одновременно с тем, как у их стола появился Малфой; его лицо скривилось от отвращения при виде чипсов с подливой.       У Гермионы свело живот. Единственное свободное место было рядом с ней, и отодвинуться было почти невозможно. Официант поставил тарелку перед ней, но она могла лишь смотреть на неё, когда Малфой опустился рядом, его тёплое, твёрдое бедро прижалось к её ноге. Сердце подпрыгнуло к горлу.       — Следовало ожидать, что сегодня мне придётся сидеть с дикарями, — протянул он, поднимая руку и подзывая официанта. — Огденс. Чистый. И… Он обвёл взглядом стол, и парни дружно подняли пинты в знак одобрения. Малфой сжал челюсть. — И ещё один раунд того, что они пьют. И джин Ночной прилив для леди.       Гермиона резко повернула голову к нему, едва не забыв, как дышать. Он помнил. Он помнил, что она пьёт, и не забыл заказать именно это. Каждую пятницу она приходила в этот паб с Гарри, Галлахером, Маклаудом и Перкинсом. Каждую пятницу — и они никогда не вспоминали заказать ей сливочное пиво. Или джин. Или вообще что-то, что ей нравилось.       А Малфой вспомнил. Она ненавидела его, и он ненавидел её — и всё же он заказал для неё напиток, отличающийся от остальных. Она не понимала почему, но даже такой маленький жест вызывал у неё внутри странное тепло.       — Я знал, что на тебя можно положиться, Малфой! — воскликнул Галлахер и победно рассмеялся.       — Не рассчитывайте, что это войдёт в привычку, — протянул блондин, постукивая пальцами по столу. — И что, во имя Салазара, вы вообще едите?       — Что? — фыркнул Перкинс. — Это же чипсы! Классика!       Малфой саркастично хмыкнул.       — Прелестно.       Разговор о квиддиче возобновился. Малфой тоже интересовался этим видом спорта, и, когда принесли напитки, вечеринка, казалось, перешла в очень привычный ритм непринужденной беседы.        Гермионе, напротив, было совсем некомфортно, и хотя она понимала, что должна отодвинуться от него, поближе к Гарри, она не могла. Его тепло словно притягивало её, удерживало на месте, и какая-то маленькая, но опасно сильная часть её хотела наклониться к нему. Ей хотелось положить голову ему на грудь, почувствовать биение его сердца щекой. Хотелось, чтобы он провёл пальцами по её волосам, коснулся руки почти невесомо и поцеловал её в лоб. Хотелось почувствовать опору, защиту, укрытие — будто иррациональная часть её верила, что Малфой способен это дать. Но это же Малфой, во имя Мерлина! Иррационально. Целиком и полностью иррационально.       Хуже всего было то, что ей хотелось, чтобы он её запугивал, контролировал. Осознание этого обдало холодным душем; она стиснула челюсть, в животе завязался тугой узел. Ей хотелось чувствовать страх, смешанный с похотью, как в прошлую пятницу. Она ругала себя за это — она не хотела быть беззащитной. Не хотела, чтобы Малфой, бывший Пожиратель смерти и её детский обидчик, властвовал над ней и контролировал её. Но в этом-то и заключалась вся суть — она хотела. Она хотела этого, и это убивало её.       Покраснев, она сделала щедрый глоток джина; сэндвич так и лежал нетронутым перед ней. Сердце колотилось, ноги дрожали. Внутри неё шла война: с одной стороны, ей было отвратительно находиться так близко к Малфою, с другой — ей хотелось быть ещё ближе. Эта двойственность сводила с ума, и она почти не понимала, что делать с самой собой.       После третьей пинты Гарри понадобилось в туалет. Гермионе и Малфою пришлось выбраться из кабинки, и, не задумываясь, Гермиона первой скользнула обратно. Свою ошибку она осознала лишь тогда, когда следом уселся Малфой, зажав её между собой и стеной. Нет Гарри. Нет безопасности.       Остальные не заметили её дискомфорта. Они были заняты тем, что напивались, и с уходом Гарри разговор свернул в более провокационное русло — о привлекательных девушках в офисе и о том, что с этими девушками хотелось бы сделать. Разумеется, Гермиона никогда не была частью подобных обсуждений — слава Мерлину, — но в то же время, почему, чёрт возьми, нет? Она, между прочим, женщина с принципами, спасибо большое, но почему её нельзя было хотя бы немного пообъективизировать? Неужели она настолько невыносима?       Впрочем, ей было не до этого: она слишком внимательно следила за каждым движением Малфоя, чтобы по-настоящему обращать внимание на то, с какой откровенной беспечностью остальные игнорировали её женственность. Он странно замолкал всякий раз, когда разговор заходил о женщинах, даже несмотря на то, что другие с похабными ухмылками подначивали его — чистокровный холостяк и «ну уж точно самый большой ловелас в ДМП». Нет, в их тираде он не участвовал, и Гермиона отчётливо видела на его лице до боли знакомое выражение презрения.       Когда Гарри вернулся, разговор снова свернул на менее триггерные темы, и вечер продолжился.       — Эй, Грейнджер! — окликнул Перкинс с другого конца стола. — Ты это есть собираешься? — Он ткнул пальцем в сэндвич, к которому она так и не притронулась.       — Она даже кусочка не откусила, а ты уже хочешь его отобрать? — протянул Малфой, и в его голосе прозвучала нотка отвращения.       — Да он просто так лежит! — возмутился Перкинс. — Это же перевод еды!       — Бери, — вздохнула Гермиона. — Можешь съесть. Я больше не голодна.       Перкинс с улыбкой доел остывший сэндвич.       На сцену вышел привычный дуэт и, как каждую пятницу, начал играть, и под музыку, в тепле, под действием выпивки и из-за того, что Малфой находился до абсурда близко, Гермиона почувствовала неприятное сжатие в груди. Вот она — игнорируемая коллегами и даже тем самым мужчиной, который всего неделю назад был так далёк от равнодушия, что прижал её к стене и трахнул.       Даже в переполненном людьми зале Гермиона чувствовала себя совершенно одинокой.       Будь Гарри рядом, он хотя бы попытался завести с ней разговор, улыбнулся бы или бросил ободряющий взгляд, но Малфой оказался между ними стеной, и это было невозможно. А Малфой, этот мерзавец, вёл себя так, будто её здесь вообще не было. Не то чтобы ей так уж хотелось, чтобы он её замечал — ну, может, совсем чуть-чуть, — но игнорировать человека так откровенно было просто невежливо. И всё же, он купил ей джин, и это только сильнее всё запутывало.       В ней была какая-то глупая, девичья часть, которой хотелось, чтобы он повернулся к ней с той самой обаятельной улыбкой, которую она видела, как он дарил другим женщинам; хотелось, чтобы он флиртовал с ней так же легко и успешно, как с остальными. Но каждый раз, когда этому мужчине вообще приходило в голову заговорить с Гермионой, в её сторону летело оскорбление.       По правде говоря, ей просто хотелось пойти домой — туда, где никто не обязан её замечать, где никто не станет поддевать или насмехаться, где она сможет свернуться калачиком на диване и поплакать. Мерлин свидетель, ей отчаянно хотелось плакать.       Она едва не ахнула, когда большая тёплая ладонь мягко опустилась ей на бедро — тяжёлая, уверенная, — и мышцы тут же напряглись. Это было похоже на разряд тока, пронзивший её насквозь, заставив содрогнуться так сильно, что она едва не перестала соображать. Глаза распахнулись, и она испугалась, что кто-то заметит — но никто не обратил на неё ни малейшего внимания.       Она бросила взгляд на Малфоя, сердце бешено колотилось в груди, но он был занят разговором с остальными. Его левая рука лежала на её бедре, накрывая кожу чуть выше колена, обжигая ее, словно груз. Груз, удерживающий её на месте, чтобы она не улетела. Он не двигался. Просто… ждал. Успокаивал. Словно хотел, чтобы она знала — он её заметил.       Скажите мне еще раз, чтобы я остановился, и я остановлюсь.        Она тяжело сглотнула, чувствуя, как сжимается грудь. Он ждал, что она отодвинется? Что оттолкнёт его руку? Что докажет своё несогласие? Но она… не хотела, чтобы он отпускал. Если бы он это сделал, она бы рассыпалась. Сломалась бы под тяжестью сомнений, стыда и растерянности. Нога задрожала, сердце сбилось с ритма, когда она мягко подалась к нему, в его ладонь.       И тогда он двинулся, усилив хватку. Гермиона подавила вздох, сердце подпрыгнуло к самому горлу. С её молчаливого согласия он сжимал, гладил, ласкал намеренно. Длинные пальцы скользнули глубже между её бёдер, осторожно проводя по мягкой коже ноги под юбкой, и Гермиона резко вдохнула и вздрогнула.       Перкинс посмотрел на неё мутноватым взглядом.       — Ты в порядке, Грейнджер? — Он указал на её лицо. — А то выглядишь какой-то взбудораженной.       Гермиона моргнула, глядя на него, в то время как Малфой продолжал дразняще водить рукой, поднимаясь выше и мягко раздвигая ей ноги. Ещё каких-то пару дюймов — и он коснулся бы её трусиков. Она сглотнула и не поддалась.       — Н-нет, я… мне просто жарко.       — Тогда полегче с выпивкой, девочка, — ухмыльнулся Перкинс и подмигнул, прежде чем вернуться к разговору.       Под столом Малфой ущипнул её — достаточно сильно, чтобы она стиснула зубы, но не настолько, чтобы было больно, — и она едва заметно сдвинулась, приоткрыв колени для него.       Всё внутри неё горело; сердце бешено колотилось, что она боялась, что оно остановится, а голова закружилась. Ей хотелось, чтобы его руки были везде, и одновременно — отрубить их. Он касался её так, словно делал это тысячу раз прежде: гладил и сжимал с почти трогательной собственнической уверенностью, пальцы жадно терлись о мягкую кожу. Он выводил ленивые круги, заставляя кожу покрываться мурашками; его ладонь устроилась между её бёдер, идеально скрытая от всех остальных.       Она пыталась контролировать дыхание, и её почти оскорбляло, что он сидел там, такой спокойный и собранный, в то время как она изо всех сил старалась не издать ни звука. Его рука двинулась выше, сдвигая её юбку, и она едва не сомкнула ноги, когда тыльная сторона его ладони слегка задела её самую чувствительную точку, но ещё один щипок тут же её «поправил». О да, он был дьявольски точен, прекрасно зная, какой хаос творит внутри неё.       Костяшка нашла место чуть выше её клитора, и он повёл ею вниз медленно, почти заботливо. Гермиона почувствовала, как мир медленно ускользает, её тело рыдало от желания, а комок в груди медленно растворялся. Она вспомнила ощущение его пальцев внутри себя и прикусила щёку изнутри, чтобы не застонать; неужели он мог распустить её одним-единственным прикосновением? Заставить кончить прямо там, на виду у всех? Эта мысль была одновременно возбуждающей и унизительной, и ей пришлось бороться изо всех сил, чтобы не податься бёдрами навстречу его руке. Ещё меньше дюйма — и он был бы там. Прямо там.       Но он так и не коснулся её. Вместо этого он медленно обвёл её по кругу, не прикасаясь, и повёл ладонь обратно вниз по её бедру — невесомые касания вперемешку с собственническими сжатиями. Он глубоко вздохнул и в последний раз сжал её там, где бедро было самым мягким, прежде чем отстраниться и переплести пальцы на столе.       Гермиона уставилась на них — на эти руки, которыми ей хотелось, чтобы он присвоил каждый дюйм её тела; большие, шершавые и в то же время изящные, с аккуратно подстриженными ногтями и слегка выступающими венами. Весь вечер он сидел рядом с ней, не прикасаясь и не говоря ни слова. Он вёл себя так, будто её не существовало, — до того момента, как положил руку ей на бедро, и это изменило всё. Теперь она ощущала отпечатки его пальцев на своей коже и думала, не появятся ли синяки. Почему-то ей хотелось, чтобы они появились.       Это сбивало её с толку и пугало в равной степени. Во что он играет? Чего он от неё хочет? Когда они сражались на дуэли в архивах, она была уверена, что он причинит ей боль, дай она ему шанс, а теперь он без зазрения совести ласкал её почти нежными прикосновениями, а затем дразнил, задев её самолюбие.        Может, дело в выпивке? Возможно, после похабных разговоров он просто возбудился? Тянулся к единственной женщине рядом? В последний раз они прикасались друг к другу, когда он загнал её в угол в её кабинете, где их могли увидеть. Они занимались сексом в тени задних помещений паба, но туда в любой момент мог кто-то зайти. Он положил руку ей на бедро среди её друзей и коллег. Возможно, ему просто нравилось это возбуждение. Возможно, его привлекала опасность — а не она. По-настоящему — нет.       По почти необъяснимой причине она чувствовала себя более одинокой, чем когда-либо.       Шум вокруг, пьяная дымка в голове, скручивание в животе от его прикосновения и внезапная пустота в груди, рождённая собственными мыслями, — она почувствовала себя в ловушке. Сдавленность в груди вернулась с удвоенной силой. Повернувшись к Малфою, она пробормотала:       — Выпусти меня. Мне нужен воздух.       Он сначала выглядел растерянным, прежде чем толкнуть Гарри, и тот подвинулся, давая им выйти.       Гермиона едва не вывалилась из кабинки — колени дрожали от пустого желудка, смешанного с сливочным пивом и джином. Она бросилась к двери, протиснулась сквозь толпу и почти вывалилась на улицу. Ночь была тёплой; снаружи стояли люди — кто курил, кто просто разговаривал подальше от визга гитар. Гермиона, шатаясь, шла по булыжникам, скрываясь от посторонних глаз, тяжело дыша.        Что, блядь, вообще происходило? Почему этот шквал чувств так изводил её? Почему она не могла просто сохранять спокойствие и продолжать как всегда? Она даже не заметила, что Малфой пошёл за ней, пока не почувствовала, как его рука сомкнулась вокруг её предплечья — на этот раз гораздо мягче, чем в прошлый, удерживая и поддерживая её. Она резко обернулась, испепеляя его взглядом. Это было всё из-за него. Он просто обязан был быть вечной занозой у неё под кожей — словно делал из этого отдельный вид спорта.       — Грейнджер, — пробормотал он, — ты в порядке?       Вот он, этот чёртов вопрос, снова. Она резко вырвалась и снова одарила его взглядом. Они были достаточно скрыты от остальных, чтобы не привлекать внимания.       — Чего ты хочешь, Малфой? Почему ты… почему ты это делаешь? — Она едва сдерживала эмоции, не могла выплеснуть ярость без слез.       Он стиснул челюсть и шагнул к ней, взгляд стал жёстким.       — Я пытался помочь тебе, Грейнджер.       — Помочь мне? — она почти сорвалась на крик. — Лапать меня под столом — это, по-твоему, помощь?       — Ты паниковала, — выплюнул он. — Я пытался тебя отвлечь.       — Лапая меня?       Малфой скривился.       — Не притворяйся, что тебе не понравилось, Грейнджер.       — Я не притворяюсь! Я... — она болезненно поморщилась и отступила, врезавшись в стену. — Я… я просто запуталась, и... — она застонала и запустила руки в волосы. — Мы ненавидим друг друга, Малфой. Это… это безумие! Перестань морочить мне голову, перестань спрашивать, всё ли со мной в порядке, будто тебе не всё равно! Я знаю, что тебе плевать, потому что никому нет дела до меня, и...       Он был молниеносен: схватил её и прижал к стене, прикосновение неожиданно мягкое, но манера — пугающе жестокая.       — Серьёзно, Грейнджер, вылезь уже из своей чёртовой головы. — В полумраке его глаза блеснули серебром. — Некоторые всю жизнь ждут, чтобы хоть кто-нибудь спросил, всё ли с ними в порядке, — прорычал он сквозь стиснутые зубы. — Но только не ты. О нет, не Золотая девочка. Потому что ты непобедимая, несокрушимая. Тебе никто не нужен, так? — Его пальцы с силой обхватили ее горло. — Или, может, тебе так нравится — грубо и без чувств.       Гермиона почувствовала головокружение — воздух не доходил до лёгких. И всё же что-то внутри неё жаждало чего-то большего.        Его взгляд смягчился — совсем чуть-чуть, — когда он ослабил хватку, позволяя ей вдохнуть.       — Возможно, тебе нужен злодей, который тебя сломает. — Его взгляд скользнул к её губам, и Гермиона ощутила, как все слова тают у неё на языке, когда его большой палец нежно коснулся её шеи. — Я могу сыграть злодея, если это то, что тебе нужно.       Она смотрела на него в ужасе, слёзы застилали глаза. Несколько коротких мгновений её губы беззвучно двигались, прежде чем она смогла прошептать:       — Я… я не понимаю!       Он тяжело дышал, приближаясь к ней, его лицо было всего в нескольких дюймах от её лица.       — Тебе и не нужно понимать. Хоть раз в своей чёртовой жизни выключи этот свой мозг и просто почувствуй. — Его губы оказались у её уха, дыхание щекотало раковину, когда он прошептал адрес, а затем сказал: — Вернись внутрь, забери свои вещи. Придумай отговорку, чтобы уйти, и потом приходи ко мне. Я оставлю камин открытым для тебя. — Он поцеловал её в шею — почти туда, где она наложила гламур на его бледнеющий засос, — и глухо застонал.       Он отстранился лишь затем, чтобы посмотреть ей в глаза, и этот взгляд её напугал. Он был властным, непреклонным, карающим. Это было не приглашение, а приказ — и в нём обещалось то, о чём она до этого момента даже не смела мечтать. Прошло ещё мгновение, прежде чем он отпустил её и растворился в ночи.       Гермиона стояла на дрожащих ногах и осторожно провела пальцами по ноющему горлу. К утру там наверняка появятся синяки. В голове всё плыло, грудь распирало так, будто она вот-вот взорвётся, а живот болезненно сводило. Он будет ждать её — у себя дома. Она закрыла глаза, пытаясь вернуть контроль над телом, но кровь мчалась с такой силой, что ей показалось, она вот-вот потеряет сознание. Пульс гремел в ушах, в голове и даже между ног. О да, там он бился особенно яростно, и трусики намокали с каждой секундой.       Нет, сказала она себе. Это было безумие. Если она подчинится его воле, если позволит ему победить, в итоге она пожалеет об этом.       Возможно, тебе так нравится — грубо и без чувств.       Она провела ладонью по горлу, пальцами повторяя место, где только что были его. Так не должно быть. Это было неестественно.       Возможно, тебе нужен злодей, который тебя сломает.       Это должно было бы звучать нелепо, если бы не задело что-то глубоко внутри неё.       Я могу сыграть злодея, если это то, что тебе нужно.       Да, подумала она обречённо. Возможно, так и было.       Прошло несколько мгновений. Она восстановила дыхание, взяла себя в руки и вернулась в паб. Ужасная Двойка играли медленную композицию, и на этот раз Гермионе было куда легче пробираться сквозь толпу. За столом Гарри обеспокоенно посмотрел на неё.       — Я уже собирался идти тебя искать, — сказал он, нахмурившись. — Ты в порядке?       Гермиона кивнула.       — Да. Мне просто нужен был воздух. — Она села рядом с ним и глубоко вздохнула.       Гарри наклонился и пробормотал ей на ухо:       — Он что-то сделал?       — Кто? — Она посмотрела на него, стараясь выглядеть как можно менее осведомленной.       — Малфой, конечно, — фыркнул Гарри. — Он что-нибудь сказал? Оскорбил тебя? Сделал больно?       — О! — она фыркнула и покачала головой, проследив, чтобы волосы закрывали шею. — Нет. Такое ощущение, будто меня сегодня вообще не существовало — вот как он ко мне относился. И, честно говоря, мне так даже больше нравится. — Она огляделась. — А где он, кстати?       — О, я думал, он вышел за тобой… Он ушёл, — сказал Гарри. — Сказал, что был «достаточно простимулирован». — Он закатил глаза.       Гермиона стиснула челюсть.       — Скатертью дорога.       — Ну, по крайней мере, он оплатил выпивку, — ухмыльнулся Гарри и поднял пинту эля.       Она слабо улыбнулась и откинулась назад. Она устала. Нет, вымоталась до предела. Галлахер, Маклауд и Перкинс были уже изрядно пьяны — они явно воспользовались щедростью Малфоя — и орали под музыку, совершенно не попадая в ноты.       Гермиона снова подумала о предложении Малфоя — или, скорее, приказе — и почувствовала, как грудь сжало, а в животе вспорхнуло. Трахнет ли он её до потери сознания, если она придёт? Поцелует ли? Возможно, в этом и правда не было ничего такого — она уже прокручивала это в голове; они оба знали, что ненавидят друг друга, но они взрослые люди и способны удерживать в голове две мысли одновременно. Они могли ненавидеть друг друга и желать друг друга в одно и то же время. В каком-то смысле ненависть и любовь были двумя сторонами одной медали. И да, она не любила Драко Малфоя, но она думала о нём, замечала изменения в его поведении и одежде и понимала, что её жизнь была бы пугающе пустой без него — без того, кто разжигал в ней огонь.       Выслушав уже третью порцию бессвязных шуток от покрасневших авроров, в которых никто ничего не понимал, и экзистенциальный кризис Гарри по поводу скорого отцовства, мысль провести ночь с Малфоем начинала казаться весьма заманчивой. Возможно, он даже позволит ей увидеть его — увидеть его тело под этими дорогими костюмами.       Было общеизвестно, что Драко Малфой был в отличной форме. В Министерстве едва ли нашёлся бы человек, не считавший его привлекательным. Конечно, не всем нравилась его внешность — слишком холодная, слишком отстранённая, — но большинство признало бы, что, несмотря на его характер, он был до неприличия красив. Если бы не настороженность окружающих — из-за того, что он бывший Пожиратель Смерти и осуждённый преступник, или просто потому, что он самодовольный мудак, — у него были бы поклонники на каждом шагу. Не то чтобы женщин, падающих к его ногам, и так было мало, но за его спиной всё равно шептались о доказательствах его связей с Лордом Волдемортом.       Гермиона видела Тёмную метку Малфоя лишь однажды после Войны. В прошлом году среди сотрудников Министерства проходил квиддичный турнир, и Малфой играл за свою команду в качестве ловца. В тот день было жарко, и он закатал рукава чёрного свитера — и вот она. Гермиона помнила, как сначала испытала отвращение, а затем слегка смутилась (потому что да, его предплечья, как и всё остальное в нём, были до несправедливости привлекательны), но потом она вспомнила, что больше не испытывает к нему подобных чувств, и ей стало всё равно. Без чар Тёмная метка Волдеморта была не более чем клеймом, похожим на татуировку на его бледной коже. Однако она не поблекла, что её озадачило. Гермиона знала, что со временем Тёмная метка тускнеет — она видела это у других Пожирателей Смерти, — но не у него.       В тот же миг на неё обрушился холод, а музыка утонула в тревожном звоне. Она вцепилась в край стола. Его Тёмная метка не поблёкла — потому что он всё ещё использовал Тёмную магию.       — Гермиона, ты точно в порядке? — голос Гарри звучал будто издалека, но его прикосновение обожгло, когда ладонь легла ей на плечо.       — Мне нужно уйти, — пробормотала она и резко поднялась. Она схватила пальто и сумку. — П-прости, Гарри, но я правда очень устала. Увидимся в понедельник. — Она быстро чмокнула его в щёку и поспешила через паб к камину. Схватив пригоршню летучего порошка, она глубоко вдохнула и закрыла глаза, пытаясь собраться. Затем бросила порошок в огонь, прошептала адрес и шагнула в пламя.