Глава 8: Я не должна хотеть его

Июль, 2004       Гермиона смотрела на часы на стене. Было без четверти шесть. Последние пять минут она не произнесла ни слова.       — Возможно, вы хотели бы поговорить о том, что сказал Гарри? — осторожно спросила целительница Эриксон. — О том, что вы параноите.       Она стиснула челюсть и опустила взгляд на колени. Сегодня она надела свою красивую юбку, думая, что Малфой может быть в офисе, но за всю прошлую неделю она не видела его ни разу — кроме понедельника за обедом, когда он рассмеялся, а она застыла на месте; ей хотелось поднять глаза, но она не смогла. А вдруг он смеялся над ней? А вдруг он рассказал другим аврорам из своей команды про «грязную Грейнджер»? В пятницу его не было в Тачке, и сегодня она тоже не видела его весь день. Было совершенно очевидно, что он её избегает.       Каким-то образом это сломало её так, как она и представить себе не могла.       Но кого она обманывала? В ту ночь она вернулась домой в полном раздрае — всё болело, и она была основательно выебана во всех смыслах этого слова. Вина вызывала изжогу, тошноту, и часть её хотела вернуться к нему и всё объяснить. Но гордость взяла верх. Вместо этого она рыдала в ванне, проклиная себя и своё проклятое любопытство. Он, скорее всего, больше никогда не захочет к ней прикасаться.       Целительница Эриксон молча сидела, терпеливо ожидая.       Гермиона сглотнула.       — Я расследовала слух о том, что один из моих коллег использует Тёмные искусства на работе… и что наш начальник это санкционировал. — Её щёки вспыхнули от смущения. Волос единорога не так-то просто склонить к Тёмной магии. Она вздохнула. — Я рассказала Гарри о своих теориях после дня, проведённого в библиотеке, и он отругал меня, сказав, что Министерство никогда не одобрило бы ничего подобного, а если и одобрило, то мне не следовало бы совать туда нос.       — И что вы при этом почувствовали?       Гермиона откинула голову назад и позволила взгляду скользить по потолку.       — Не знаю. Возможно приниженной.       — И почему, как вам кажется, вы почувствовали себя приниженной?       — Потому что это просто очень в моём стиле, и он это знает, — пробормотала она и посмотрела на женщину. — Я всегда бегу в библиотеку, если не знаю ответа на какой-то вопрос, и не останавливаюсь, пока не найду то, что ищу. — Она прикусила губу и отвела взгляд.       — Вам казалось, что это важно?       — Да.       — В каком смысле?       Она начала теребить распустившуюся нитку на подлокотнике кресла.       — Если Министерство одобрило применение Непростительных заклятий, то кто скажет, что через десять или пятнадцать лет мы не столкнёмся с новой войной?       — Этого вы боитесь? Ещё одной войны?       — А вы разве нет? — она посмотрела на неё в ответ.       Целительница Эриксон нахмурилась, сжав губы. Она бросила взгляд на блокнот, парящий рядом с ней.       — Вы также упоминали, что совсем недавно вступили в физические отношения с одним из ваших коллег...       — С тем же самым, — пробормотала Гермиона, и лицо её запылало.       — Простите?       — С тем же самым. — Она сказала это громче и прочистила горло. — С тем самым… коллегой.       — С тем самым — в каком смысле, Гермиона?       Она закрыла глаза и глубоко вздохнула.       — С тем самым коллегой, о котором ходят слухи, что он использует Тёмные искусства.       Целительница Эриксон на мгновение замолчала, её прытко пишущее перо быстро заскрипело на бумаге.       Гермиона тяжело сглотнула.       — Мы… мы никогда особо не сходились во взглядах, и я не знаю, как это произошло, но это случилось. Он… у нас был секс, и… — она покачала головой. — Мы были вместе всего два раза, и я не думаю, что это повторится. — Она заметила, что вцепилась пальцами в подлокотник кресла так сильно, что побелели кончики пальцев.       — И что вы почувствовали, узнав, что этот человек в вашей жизни — тот, с кем вы были близки и уязвимы, — по слухам использует Тёмные искусства? — спросила целительница.       — Вот в том-то и дело, — фыркнула Гермиона. — Во второй раз я уже расследовала его. — Она бросила на целительницу сердитый взгляд, и грудь снова наполнилась стыдом. — Это было… частью моего расследования, так сказать. Тактикой.       Целительница Эриксон снова поджала губы. Разомкнув ноги, она наклонилась вперёд.       — И дало ли это расследование какие-то результаты?       — Да, — вздохнула Гермиона. — Что слухи не соответствуют действительности, а я — параноидальная дура.       — Ну же, Гермиона, — мягко укорила её целительница Эриксон. — Мы уже говорили о том, чтобы вы не принижали себя каждый раз, когда ваши теории оказываются неверными. Мир больше не лежит на ваших плечах. До сих пор вы справлялись очень хорошо, так что давайте постараемся не позволить этому отбросить вас назад, хорошо?       Гермиона крепко зажмурилась и кивнула.       Целительница Эриксон глубоко вздохнула.       — Вы чувствовали давление, вступая в эти сексуальные отношения, из-за вашего расследования, или это был естественный шаг?       Она безрадостно рассмеялась, слёзы жгли за веками.       — Между нами вообще ничего не естественно и в то же время ощущается так, будто естественно всё. — Она покачала головой. — Я пришла к нему, потому что хотела проверить его палочку, но знала, что он мне этого не позволит, поэтому мне пришлось придумать способ получить к ней доступ так, чтобы он ничего не заподозрил. Но… я сделала это ещё и потому, что, ну, я этого хотела. А потом он меня раскусил, и теперь он не хочет меня видеть и вообще иметь со мной что-либо общее. Он дал это понять предельно ясно, а я не знаю, что мне делать. — Она нахмурилась и прижала основания ладоней к глазам. — О боже, я же больная, да?       — Нет, Гермиона, — спокойно сказала целительница Эриксон. — Вы пережили годы травмы, и люди, прошедшие через подобное, иногда делают вещи и реагируют так, что другим это кажется странным или иррациональным, но для них самих это абсолютно разумно.       Гермиона моргнула, прогоняя слёзы, и глубоко вздохнула.       — Он… делает со мной вещи, которые не должны быть приятными, но они приятны. Болезненные вещи. Жёсткие вещи. Пугающие вещи. Он говорит, что это игра, круг — не знаю. В одну минуту мне страшно, а в следующую я словно растекаюсь в лужицу, и всё становится… проще.       — Это то, на что вы согласились? То, чего вы хотите?       Она кивнула.       — Я не знала, что хочу этого, пока это не произошло, но рядом с ним я чувствую себя живой. Будто с самого конца Войны я находилась в непрерывном пате, и вот теперь фигуры вновь начали двигаться. — Ее сердце бешено колотилось. — Это так странно, потому что он агрессивный и доминирующий, и я должна хотеть с ним бороться — я и хочу бороться, — но при этом я хочу просто… не бороться. Хочу просто, не знаю… уступить. Подчиниться. — Она тяжело сглотнула. — Я… я попросила его взять контроль, и он взял. Он взял — и это было так хорошо. Такое ощущение, будто я наконец смогла, не знаю, расслабиться. Может быть, впервые за много лет. — Она простонала и провела рукой по лицу. — Я знаю, это звучит очень странно, и я знаю, что не должна этого хотеть, потому что это порочно и опасно, и мне не следует потакать этой тёмной части своего разума.       Целительница Эриксон нахмурилась и снова закинула ногу на ногу.       — Ваши мысли в духе «а что если»?       Гермиона кивнула и сжала челюсть.       — Я не понимаю, каким образом потакание этим мыслям может что-то улучшить.       — Знаете, — сказала целительница, — для вашего восстановления может оказаться полезнее принять их, а не подавлять. Эти мысли существуют и являются частью вас. Когда они сформировались, у них была вполне конкретная цель — защитить вас. Вы знаете, что этого не произошло, что всё сложилось иначе, и вам не за что стыдиться тех мыслей, которые приносили вам утешение в момент сильного стресса. Если вы примиритесь с ними и отпустите стыд, у вас будет больше шансов двигаться дальше.       Гермиона прикусила губу, в груди сжалось. Мысль о том, чтобы не испытывать стыда за собственную слабость в моменты, когда ей следовало быть сильной, пугала; сама идея — не бороться, сдаться Пожирателю смерти — казалась ужасной и извращённой. Как с этим вообще можно примириться? И всё же… с Малфоем… Она тяжело вздохнула.       — Я определённо не должна хотеть его, потому что я его ненавижу, но он заставляет меня чувствовать всё так остро! Он словно вдыхает жизнь в мою кровь, будто я снова ощущаю опасность — и при этом рядом с ним мне так безопасно, и я… — она тяжело сглотнула. — Я не должна хотеть его.       — Почему, Гермиона? — это было единственное, что сказала целительница.       Она снова прикусила губу.       — Потому что он — Драко Малфой.       Целительница Эриксон глубоко и тяжело вздохнула.

***

      Мороженое после терапии было традицией. Джинни выпроводила Гарри из дома и устроила девичник, чтобы Гермиона могла — если захочет — кричать, плакать, смеяться или пробить дыру в стене. Они разделили полгаллона мороженого и пили чай на диване, в основном молча.       Сразу после войны всем было тяжело. Гермиона переехала к Гарри на площадь Гриммо, 12, тогда как Рон и Джинни оба решили провести это время с семьёй.       Гарри пришлось рано начать терапию — это было условием, которое поставил Шеклболт, если он хотел быть допущенным к обучению авроров, — и первые несколько лет дались ему крайне тяжело. Речь шла не только о Волдеморте и обо всех жизнях, которые этот монстр унёс, но и о болезненном погружении в заброшенное, травмированное детство Гарри; когда этот шлюз открылся, закрыть его обратно оказалось почти невозможно. За пределами обучения авроров Гарри был в полном раздрае, и Гермионе приходилось собирать его по кусочкам.       Потеря Фреда опустошила семью Уизли, и хотя Джинни, как и все остальные, переживала утрату, Рона это сломало полностью. Вместо того чтобы последовать своей мечте и стать аврором вместе с Гарри, он стал помогать Джорджу в магазине приколов. Долгое время он отказывался от терапии и начал срываться. В основном — в отношениях с Гермионой. Он часто был злым, подавленным и раз за разом обвинял её в том, что она слишком занята и уделяет ему недостаточно времени. Проблема была в том, что даже когда они проводили время вместе, они не разговаривали. Они смотрели фильмы, ужинали, играли в игры, но по-настоящему никогда не говорили.       С близостью у них тоже было сложно, и она возникала лишь тогда, когда ему этого хотелось. Это всегда были быстрые, сухие акты, в которых почти не оставалось места для страсти — не говоря уже о любви. Он никогда не говорил ей, что она красивая, никогда не делал комплиментов; всё, что он делал, — это жаловался на то, что она недостаточно хороша. И разрыв инициировала не Гермиона. Нет, это был Рон. Он сказал, что не чувствует от неё той поддержки, которую ожидает от девушки, и Гермиона, по правде говоря, не смогла с этим поспорить. Она и сама с самого начала не чувствовала себя его девушкой.       Они расстались друзьями — или чем-то вроде того, — и Рон наконец решил обратиться за помощью, в которой так отчаянно нуждался.       Гермиона, однако, сопротивлялась. Ей было всё равно, что она разбита, перерабатывает до изнеможения и подавлена самой жизнью; она считала себя слишком логичной, слишком рациональной, чтобы нуждаться в терапии, и пока была занята двойным бакалавриатом, заботой о доме на Гриммо, 12 и друзьях — но не о себе, — всё казалось в порядке. Позже, когда её дни перестали быть столь переполненными, кошмары начали возвращаться. Иногда ей даже не нужно было спать, чтобы они пришли. Порой она вела себя иррационально, зацикливалась на деталях, в которых, как ей казалось, могло скрываться нечто важное, и чувствовала, будто обязана всё это распутать и докопаться до истины прежде, чем кто-то из близких пострадает.       Она встречалась с целительницей Эриксон раз в месяц уже почти два года, и та помогла ей многое разложить по полочкам, многое прожить и переработать, но оставались вещи, с которыми Гермионе всё ещё было тяжело справляться — такие, например, как сама мысль о том, что Драко Малфой может быть тёмным волшебником. Она знала, что это не так, что, по крайней мере в последнее время, он не применял Непростительные заклятия, и у него даже была палочка с волосом единорога. И Гарри был прав: ни Монтегю, ни Робардс — да и Шеклболт тоже! — никогда не позволили бы использовать Непростительные заклятия от имени Министерства после войны. И всё же в Гермионе была какая-то часть, которая хотела, чтобы это оказалось правдой, которую это притягивало. Тёмный зверь внутри неё — тот, что тянулся к опасности, питался беспомощностью и превращал её в нечто чувственное.       Целительница Эриксон сказала, что, возможно, она чувствует это из-за своего влечения к Малфою — потому что он начал вторгаться в её сны, и потому что тот конкретный сон со временем превратился во что-то большее, чем просто кошмар. Пусть это и не до конца укладывалось у неё в голове, но на данный момент это было самым близким к объяснению, какое она могла получить.       Она вздохнула и откинула голову на спинку дивана.       — Эриксон говорит, что мне стоит допустить мысль о том, что у меня могут быть сексуальные кинки.       Джинни едва не выплюнула чай и уставилась на подругу широко раскрытыми глазами.       — Ты не можешь вот так просто вываливать на меня такое! — она указала на свой живот и нахмурилась. — Я вообще-то могу лопнуть в любой момент!       — Прости, — Гермиона тихо рассмеялась и уткнулась лицом в сгиб руки. — Я просто… мне просто нужно было кому-то это рассказать. Но ты права, пожалуй, сейчас не лучшее время, чтобы тебя шокировать.       — О, ты уже меня шокировала, и... — она вдруг замерла, нахмурившись. — Ага, он всё ещё там. Продолжай, пожалуйста!       Гермиона прикусила щёку изнутри, не зная, с чего вообще начать.       — Ну… у меня был… опыт с одним… мужчиной...       — Это кто-то, кого я знаю? — ухмыльнулась Джинни, глаза у неё загорелись.       Гермиона сердито на неё посмотрела.       — Джинни!       — Прости, прости. Продолжай.       — У меня был опыт — или, если честно, несколько, но два раза именно когда мы… ну, ты понимаешь...       — Потрахались. Я поняла. Продолжай.       Гермиона раздражённо вздохнула.       — Потрахались, да, спасибо. — Она сделала длинный глоток чая. — В общем, в последний раз, когда мы виделись, мы… ну, я — потому что он, очевидно, был куда более опытным — попробовали кое-что, чего я раньше никогда не делала.       — Ты меня убиваешь, Гермиона! — рассмеялась Джинни, глаза её горели от предвкушения. — Выкладывай уже! Выкладывай!       Гермиона нахмурилась.       — Ну… у нас был довольно необычный секс, и...       — Необычный? — воскликнула Джинни. — Из всех прилагательных, которыми можно описать извращённый секс, ты выбираешь «необычный»?       Гермиона сердито уставилась на рыжую.       — Ты хочешь, чтобы я рассказала, или нет?       — Прости! — Джинни подняла руки. — Всё, молчу, обещаю.       Гермиона глубоко вздохнула.       — Да, у нас был необычный секс. Для меня, по крайней мере. Это было… жёстко. Н-не в смысле грязно... хотя и так тоже, но.. нет! — она сделала ободряющий вдох. — Он был грубым. По отношению ко мне, я имею в виду. Напористым. Он использовал связывающее заклинание...       — Значит, это волшебник.       Гермиона лишь сердито на неё посмотрела.       — Он использовал связывающее заклинание, чтобы связать мне запястья, и он… — её щёки буквально горели, и она сделала ещё один глоток чая, прежде чем случайно не разразиться рассказом о том, как он довёл её до трёх крышесносных оргазмов. К этому она была пока не готова.       — Вау, Гермиона, — ухмыльнулась Джинни и кивнула. — Вот этого я от тебя не ожидала. А может, и ожидала, не знаю. В общем, тебе нравится немного жёсткости в постели, да? Это твой кинк? Такой же, как у половины человечества?       Гермиона почти оскорбилась.       — Что?       Джинни закатила глаза.       — Да по твоему лицу видно — тебе стыдно! Но я всего лишь говорю, что это куда более распространено, чем ты думаешь. — Она пожала плечами. — Если честно, по-моему, это вообще довольно ванильно.       Гермиона вспыхнула и выпалила:       — Ванильно? Что значит «ванильно»?       — Пресно, — ответила Джинни. — Заурядно. Ванильно.       Сглотнув, Гермиона прикусила губу. Это не ощущалось обычным. Невпечатляющий, неудовлетворительный, лишённый воображения, самый обычный секс. С Малфоем всё было иначе.       Джинни, явно уловив замешательство Гермионы, сказала:       — Но это всё? Он связал тебя? Только за руки, или вы пробовали другие ограничения?       Гермионе хотелось, чтобы земля просто разверзлась и поглотила её.       — Только руки.       Джинни с трудом сдерживала смех, пряча его за глотком чая, и Гермиона надулась.       — Что?       — Ничего, — сказала Джинни и покачала головой. — Ерунда. — Она моргнула. — Ну, мы с Гарри делали такое давным-давно. Знаешь, просто любопытные дети.       Ярость вспыхнула внутри неё. Она с грохотом поставила чашку на стол.       — Что ж, ладно! — пронзительно воскликнула она. — Тогда прости, если меня не было рядом достаточно долго, чтобы успеть попробовать всё то, что, кажется, все остальные уже давно попробовали! Извини, если я настолько скучная и ванильная, насколько вообще возможно, и если всё в моей жизни, что добавляет хоть каплю остроты, такое же скучное, как и я сама!       — Гермиона, — рассмеялась Джинни. — Успокойся. Я не это имела в виду. Я просто пыталась...       — Знаешь, — прошипела Гермиона, метая в подругу убийственные взгляды, — это вообще не тот кинк, о котором я говорила! Но, конечно же, теперь я понимаю: ты бы просто сказала «ну, ты опоздала на вечеринку», даже если это случилось с тем самым белобрысым мудаком, который меня ненавидит!       У Джинни отвисла челюсть. Гермиона тяжело дышала. Она вовсе не собиралась проговариваться. По крайней мере, не сейчас. Но кот уже был выпущен из мешка, и она застонала, оседая на диван и закрывая лицо руками.       — Гермиона Грейнджер! — ахнула Джинни. — Только не говори мне, что ты переспала с...       — Да! — взвизгнула Гермиона. — Дважды. — Она осмелилась выглянуть сквозь пальцы и увидела Джинни в полном ступоре.       Та поставила чашку на стол и поудобнее устроилась, придерживая рукой тяжёлый живот.       — Итак, — сказала она уже спокойнее, — и что у тебя за кинк? Трахаться с Драко грёбанным Малфоем?       Гермиона глубоко вздохнула и опустила руки.       — Эриксон говорит, что, возможно, дело в том, что я хочу уметь полностью отпускать. Сдаваться. И я тянусь к нему из-за того, что он олицетворяет. Опасность. Борьбу. Противостояние. Но ещё… — она прикусила губу. — Доминирование. — Щёки горели от стыда и смущения. — Всё это, но в контролируемой обстановке, с кем-то знакомым и безопасным. Я не знаю. — Она сглотнула и начала теребить подол юбки. — И когда он делает со мной все эти вещи — шлёпает меня, тянет за волосы, ведёт себя жёстко, — я… — к этому моменту она, наверное, покраснела уже до самой линии роста волос. — Я не знаю. Это ощущается захватывающе, опасно, волнующе, но при этом комфортно. Безопасно. Это напоминает мне, что я жива и в порядке, и я знаю, что это звучит совершенно безумно, но… ну, мне кажется, что я могла бы наконец, понимаешь… позволить себе быть побеждённой. — Она подняла взгляд на Джинни и с удивлением не увидела в её глазах ни капли осуждения.       Она боялась, что осуждение всё-таки будет; Джинни однажды сама пережила болезненное воздействие его заклинания Круциатус в Хогвартсе, в свой военный год. Она давала показания против него на суде — иронично, в тот самый день, когда Гарри свидетельствовал в его защиту.       Но осуждения не было. Вместо этого Джинни кивнула. Потом нахмурилась, задумавшись. Возможно, она вспомнила ту боль, которую когда-то описывала как «будто раскалённое железо проталкивают по венам». Спустя мгновение она сказала:       — Просто чтобы уточнить: ты делаешь это по собственной воле? Он, ну, не принуждал тебя ни к чему?       — Нет, — вздохнула Гермиона. — Ну, может быть, но нет.       Джинни выглядела одновременно сбитой с толку и готовой разнести упомянутого мужчину в клочья.       Гермиона вскинула взгляд к потолку и начала рассказывать всё с самого начала. Она поведала про Тачку, про их свидание в темноте, но, несмотря на мольбы Джинни, опустила немало деталей. Рассказала про их стычку в архивах, про слухи о Тёмных искусствах и его последующие заигрывания. Про то, как он ласкал её под столом и как потом вышел за ней следом. Про его приглашение — и про то, что она не пошла к нему сразу, но пришла на следующую ночь.       А потом она рассказала про ту ночь.       Джинни умела быть отличной слушательницей, когда хотела: она ахала, кивала, широко распахивала глаза в нужных местах. Иногда она даже прикрывала живот руками, словно стараясь, чтобы ребёнок не услышал их слов.       Гермиона глубоко вздохнула, чувствуя, как её накрывает усталость.       — Так что когда он не появился в Тачке в прошлую пятницу, мне стало совершенно ясно, что он больше не хочет меня видеть. А сегодня я не видела его и в офисе, так что…       — Этот грёбаный мудак! — фыркнула Джинни и потянулась к чаю. — Что, обиделся, что ты не осталась? Ох, бедный маленький Малфой, не получил, чего хотел.       Гермиона нахмурилась.       — Мне не стоило так осматривать его палочку. Это было грубо и глупо.       — Но он ведь тебя не заподозрил, ты же сама сказала, — попыталась Джинни.       — Я не знаю. Он был довольно отстранённым, хотя сам пригласил меня остаться.       Джинни задумчиво промычала.       — И что будет в следующий раз, когда ты его увидишь?       Гермиона пожала плечами.       — Я не знаю. — Она моргнула. — А если он заявится завтра и будет вести себя так, будто ничего не случилось? Будто я — просто мелькнувшая помеха в его жизни? А если он снова будет таким же злым и мелочным, как всегда? А если ему просто не понравилось?       — Если так и будет, — сказала Джинни, подняв палец, — у меня есть отличное заклинание, которое отлично отбивает яйца. Больше никаких наследников Малфоев.       Гермиона фыркнула от смеха, едва не выплюнув чай через нос.       — Джинни!       Джинни ухмыльнулась и пожала плечами.       — Гарри знает, что его ждёт, если он когда-нибудь мне изменит.       Они обе рассмеялись, и это было так хорошо — смеяться. Больше двух недель она таскала на плечах этот огромный каменный груз, и разговор с Джинни сделал всё гораздо легче.       — Ох, Мерлин, Гермиона, — вздохнула Джинни, откидываясь назад. — Почему из всех людей это должен был быть именно Малфой?       — Я задаю себе этот вопрос каждый день.       — Ну что ж, — проворчала Джинни, — и теперь я могу сказать это без всякого чувства вины, потому что Гарри здесь нет, — святая Цирцея, он охрененно хорош! — Она поморщилась, словно от боли, и простонала. — Я имею в виду, выглядеть так должно быть противозаконно!       Гермиона рассмеялась и кивнула.       — Джинни, ты даже не представляешь.       — Расскажи! — взмолилась Джинни. — Пожалуйста, Гермиона! Скоро я вытолкаю из себя этот валун, и тогда прощай, веселье, на несколько лет, и здравствуй, подгузники и бессонные ночи — пожалуйста, мне нужно хоть какое-то развлечение! — Она моргнула. — Он правда так же охрененно хорош под одеждой, как все говорят?       Гермиона глупо улыбнулась.       — Лучше.       Джинни закрыла лицо руками.       — Ох, чёрт возьми, я так и знала. Баснословно богатый, ростом с дерево и горячий. Чертовски несправедливо. А ниже? Даже не думай утаивать, Гермиона!       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, а потом захихикала, как маленькая школьница — и покраснела точно так же. Она снова открыла рот, чтобы попытаться ещё раз, когда Джинни подняла ладони.       — Знаешь что? — резко сказала она. — Я передумала. Я не хочу знать.       — Нет?       — Это ловушка! — Рыжая вскинула руки. — Если ты скажешь, что у него потрясающий член, я навсегда расстроюсь из-за того, что мне досталось просто среднее — не смотри на меня так, Гермиона! — а если скажешь, что он не настолько великолепен, как я его себе представляю, ты просто убьёшь мою фантазию. — Она презрительно фыркнула. — К тому же по тому, как у тебя пылают щёки, и так всё понятно, и я чувствую себя обманутой! Чёртовы среднестатистические гены!       Они снова рассмеялись, а потом заказали еду. Когда они наелись, настроение стало более серьёзным. Гермиона только что призналась, что переспала со своим школьным обидчиком, человеком, которого ненавидела, и что её терапевт сказал ей, что, возможно, дело в том, что она — пусть и бессознательно — видела в нём Тёмного мага, но… ну, безопасного, как бы это ни работало.       Отламывая кусочек лепёшки наан, Джинни спросила:       — Ты же меня знаешь, я должна спросить. Это было хорошо? Я про секс.       Гермиона застонала и едва не завалилась назад на диван.       — Джинни, это было потрясающе.       — Мне нужно больше прилагательных.       — Блестяще, фантастически, крышесносно, меняет жизнь...       — Меняет жизнь? — ухмыльнулась Джинни. — Что ж…       — Это было хорошо, — хмыкнула Гермиона. — Очень хорошо. — Слишком хорошо. У неё в животе что-то слегка перевернулось от воспоминания о том, каким он был — таким устойчивым, заземляющим; даже когда ей было страшно, она могла расслабиться и просто быть в моменте, с ним.       Джинни прикусила губу, наблюдая за ней, коробка с паниром лежала у неё на животе.       — Значит, у тебя был отличный хейт-секс с Малфоем. И что дальше?       — Вот в том-то и дело, — Гермиона нахмурилась. — Я даже не уверена, что это можно назвать хейт-сексом. Возможно, в первый раз — да. Но во второй? Это было… нечто совершенно другое.       — У тебя есть к нему чувства?       Гермиона фыркнула.       — У меня полно чувств по отношению к Малфою — и ни одно из них не то, о чём ты думаешь.       — Ты уверена? — Джинни посмотрела на неё тем самым взглядом, каким умела смотреть только она, словно заглядывая прямо в душу и разрезая её насквозь.       Гермиона прикусила губу.       — Нет. Да! Нет. — Она застонала. — Я не знаю!       — Ладно, подними меня, — сказала Джинни. Она поставила контейнер на стол и наклонилась вперёд, протягивая руки, чтобы Гермиона помогла ей подняться. Когда она выпрямилась, их лица оказались гораздо ближе. Взгляд Джинни метнулся от одного глаза Гермионы к другому, и она кивнула. — Он издевался над тобой в школе.       Гермиона сглотнула.       — Да.       — Вы постоянно цепляетесь друг к другу на работе.       — Да.       — Как часто ты думала о нём раньше?       Гермиона прищурилась.       — В каком смысле?       Джинни закатила глаза.       — До того, как вы начали трахаться.       Гермиона нахмурилась и фыркнула, её щёки покраснели.       — Я... никогда!       — Никогда?       — Нет! — воскликнула Гермиона, и грудь сжалась. — Клянусь, я никогда не думала о Драко Малфое вот так!       — Это не меня тебе нужно убеждать, Гермиона.       Застонав, Гермиона уткнулась лицом в ладони. Джинни была права.       — Я… — она хмыкнула. — Я, возможно, думала о нём пару раз. — Она дёрнула за подол юбки. Там торчала распущенная нитка. — И да, в школе он меня привлекал. Но у меня никогда не было к нему чувств.       — Хорошо, — Джинни пожала плечами, словно подчёркивая свою мысль.       — У меня не было! — воскликнула Гермиона. — Он был ужасен со мной — с чего бы мне вообще испытывать к нему какие-то чувства?       — Гермиона, — мягко улыбнулась Джинни и потянулась к ней. — И снова: убеждать тебе нужно не меня! Если у тебя никогда не было к нему чувств — это нормально. Если были — тоже нормально. — Она нахмурилась. — Главное, чтобы ты не позволила ему разбить тебе сердце, потому что ты же знаешь, он это сделает.       Слёзы защипали глаза Гермионы, и она поспешно стёрла их тыльной стороной ладони.       — Я думала, что мы хотя бы поговорим на прошлой неделе, но я его почти не видела — и я не понимаю, почему меня это так задевает! Мне вообще не должно быть до этого дела! Я должна радоваться, что он держится на расстоянии, но… — Она тяжело вздохнула и покачала головой. — Чёрт возьми, Джинни, я хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза и спросил, как я себя чувствую. — Она снова вздохнула и уткнулась лицом в ладони.       Джинни тоже вздохнула.       — Отличный секс — это и благословение, и проклятие, — пробормотала она, цокнув языком. — Ты… хочешь увидеться с ним снова? Наедине, я имею в виду.       — Да! — воскликнула Гермиона и провела руками по лицу. — И нет! И я ненавижу его за то, что он так меня запутал, и ещё больше — за то, что он вот так меня игнорирует!       Джинни фыркнула.       — Готова поспорить, он просто играет в какую-то тупую игру, чтобы ты по нему тосковала — типичный слизеринец.       — И почему ты так думаешь? Разве он хотя бы не должен был попытаться меня доставать на работе?       — Он оставил для тебя камин открытым, — пожала плечами Джинни. — Подумай сама: ты его продинамила, но он всё равно оставил камин открытым для тебя. Он хотел, чтобы ты осталась, несмотря на то, что застал тебя за тем, как ты что-то делала с его палочкой. Это похоже на «переспал и исчез»?       — Он даже не пришёл в Тачку, Джинни.       — А как часто он появлялся там до той роковой ночи? — она приподняла рыжую бровь.       Гермиона открыла рот, чтобы ответить, но осеклась. Такое случалось крайне редко. Вообще-то Драко Малфой в отделе был печально известен тем, что либо отказывался идти, либо бросал их ради чего-нибудь поприличнее вроде Château du Boire. Она опустила взгляд.       — Он… он иногда появлялся.       Джинни задумчиво промычала. Вздохнув, она положила руку Гермионе на колено.       — Дай этому ещё пару дней, Гермиона. Если он так и не появится, что мешает тебе пойти к нему самой? Может, он решил, что ты не хочешь его больше видеть, раз не осталась?       — Я хотела остаться, — пробормотала Гермиона. — Но не могла. — Она резко вздохнула и выпрямилась. — Чёрт. Прости за это, Джинни. Я сейчас немного не в себе. Это были довольно паршивые несколько недель. Я уверена, что скоро это пройдёт. — Она стиснула зубы. — Мне просто нужно выбросить это из головы.       Джинни кивнула и ободряюще сжала её руку.

***

      На следующее утро Гермионе стало немного легче. Разговор с Джинни, пожалуй, оказался более целительным, чем беседы с целительницей Эриксон. Чувствуя себя сильнее, чем за всё время, прошедшее с начала этой истории, она приняла душ, надела свою чёрную юбку-карандаш — ту самую, за которую ей всегда делали комплименты, — и усмирила волосы. Белая блузка, возможно, была немного слишком обычной, но она была аккуратной, а юбка всё равно оставалась гвоздём программы, подчёркивая изгибы именно так, как нужно. Она и сама толком не понимала, чего пытается добиться и хочет ли вообще внимания Малфоя, но прекрасно осознавала, что одевается намеренно.       Она насыпала Живоглоту корм и прижала его к себе на прощание, прежде чем шагнуть в камин и выйти в Атриуме Министерства. Подхватив по дороге к лифтам экземпляр Ежедневного пророка, она прочитала заголовок:

      «ЛОРД СЕЛВИН НАЙДЕН МЁРТВЫМ!»

      Гермиона нахмурилась и развернула газету, продолжая двигаться вместе с потоком людей к лифту.       «Жуткая находка потрясла волшебное сообщество в понедельник днём: выдающийся филантроп лорд Эбенезер Селвин был найден мёртвым в заброшенном доме к северо-западу от Гриздейла, в Озёрном крае. Департамент магического правопорядка поспешил арестовать давнего подозреваемого сторонника Того-Кого-Нельзя-Называть после обнаружения тайного убежища, расположенного в Гриздейлском лесу. Однако вместо живого преступника сотрудники обнаружили покойного лорда Селвина в его гостиной. «Пророк» запросил комментарий у Главного аврора Гавейна Робардса, но тот отказался, заявив, что расследование всё ещё продолжается. Волшебный мир, без сомнения, потерял одного из Великих. Полную статью читайте на странице 4».       — Мрачное дело, надо сказать.       Гермиона не сразу поняла, что пожилой джентльмен прочитал статью у неё через плечо.       — О, — сказала она. — Да. Весьма.       Мужчина пожал плечами и, шаркая, направился к дверям, когда лифт остановился на пятом уровне.       — Думаю, они просто устраняют друг друга, пока не успели договориться с Министерством. Вся эта заварушка после Первой магической войны, наверное, их здорово напугала.       Гермиона нахмурилась, глядя, как он выходит из лифта, а тот продолжает подниматься дальше. Она фыркнула и сложила газету. Её бы ничуть не удивило, если бы так оно и было. За эти годы они видели немало самоуправства со стороны многих Пожирателей смерти, которых им удалось поймать.       Она вышла на втором уровне и направилась к своему кабинету. Проходя мимо кабинки Гарри, она заглянула внутрь поздороваться. Он, как обычно, сидел, закинув ноги на стол, и читал газету.       — Кого нам следует поздравить? — спросила она, и Гарри поднял взгляд, поправив очки на переносице.       Он скривился.       — Малфоя.       Гермиона нахмурилась.       — Ну конечно.       — Ну, — вздохнул Гарри, складывая газету, — не знаю, насколько это вообще повод для праздника. Селвина было бы полезно допросить.       — Как они нашли убежище?       — Им кто-то дал наводку, — пробурчал Гарри.       Гермиона нахмурилась.       — Наводку? От кого?       — Ну, Гермиона, — раздражённо вздохнул Гарри, — если бы я это знал, я бы сейчас здесь не сидел — я бы уже вербовал информатора. — Он провёл рукой по своей растрёпанной шевелюре. — Ты сегодня хорошо выглядишь.       — Спасибо, — улыбнулась она. — Я проснулась в хорошем настроении.       — Надеюсь, что так, — фыркнул Гарри. — Джинни хихикала всю ночь и наотрез отказалась сказать мне почему!       Призрачная петля на мгновение сжала ей горло, а затем исчезла, и она нервно рассмеялась.       — Ну, у нас могут быть от тебя секреты, Гарри. — И хвала Мерлину, у Джинни хватило ума ничего ему не рассказывать.       — Очевидно, — ухмыльнулся он.       Она прикусила губу, кивнула и направилась в свой кабинет. Его имя всплыло в голове. Малфой. Именно его команда задержала Селвина, когда тот уже был мёртв. Она вспомнила пожилого джентльмена в лифте. Неужели это правда — что последователи Волдеморта теперь режут друг другу глотки, боясь, что их сдадут? В опасности ли Малфой?       Разумеется, подумала она, сам факт того, что Малфой теперь аврор, должен был заставлять их нервничать. Она вспомнила, как Гарри рассказывал ей о воспоминании, которое видел в Омуте памяти Дамблдора на четвёртом курсе, когда Каркаров давал показания в Визенгамоте и указал на Барти Крауча-младшего. Было очевидно: верность Пожирателей смерти и их сторонников была, в лучшем случае, шаткой — и Каркаров не пережил войну именно из-за этого.       Сидя за рабочим столом, она почувствовала, как настроение начинает портиться. Он получил наводку, по всей видимости, ещё вчера. Значит, он был в Министерстве и сознательно держался от неё подальше. Он жалел, что вообще дал ей свой адрес? Жалел о том, что между ними произошло? Или это просто перестало быть интересным — теперь, когда он получил то, чего хотел?       Я всё ещё не смог вывести тебя из себя, — сказал он ей. Но что, если это уже произошло?       В голове прозвучал голос Джинни, напоминавший, что ничто не мешает ей пойти к нему самой, но мешало. Её гордость. Она не хотела выглядеть отчаявшейся, потому что Малфой есть Малфой, и ему это точно вскружило бы голову.       Обтягивающая юбка-карандаш вдруг показалась нелепой. Она даже трансфигурировала каблуки у своих, вообще-то, вполне практичных туфель. Кого она пыталась обмануть? Она — Гермиона Грейнджер, и она не позволит себе попасть под чары Драко Малфоя, бегать за ним, как безмозглая пташка. Она не собиралась позволять, чтобы весь её день крутился вокруг того, заметит он её или нет, этот мудак. Вместо этого она зарылась в бумаги и позволила часам просто идти.       В обед Гарри заглянул к ней и спросил, не хочет ли она пойти с ним в кафе. Они вышли из кабинета, спустились на уровень Атриума и встали в очередь. Они говорили о предстоящем дне рождения Гарри в эту субботу, и Гермиона пыталась уговорить его всё-таки согласиться на празднование. Гарри же, напротив, не хотел, потому что ему нужно было быть готовым на случай, если у Джинни начнутся роды.       — Гарри, — вздохнула Гермиона, — одно другому не мешает. Ты можешь быть готовым, если у Джинни начнутся схватки, и при этом отпраздновать день рождения.       — Это вы о каком праздновании? — внезапно раздался голос Галлахера за их спинами.       Гарри слабо улыбнулся.       — В эту субботу у меня день рождения.       — Ничего себе! — сказал Перкинс из-за плеча Галлахера. — По пабам?       Гарри поморщился.       — Э-э, нет. У Джинни скоро срок, так что мы ведём себя осторожно.       — А, — хмыкнул Галлахер и похлопал Гарри по плечу. — Отцовство. Тяжёлая штука, дружище.       Гермиона сузила глаза.       — У тебя вообще-то нет никаких детей, Галлахер.       Тот ухмыльнулся и выпрямился.       — Я бы не был так уверен! С таким количеством моих похождений где-то может бегать целая куча мелких бастардов, если ты понимаешь, о чём я.       Она вскинула подбородок и фыркнула.       — По-моему, это просто способ смириться с тем, что никто не захотел иметь от тебя детей.       Его взгляд потемнел.       — Это говорит самая большая мегера Британии!       — Да брось, Галлахер, — резко вмешался Гарри и протянул руку, чтобы подтолкнуть Гермиону вперёд, но она шагнула в сторону.       — Я не знаю, что я тебе вообще сделала, Галлахер, — выплюнула Гермиона, скрестив руки на груди, — но если ты думаешь, что можешь меня запугать, ты ошибаешься. — Она даже не моргнула, глядя ему прямо в глаза. — Люди куда умнее и куда опаснее тебя уже пытались — и провалились, и меня это не остановило. Так что давай, обзывай меня как хочешь, потому что в конце концов ты всего лишь жалкий мужчина средних лет, который за последние десять лет так никуда и не продвинулся — и, скорее всего, не продвинется и в следующие.       Галлахер оскалился.       — Ну да, сказала вечно одинокая сука, у которой талант отпугивать мужиков своей мерзкой натурой. Честно говоря, я бы скорее трахнул хага, чем тебя — по крайней мере, от неё было бы хоть какое-то грёбаное тепло!       Гермиона хрипло выдохнула, ярость вспыхнула в груди. Резко фыркнув, она вышла из очереди и направилась обратно к лифтам, игнорируя оклики Гарри у себя за спиной.       Она вернулась на второй уровень, сердце колотилось в груди, глаза жгло от слёз. Галлахер был жалким человеком, и ей, по большому счёту, было наплевать на его мнение, но в горле стоял комок неразрешённых чувств — такой, который мог лопнуть от чего угодно, даже от Галлахера.       Она вышла из лифта, уставившись в пол, и едва успела заметить ботинки из драконьей кожи, как, завернув за угол, врезалась в кого-то плечом. Она ахнула, пошатнулась на трансфигурированных каблуках, но сильная рука поймала её за локоть и удержала на ногах.       Она резко подняла взгляд, и серые глаза выбили из неё воздух. Сердце подпрыгнуло к горлу, мышцы напряглись, и её одновременно окатило ледяным холодом и обожгло жаром.       — Грейнджер. — Его голос был бархатным, низким и соблазнительным. — Ты в порядке? — Брови у него были сведены, взгляд — холодный и отстранённый.       Её пульс бешено ускорился, колени задрожали. Он видел всё — слёзы в её глазах и слабость в самой душе. Ты в порядке? Это было именно то, что она отчаянно хотела от него услышать, и в то же время это ощущалось, как нож в сердце. Ей не нужна была его жалость, но где-то внутри всё равно кричала та часть её самой, что взывала к нему, спрашивала, где он был, когда Галлахер говорил ей такие ужасные вещи, — даже при том, что она знала: он не имел к этому никакого отношения. Не имел отношения к ней.       Почти поддавшись желанию прижаться к нему, спрятаться в его тепле и чувстве защищённости, она вырвала руку из его хватки, слегка пошатнулась и одёрнула юбку.       — Я в порядке, — резко бросила она, голос был натянутым, и, задев его плечом, прошла мимо.       Ей до тошноты надоели самоуверенные мужчины, и она проигнорировала ту девочку внутри себя, что умоляла кого-нибудь просто обнять её. Нет, сегодня она не поддастся его чарам.