Глава 22: Блаженное ощущение полноты

Октябрь, 2004       Драко швырнул папку на стол Шеклболта и уставился на него с мрачным выражением лица.       Волшебник перевёл взгляд на стопку бумаг, затем — на стоявшего перед ним молодого человека и приподнял брови.       — Что это?       — Отчёт Гермионы Грейнджер по дому оборотней, — пробормотал Драко и указал на папку.       Шеклболт нахмурился.       — Гермиона Грейнджер должна быть на больничном.       — Должна — ключевое слово, министр, — процедил Драко. — Я получил его сегодня утром от Поттера.       Тяжело вздохнув, Шеклболт пролистал страницы.       — И зачем ты принёс это мне?       — Потому что она опасно близка к тому, чтобы связать все точки, — сказал Драко. Тяжело вздохнув, он опустился в кресло напротив стола. — Я знаю, что мы почти добрались до сердца всей операции, Шеклболт, но тебе нужно прекратить подбрасывать такие анонимные наводки. А если нет — тогда тебе придётся убрать Гермиону Грейнджер из Аврорского управления, потому что рано или поздно она поймёт, что я в этом замешан. Она слишком умна. Она уже что-то подозревает. Она осматривала мою палочку, она меня профилирует, и в этом отчёте она обобщила свои подозрения и выдвинула теорию о том, что дом оборотней связан и с Селвином, и с Кроули — а она знает, что у обоих один и тот же исполнитель.       Шеклболт смотрел на него со всей серьезностью.       — Как она получила доступ к твоей палочке?       — Неважно, — пробормотал Драко. — Она, разумеется, ничего не нашла, но ты так же хорошо, как и я, знаешь, что она не из тех, кто просто так отпускает подобные вещи.       — Ну и что ты предлагаешь мне сделать? — фыркнул Шеклболт. — Будет довольно странно с моей стороны сейчас убрать её из Аврората после того, как я едва не уволил и Робардса, и Монтегю из-за того, что произошло в том убежище, не находишь? Её, скорее всего, задействуют ещё активнее, а Монтегю как раз занимается переводом кого-то из ПМП, чтобы тот ей помогал. Тебе просто нужно быть осторожнее. Изучи её методы — и будешь знать, чего избегать.       Драко безрадостно рассмеялся.       — Осторожнее? Я всегда был осторожен, и ты это прекрасно знаешь. Эти люди скрываются не просто так, и я нахожу их лишь потому, что знаю, как именно нужно искать. Крошки начали всплывать после того, как ты решил сливать секреты Аврорату.       Челюсть Шеклболта напряглась, и он откинулся на спинку кресла.       — Смерть Селвина было важно предать огласке. Пожиратели Смерти должны были понять, что их финансовая подпитка перекрыта. Это было сообщение — и оно сработало. Это ведь выманило Роули из укрытия, не так ли? А сообщения об исчезновении Кроули… ну, это уже было попросту неизбежно, согласен?       Драко стиснул зубы. Действительно, он не мог избавиться от этого человека так, чтобы Жозефина ничего не заподозрила, а стирать ей память он не хотел. Он мог бы инсценировать, будто тот её бросил, но времени не было.       — Ну, его тело никогда не найдут. А если нет тела — нет и убийства.       — Хорошо, — только и ответил Шеклболт. Проворчав, он поднялся и начал мерить кабинет шагами. — Убежище нужно было ликвидировать, и ты достаточно умён, чтобы понимать почему. Воспоминания Селвина подняли тревогу, но после твоего допроса Роули стало ясно, что действовать нужно быстро, и всё равно мы не успели. Мы не знаем, скольких магглов Грейбэк уже заразил, и если он собирает армию, мы должны остановить это как можно скорее.       — Тогда отправь меня за ним, — прорычал Драко. — Дай мне его имя.       Шеклболт остановился и уставился на него. На мгновение его челюсть отвисла, прежде чем он взял себя в руки и нахмурился.       — Ты — оружие, Малфой, с этим я не спорю, — сказал он. — Но для того, чтобы справиться с Грейбэком, одного оружия недостаточно. Нужна команда.       Драко фыркнул и поднялся.       — Я устранил каждое имя, которое ты мне присылал. Быстро и эффективно. И теперь ты во мне сомневаешься?       — Я не сомневаюсь в тебе, — глухо ответил Шеклболт, — но я отказываюсь недооценивать Грейбэка. Кроме того, должно быть ясно, что его поимка и поражение — заслуга Министерства. Я не хочу, чтобы его убили. Я хочу, чтобы его судили и посадили.       Драко снова рассмеялся и вскинул руки.       — Зачем вообще заморачиваться? Он будет лишь занимать место. Он стоит меньше грязи.       — Ты связывался со Скотленд-Ярдом? — спросил Шеклболт.       Драко вздохнул и скрестил руки на груди.       — Поттер занимается этим контактом.       — Хорошо, — кивнул Шеклболт. Заметив усмешку Драко, он примирительно поднял ладонь. — Уверен, ты бы тоже справился блестяще.       — Разумеется, — пробормотал Драко.       — Сколько пропавших?       — Восемь за последние четыре месяца, все в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет. Но это только Большой Лондон. Скотленд-Ярд сейчас собирает для нас общенациональный список, чтобы мы могли сверить данные.       Шеклболт подошёл к окну и тяжело вздохнул.       — Если нам не повезёт, это означает как минимум ещё восемь оборотней. Мы должны продолжать охоту на тех, кто ему помогает.       Драко провёл рукой по волосам.       — Я работаю по Мэтьюзу. У меня… у меня было время по-настоящему вникнуть в это за последние несколько дней. — На самом деле это было единственным, что помогало ему не думать слишком много о словах Грейнджер. — Я вычислил его убежище в Нагорье, осталось лишь застать его одного.       Шеклболт заложил руки за спину.       — Будь осторожен, Малфой. Мэтьюз — скользкий тип. Он мастерски балансирует на грани законности.       — Для вас — скользкий, — сказал Драко, приподняв бровь и поправляя манжеты. — К концу недели его не станет. — Подойдя к двери, он бросил на Шеклболта мрачный взгляд. — Держи это подальше от прессы и Аврората.       — Не беспокойся, — ответил Шеклболт. — В его кончине нет никакой выгоды для огласки.       Драко лишь смерил его взглядом и вышел из кабинета Министра.

***

      Оборотное зелье было язвой этого мира. Драко едва не вырвало, когда он выпил его, но ещё хуже была трансформация. Он чувствовал её в костях — как они укорачиваются, как тело расплывается вширь, как вокруг живота появляется тяжесть, а из лица с пугающей скоростью прорастает густая рыжая борода, от которой всё нестерпимо чесалось.       Он хмыкнул, разглядывая себя в зеркале. Средних лет рыжий шотландец выглядел стереотипно, но был куда менее приметным, чем его обычная маскировка. Высокий, бледный, черноволосый незнакомец неизбежно притягивал бы взгляды, а вот коренастый бородатый фермер в кепке легко растворялся в толпе.       Деревушка была маленькой, но на одной и той же улице умудрялась вместить целых три паба. Ричард Мэтьюз предпочитал самый захудалый — потому что молоденькая барменша там ему улыбалась. Впрочем, это мало что значило: она улыбалась и Драко тоже, даже в бородатом облике, но Мэтьюз был очарован. Он не мог оторвать от неё глаз, что делало слежку для Драко куда проще.       Американец был шумным, и подвыпившие шотландцы пытались перекричать его. Очевидно, он старался произвести впечатление на барменшу, хотя был, вероятно, лет на двадцать старше её. Шотландцам это не нравилось. Деревня была маленькой, девушка, скорее всего, была чьей-то дочерью, и именно сегодня, несмотря на то что был всего лишь четверг, паб оказался битком набит мужчинами, жаждущими её внимания.       Найти его оказалось несложно. Всё, что потребовалось Драко, — это вломиться в заброшенный лондонский дом Мэтьюза (после изнурительного снятия защитных чар) и перерыть кабинет, чтобы обнаружить документы на небольшой коттедж в одной из деревушек Шотландского Нагорья. К счастью, именно там он его и нашёл.       В понедельник он, укрывшись под дезиллюминационными чарами, изучал его привычки; во вторник, повторяя то же самое, он наткнулся на объявление о соревновании по выпасу овец, которое должно было пройти в деревне на выходных, начиная с четверга. Это была идеальная возможность добраться до Мэтьюза: чем больше людей, тем менее заметным будет исчезновение. В среду днём Драко отправился в соседнюю деревню, чтобы найти подходящую маскировку. Маггл оказался лёгкой добычей и рухнул от оглушающего заклятия, как дерево. В четверг он привёл свой план в действие.       Никто в маленькой деревне не стал бы обращать особого внимания на фермера из другого конца страны, и пока Драко не приходилось отвечать на вопросы об овцах, он был вполне доволен.       О Ричарде Мэтьюзе он знал немногим больше того, что было написано в газетах. Он был богатым американцем, происходившим из старых денег; он сделал себе карьеру на производстве и распространении альтернативных зелий, запрещённых в США, чем и привлёк внимание Министерства. Но из-за того, что именно те зелья, которые он варил, в Европе не подпадали под прямой запрет и были общеизвестно трудны для отслеживания, он был вне досягаемости Министерства.       Драко вспомнил, как Тёмный Лорд упоминал союзников по ту сторону океана, — их было немного. Американцы редко интересовались Европой и её конфликтами, но некоторые оказывались достаточно соблазнены идеями Тёмного Лорда, чтобы предложить свои услуги. Ричард Мэтьюз был одним из таких людей, вероятно движимый чистым оппортунизмом, и Драко видел его в воспоминаниях Селвина.       Гарри Поттер должен умереть.       Какую именно роль он играл в подпольном движении, всё ещё оставалось неизвестным, но какой бы она ни была, этого оказалось достаточно, чтобы Шеклболт счёл нужным устранить его — а для Драко этого было вполне достаточно.       С наступлением ночи Драко наблюдал, как американский волшебник напился почти до беспамятства. После третьего отказа барменши и того, как шотландцы выставили его за дверь, тот вышел из паба, петляя по мощёной улице. Драко последовал за ним, держась в тени. Оборотное зелье продержалось бы ещё минут двадцать; флакон был у него в кармане, но он больше не был нужен.Он хотел, чтобы Мэтьюз посмотрел ему в глаза перед смертью.       Пьяный мужчина вышел за пределы деревни и, шатаясь, направился через пустоши, скрытые тьмой. Драко шёл следом, и быстрые заглушающие чары на обуви не позволяли его шагам издавать ни звука.       На вершине холма стояла одинокая хижина. Свет из окон слегка подсвечивал землю вокруг, а темнота поднималась стенами вокруг неё. Внизу огни деревни рисовали довольно живописную картину.       Драко шёл медленно, его перстень-печатка был зачарован на обнаружение любых защитных чар поблизости. Он почувствовал, как действие зелья сходит на нет: он становился выше, стройнее, борода исчезла с его лица. Одежда была на нём короткой и мешковатой, но простым взмахом запястья он вернул своему трансфигурированному костюму прежний вид.       Перстень слегка нагрелся. Драко сузил глаза и беззвучно наложил заклинание обнаружения чар. Это была Тёмная магия, пульсирующая кольцом вокруг хижины, всего в нескольких футах от него. Продвинься он ещё на шаг — его могло бы отшвырнуть назад на несколько метров. А то и убить. Он видел, на что способны охранные чары других Пожирателей, и зрелище это было отвратительным. Мэттьюз стоял у двери хижины, перебирая ключи на связке в поисках нужного, по всей видимости, не подозревая об угрозе поблизости.       Драко стиснул челюсть и вытащил палочку из внутреннего кармана. Медленно и предельно аккуратно он попытался временно рассеять чары — ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь незамеченным. Воздух дрогнул, окрасившись слабым фиолетовым отблеском, и, словно вскрывая замок, Драко поворачивал кисть, подбирая нужный угол.       Внезапно по фиолетовому отблеску прошла рябь — и он рассеялся. Не теряя ни секунды, Драко шагнул вперёд, не сводя глаз с пьяницы у двери. Тот по-прежнему, казалось, ничего не подозревал. За спиной Драко пурпурная волна сомкнулась вновь, словно к чарам никогда и не прикасались.       Драко бесшумно приблизился. Сердце билось быстро, но дыхание оставалось ровным. Когда он оказался у самой кромки тьмы, в ночи разнёсся голос Мэтьюза.       — Я знаю, что ты там, — сказал он. И звучал он вовсе не пьяным. — Я знаю, что ты за мной следил. Я знаю, что ты пялился на меня весь вечер. Поверь мне, старик, тебе не стоит со мной связываться. — Он обернулся, и Драко увидел палочку в руке американца.       Драко стиснул челюсть и крепче сжал свою палочку. Перекатив плечи, он вышел из тени.       — Мистер Мэтьюз.       Глаза американца расширились.       — Ты не тот, кого я ожидал. Как ты прошёл через чары?       Значит, чары были рассчитаны лишь на то, чтобы останавливать волшебников.       — Ты знаешь, кто я?       Ричард Мэттьюз был хорошим актёром, потому что он вовсе не был пьян. Его взгляд был острым, хватка на палочке — уверенной, поза — собранной. Он был готов к драке.       — Я встречал только одного человека с настолько вызывающим цветом волос.       Драко проигнорировал оскорбление и чуть склонил голову.       — Значит, ты встречался с моим отцом.       — Встречался, — ответил Мэтьюз, и расслабленным он не выглядел. Палочка была нацелена прямо на Драко. — И я знаю, что ты — марионетка Министерства. Чего ты хочешь?       — Поговорить, предпочтительно, — протянул Драко, приподняв бровь. — Разумеется, ты не обязан. Я могу получить нужное и так, но разговор — всегда проще.       — Чего ты добиваешься? — Американец сжал палочку сильнее, костяшки побелели. Он нервничал.       Драко сделал шаг ближе.       — Что ты знаешь о человеке по имени Фенрир Грейбэк?       — Этот ебучий оборотень? — выплюнул Мэтьюз. — Ничего. Я знаю только, что он неконтролируемый псих, и всё.       Драко медленно моргнул, сохраняя лицо непроницаемым, а стойку — выверенной.       — Сегодняшней ночью ложь тебе не поможет, Мэтьюз.       — Чего ты, блядь, хочешь, Малфой? — рявкнул американец.       Драко хрустнул шеей и устало вздохнул. Закатав левый рукав, он показал чернильную, Тёмную Метку. Челюсть Мэтьюза отвисла, палочка опустилась чуть ниже. Драко выпрямился. Обычно этого хватало, чтобы они расслабились.       — Гарри Поттер должен умереть, — глухо произнёс он, впиваясь в него взглядом.       Мэтьюз шумно сглотнул.       — Слушай, я всё отдал делу, понял? Всё. Через пару дней у меня будет готова новая тестовая партия, обещаю. И я уже говорил им: я не знаю, кто там бегает и убивает наших людей, но, мать его, это точно не я! Так что не смей, блядь, приходить за мной снова!       Драко прищурился.       — И, будь добр, поясни, кто такие эти «они»?       — Что? Они... — Мэтьюз снова вытаращился и медленно прищурился. Словно его осенило, он резко вздохнул. Он понял.       Драко едва успел отскочить в сторону, когда мимо со свистом пронёсся смертоносный зелёный всполох, и в тот же миг он метнул в него взрывное заклинание. Мэтьюз нырнул в сторону, и заклинание ударило в землю, как бомба, вырвав в почве воронку. Драко выругался сквозь зубы; он не мог убить Мэтьюза, пока не успеет прочитать его мысли. Нужно было действовать осторожно.       Но Мэттьюз пошёл в атаку. Он швырял тёмное заклинание за тёмным заклинанием, но Драко был сосредоточен и взвинчен; у него не было настоящей дуэли уже несколько месяцев, и было что-то опасно освобождающее в том, чтобы позволить Тёмной магии течь сквозь него без сдерживания. Метка покалывала, почти жгла, подгоняя его.       Это было почти эйфорично.       Мэтьюз был средних лет, да, но лёгкой добычей он не был. Он был гибким и проворным, и срочность во взгляде подсказала Драко, что тот давно ожидал, что за ним придёт убийца. Но в его глазах был и страх — а это говорило о том, что он, вероятно, не ожидал, что этим убийцей окажется именно Драко.       Людей, вовлечённых в подпольное движение, которые знали о настоящих способностях Драко, осталось немного. Для большинства он, скорее всего, был всего лишь сыном Люциуса Малфоя — молодым, трусливым мальчишкой, не сумевшим убить Альбуса Дамблдора. Те немногие, кто видел проблески его истинного таланта, были мертвы.       Американец рванул за хижину, и Драко последовал за ним. Остановившись за углом, он глубоко вдохнул, прежде чем выглянуть, но тут же был вынужден нырнуть обратно — в его сторону летело проклятие Круциатус. Он хрипло выругался сквозь стиснутые зубы и крепче сжал палочку. У него действительно не было времени на все эти лишние сложности. Выйдя из укрытия и резко взмахнув кистью, он наложил безмолвное оглушающее заклятие; Мэтьюз его отразил — и тут же рухнул на землю.       Драко нахмурился и прищурился, останавливаясь. Это было странно. Он знал, какую силу вкладывает в оглушающие заклинания, и цель обычно отбрасывало хотя бы на несколько футов, а он просто… осел на землю — и Драко был почти уверен, что видел, как тот его отразил. Возможно, его физическое состояние было не таким уж хорошим, как показалось Драко сперва.       Держа палочку наготове, он медленно двинулся к лежащему на земле американцу. Тот не шевелился, и в тусклом свете Драко едва мог разглядеть, дышит ли он вообще. Он шёл медленно, сухая трава хрустела под ногами, все чувства были предельно обострены. Когда он приблизился, Мэттьюз лежал безжизненной кучей на земле.       Драко осторожно толкнул его носком ботинка, переворачивая на спину. Глаза были закрыты, рот приоткрыт, палочка всё ещё зажата в руке. У Драко дёрнулась челюсть — что-то было не так. Как раз в тот миг, когда он собирался наложить чары, выявляющие признаки жизни, американец распахнул глаза и вскинул палочку.       — Круцио! — прошипел он, и красный луч ударил Драко прямо в грудь.       Мучительная боль пронзила его тело, стремясь свести мышцы в судороге. Словно огонь, она поползла по венам, обвиваясь вокруг мышц и костей, и он зарычал, опускаясь на одно колено. Он не мог паниковать, не мог поддаться боли; он должен был помнить свою подготовку.       С проклятием Круциатус он был знаком слишком хорошо. Не только потому, что в последний год обучения в Хогвартсе его заставляли пытать собственных однокурсников за такую мелочь, как возвращение на минуту позже отбоя, но и потому, что его учили выдерживать это проклятие до тех пор, пока он не начинал плеваться кровью. Его тётка была столь же непреклонна в том, чтобы он научился принимать Круциатус, как и в том, чтобы он умел его накладывать. Он сомневался, что многих шестнадцатилетних приучали к пыткам, но сейчас это, безусловно пошло ему на пользу. Он дышал сквозь боль, не сопротивляясь ей, позволяя самой магии, причиняющей страдание, смешиваться с его собственной, усиливая её.       Мэтьюз поднялся, и как только проклятие было прервано, он наложил его снова, пятясь назад. На этот раз Драко был готов. Это было больно — словно тысяча игл пронзала кожу и кости, — но он устоял, не отводя взгляда от американца.       Глаза Мэтьюза расширились, челюсть отвисла.       — Какого хуя?       Драко глубоко вздохнул, стряхивая остаточную дрожь от проклятия, и впился в него взглядом. Он почувствовал, как по носу потекла кровь, но ему было всё равно. Подняв палочку, он прошипел:       — Хочешь узнать, как это делается? Как это должно ощущаться? Круцио!       Из палочки в руке Драко вырвался красный свет, подпитанный его магией, Тёмной меткой и техникой отражения, которой тётя Белла обучила его много лет назад. Крик Мэтьюза был оглушительным, пока он корчился на земле, его тело выгибалось неестественно. Вены и сухожилия на шее вздулись — вскоре он уже не мог кричать. Если бы Драко продолжил держать проклятие, судорожное сжатие мышц в конце концов сломало бы ему кости. А возможно, и остановило бы сердце.       Перекатив челюсть, Драко снял проклятие. Мэтьюз заскулил, задыхаясь на земле; кровь тонкими струйками текла из ушей, носа и рта.       Вздохнув, Драко присел рядом и выдернул палочку из его руки.       — Если ты и правда хочешь играть с большими мальчиками, Мэтьюз, тебе стоит научиться делать это, мать твою, правильно. — Он схватил мужчину за воротник и рывком поставил на ноги.       — К-к-как ты это сделал? — прохрипел Мэтьюз, мутным взглядом уставившись на Драко. — Т-ты был… там была… тьма и… как?       — Семейный секрет, — буркнул Драко и потащил его к двери. Простое заклинание отперло замок, и он швырнул его внутрь маленького деревенского домика, совмещавшего кухню и гостиную.       — Пожалуйста! — всхлипнул Мэтьюз, вскидывая руки. — Пожалуйста, не убивай меня! Я расскажу всё, что ты хочешь знать!       Драко сунул палочку Мэтьюза во внутренний карман пиджака, провёл рукой по волосам и вытер кровь с носа.       — Ты расскажешь мне всё. — Он сел в одно из кресел, закинул ногу на ногу и навёл палочку на Мэтьюза. — Империо. — Глаза Мэтьюза слегка затуманились, и Драко откинулся на спинку кресла. — Ты будешь отвечать на мои вопросы правдиво. Ты расскажешь мне всё. База операций, руководство, цели — всё.       Мэттьюз с трудом сел и привалился спиной к столешнице, его лицо было бледным.       — Значит, ты и правда работаешь на Министерство?       — Не имеет значения, на кого я работаю, — нетерпеливо сказал Драко. — Я тот, кто хочет знать.       Американец глубоко вздохнул и закрыл глаза.       — Я не знаю, есть ли у них один лидер, но знаю, что во главе стоят Алистер Эйвери и Корбан Яксли. Возможно, есть кто-то ещё, кто дёргает за ниточки, но я не знаю. Они осторожны. Закрыты.       Драко стиснул челюсть. Министерство охотилось и за Эйвери, и за Яксли ещё со времён войны. Эйвери исчез после Битвы за Хогвартс, а Яксли какое-то время находился под стражей. Его процесс был назначен даже раньше, чем процесс самого Драко, но он сбежал и с тех пор скрывался. Драко не припоминал, чтобы видел Эйвери или Яксли в воспоминаниях, извлечённых из его жертв. Либо они действовали предельно осторожно, либо он допустил серьёзные просчёты.       Он задумчиво провёл пальцами по подбородку.       — Какова цель?       Мэтьюз устало посмотрел на него.       — Какова была цель Тёмного Лорда? Доказать наше превосходство. Исправить ошибки этого мира и восстановить порядок.       — Что насчёт «Гарри Поттер должен умереть»?       — Это символ, — пробормотал Мэтьюз. — Мантра. Он олицетворяет провал Тёмного Лорда, и мы не потерпим поражения снова. Гарри Поттер умрёт, слабаки лишатся своего героя, и мы победим.       Драко приподнял бровь.       — Вы уже проиграли две войны.       — Мы проиграли, — выплюнул Мэтьюз. — Эта Метка на твоей руке доказывает, что ты один из нас. Не приходи сюда со своей хуйнёй про искупление и не строй из себя благородного и исправившегося. — Он оскалился. — Я читаю газеты, знаешь ли. Якшаемся с грязнокровками, значит? И не с кем-нибудь, а с Золотой Девочкой… Это отчаянная попытка вылизать задницу толпе, или у неё и правда золотая пизда?       Горячая ярость вскипела у Драко в груди. Он медленно поправил манжеты, поднялся с кресла и холодно, наотмашь ударил мужчину по лицу; звук пощёчины был оглушительным. Мэтьюз застонал, и Драко с удовлетворением отметил жгучую боль в ладони. Американец сплюнул кровь на пол и закашлялся, а Драко снова поправил манжеты.       — Значит, Эйвери и Яксли организовывают что? Армию?       Мэтьюз снова выплюнул кровь и прохрипел:       — «Армия» — не совсем подходящее слово. Они не хотят ещё одной Магической войны. — Его взгляд заострился; он боролся с Империусом, но был не в том состоянии, чтобы бороться хоть с чем-то. Обмякнув, он опустил плечи. — Они хотят объединить волшебный мир против общего врага. Не-магов.       Драко прищурился и снова сел.       — Как?       Мэтьюз пожал плечами.       — Проще простого. Не-маги нестабильны. Их легко напугать. Грейбек делает свою часть, отрываясь на семьях не-магов, он собирает армию, — но у Эйвери и Яксли планы покрупнее. Прекрасные планы. Такие, будто их придумал сам Тёмный Лорд.       — Какие планы? — настойчиво спросил Драко.       Мэтьюз поёрзал на полу и поморщился; острая боль уже отступила, но ломота в мышцах после таких сокращений могла держаться днями. А если сухожилия были повреждены — месяцами, а то и годами.       — Мы пытаемся создать аэрозольное зелье, что-то вроде тумана, которое делает тех, кто им подвергся, невосприимчивыми к отталкивающим чарам для не-магов. Добавь немного галлюциногенов и щепоть моего зелья Морок Разума — и сможем направлять орды не-магов делать то, что нам нужно. Например, напасть на волшебную семью. Убить…       Сердце Драко гулко ударило в груди, и он стиснул челюсть. Тревога рванула пустоту в его разуме, и он поспешно укрепил тьму, заперев её более толстыми дверями. Он знал о Мороке Разума — просто не знал, что его создатель Мэтьюз. Впрочем, это не должно было его удивлять.       — Ты думаешь, это даст ведьмам и волшебникам повод нарушить Статут о секретности?       — Если бы на кону стояли их жизни — да, — сказал Мэтьюз. — Если бы на меня пошёл не-маг с пистолетом, я бы ни секунды не раздумывал. Это была бы самооборона. Поднялся бы вой, если бы кого-то наказали за защиту своей семьи от такой угрозы. — Он прищурился. — Почему ты вообще допрашиваешь меня? Либо ты тупой, либо ты не убийца.       Драко бесстрастно моргнул, но не удостоил его ответом.       Мэтьюз нахмурился.       — Ну, если ты всё-таки убийца, почему ты не допросил Селвина с помощью Империуса? Это он всё финансировал; уж он-то наверняка знал больше, чем я.       — Селвин никогда не был по-настоящему ключевой фигурой, — сказал Драко. — Деньги у него были, да, но он платил за то, чтобы держать руки чистыми и пожинать плоды позже. Все вы давали мне лишь обрывки, но теперь картина начинает складываться целиком. Твоя информация оказалась весьма познавательной. — Он приподнял бровь. — Я правильно понимаю, что эта тестовая партия — и есть то самое аэрозольное зелье, о котором ты говорил? Где оно?       Мэтьюз перекатил челюсть. Было очевидно, что говорить он не хочет, но проклятие выдавливало слова из него силой.       — Оно у меня в зельеварне внизу, в подвале. Оно ещё не до конца готово.       — Ты уже испытывал его раньше?       — Я делал предыдущие партии, — Мэтьюз отвёл взгляд. — Мы тестировали их на не-магах. Не сработало. У некоторых начались жуткие галлюцинации, и они покончили с собой.       — Чем эта версия отличается?       — Больше Морока Разума, меньше галлюциногенов.       — А с распространением тумана?       — Это не по моей части. У них есть специалист по формам, он этим занимается.       — Кто?       — Не знаю. Никогда его не видел.       Драко стиснул зубы. Он знал, насколько сложно — и опасно! — менять вязкость зелий, и именно поэтому, к счастью, так трудно создать то, что по сути могло бы стать средством массового поражения. Порошки существовали, но чтобы изготовить их в количестве, достаточном для воздействия на большую массу людей, потребовались бы колоссальные ресурсы. Туман — а ещё хуже, газ — был бы куда эффективнее.       Вздохнув, Драко поднялся.       — Где вы должны были применить эту партию, если бы она сработала?       — Не знаю. Это не моя часть, — Мэтьюз вздохнул. — Послушай, я всего лишь их зельевар. Я знаю, чего они хотят и для чего собираются это использовать, но не знаю ни как, ни когда. Я для них недостаточно важен, чтобы посвящать меня в детали. — Он сглотнул. — Пожалуйста, Малфой. Отпусти меня. Я буду твоим информатором. Я соберу столько информации, сколько смогу, клянусь! Я говорю правду.       — Я знаю, — сказал Драко и шагнул ближе. Когда он оказался почти у вытянутых ног Мэттьюза, он направил на него палочку. — Но мне нужно убедиться. Легилименс.       Заклятие Империус подготовило его разум, распахнув его, когда Драко скользнул внутрь. Он искал подтверждение тому, что американец говорил правду; увы, это было так. Он видел, как Мэтьюз варит зелья, видел испытания на маггле, который сошёл с ума и вонзил держатель для чеков себе в глаз. Другой вскрыл себе живот перочинным ножом. Драко узнал эти сцены — дела Поттера, случаи пыток магглов, — и его передёрнуло.       Он увидел, как американец пожимает руку Яксли, и Драко понял, что уже видел его в чужих воспоминаниях. Вероятно, он так привык видеть этого человека среди Пожирателей смерти, что не придал этому значения. Раздражённый, он двинулся дальше.       Деньги на ингредиенты поступали от Селвина, и всего за несколько дней до ареста Роули белокурый огр навещал Мэтьюза, подгоняя его с зельем. В остальном же Мэтьюз был одиноким человеком. В его памяти было полно образов барменши; почти каждый вечер он проводил в том пабе, пялясь на неё. Это было жалко и убого — и ещё хуже в сочетании с его убеждениями о магглах как о существах низших, глупых и никчёмных.       Самая жалкая часть разума Мэтьюза убедила Драко в том, что тот с готовностью стал бы двойным агентом, если бы это означало выжить, но у Драко была задача. Имя было прочитано, сделка заключена, и Мэтьюз был слишком опасен, чтобы оставлять его в живых.       Выбора не было.       Убедившись, что из воспоминаний Мэтьюза больше нечего извлечь, Драко отступил. Тот рыдал, судорожно хватая воздух, но сочувствия Драко не испытывал. Эмоции не допускались в его пустоту.       — Пожалуйста, — всхлипнул Мэтьюз, голос у него был тонким, жалким. — Пожалуйста, я сделаю что угодно.       Драко перекатил челюсть и навёл палочку на рыдающего мужчину.       — Покажи мне, как попасть в твою зельеварню.       Заклятие Империус заставило мужчину подняться, хотя без него он вряд ли смог бы это сделать — не после столь жестокого Круциатуса и тщательного проникновения в разум. Тёмная магия удерживала его на ногах, пока он шаркал к книжному шкафу, который оказался скрытой дверью. Открылся узкий лестничный пролёт, и Мэтьюз, спотыкаясь, спустился вниз, а Драко последовал за ним, осветив тесное пространство заклинанием Люмос.       Внизу лестницы находилась дверь. Мэтьюз обернулся к Драко и прохрипел:       — Дверь открывается только для меня. — Рядом с ручкой торчало острое лезвие, и американец резко полоснул по нему большим пальцем, пока кожа не лопнула и кровь не начала капать. Он прижал палец к ручке; воздух задрожал, чары рассеялись, и дверь отперлась.       Драко отметил это про себя. Магия крови.       Мэтьюз, шатаясь, вошёл внутрь. Комната была довольно просторной, с массивным котлом посреди неё. В ней стоял резкий запах серы и железа, а на столе были расставлены несколько флаконов, готовых к розливу.       — Я полагаю, всё находится здесь, — сказал Драко, оглядываясь. — Рецепт, твои записи, всё. Так?       — Да, — выдохнул Мэтьюз. — Всё у меня на столе, вон там.       — Сколько времени осталось до готовности зелья? — спросил Драко, глядя на котёл.       — Три дня, — ответил Мэтьюз.       — Кто заберёт его?       — Никто. Я должен доставить его сам.       — Куда?       — В… в убежище в Шеффилде.       Драко резко перевёл на него взгляд.       — И кто тебя там встретит?       — Я не знаю.       Драко хмыкнул, раздражённый тем, что упустил эту деталь. Наведя палочку на висок мужчины, он снова проник в его разум. Без произнесённых слов это было грязнее, но столь же эффективно. Мэтьюз закричал, но Драко было всё равно. Он сосредоточился на знании Мэтьюза о тайном убежище в Шеффилде: снова неприметный дом в маггловском районе; в воспоминании об инструкции, полученной Мэтьюзом, он нашёл адрес, а также дату и время передачи.       Чтобы убедиться, что действительно ничего не упустил, он провёл ещё одну проверку, чувствуя, что Мэтьюз долго не выдержит. Его разум рассыпался.       Когда он отступил, американец рухнул на колени, лицо у него стало почти пепельным.       — Н-не надо больше, — выдохнул он, слёзы текли по щекам. — Пожалуйста, пощади.       — Не волнуйся, — сказал Драко и взял со стола один из флаконов. — Скоро всё закончится. — Он присел рядом с волшебником, сжал руку с повреждённым пальцем и собрал во флакон столько крови, сколько смог. Наложив на него чары стазиса, Драко убрал флакон в карман и снова выпрямился. Наведя палочку на мужчину, он произнёс: — Благодарю за сотрудничество, Мэтьюз.       — Нет! — прохрипел американец. — Нет, нет, нет... пожалуйста, нет!       — Авада Кедавра.

***

      Избавление от трупов было, пожалуй, самым нелюбимым занятием Драко. Самый простой способ, разумеется, — оставить всё как есть и позволить природе сделать своё дело. Вряд ли кто-то стал бы его искать, а если бы и стал, мёртвое тело не было бы чем-то необычным, но в данном случае, если он захочет вернуться в зельеварню для дальнейшего осмотра, находиться там с разлагающимся трупом посреди помещения было бы крайне неприятно. К тому же он не мог быть уверен, что смерть Мэтьюза случайно не всплывёт на каком-нибудь столе в ДМП для дальнейшего расследования.       Мэтьюз получил более достойное место захоронения, чем, вероятно, заслуживал. Он был беспринципным оппортунистом, создавшим одну из самых разрушительных напастей во всей Европе; зелье Морок Разума было Империусом в бутылке. Из-за законодательства и тайны его формулы полностью криминализировать его оказалось трудно, и на протяжении нескольких лет оно оставалось бичом для всех — особенно для женщин — которые выходили выпить.       Подлить дозу Морока Разума в чей-то бокал было до ужаса просто: ни вкуса, ни запаха — безобидно, как вода. Жертва на несколько часов оказывалась связана чужой волей. Пожиратели смерти иногда устраивали так называемые «сборища», где это зелье ходило почти свободно. Раньше Драко не задумывался, откуда у них вообще бралась такая дрянь, но теперь всё стало кристально ясно — именно поэтому американца так охотно приняли.       На этих сборищах для развлечения приводили молодых магглов и магглорождённых, после чего их Обливиировали и отпускали. Это могло быть что угодно: танцы, пение, театр, драки, трах. Всё — на глазах у тех, кто считал себя выше. Отвратительная практика, которую Драко упрятал глубоко в своём разуме, за толстыми, наглухо запертыми стальными дверями.       Он помнил первый азарт этих сборищ. Всего через несколько недель после шестнадцатого дня рождения, спустя несколько дней после получения Метки, дядя Рудольфус принял его как полноправного члена. Отец держался от них подальше и был совсем не в восторге от того, что Драко туда ходит. После первого раза Драко понял почему. Он ожидал настоящего собрания, где будут обсуждать новое, превосходящее будущее, но это оказалось не чем иным, как нравственно разложившимся кутежом.       Зелье стирало любую волю, заменяя её желаниями того, кто её навязал. Поначалу сама мысль о женщине, следующей каждому его капризу, возбуждала Драко; в тот период жизни он чувствовал себя лишённым контроля, жестоко обобранным судьбой. Он был мальчиком, переполненным обидами, и ему внушали бредящие взрослые мужчины, что все его проблемы исчезнут, стоит лишь окунуть член в податливую женщину — ту, с которой можно делать всё, что угодно. Но увидеть действие наркотика воочию было совсем другим делом. Он мог управлять каждым её движением — вплоть до того, что она перестала бы дышать, если бы Драко приказал.       Это был не то возбуждение, которое он искал, и именно тогда он впервые понял, что не хочет забирать контроль силой — он хотел, чтобы его отдавали добровольно. У жертв на тех сборищах не было свободной воли, а какую власть можно отнять там, где её попросту некому дать?       Так что нет, Ричард Мэтьюз не заслуживал быть похороненным в Шотландском Нагорье, с видом на бескрайние, вне времени существующие пустоши. Сцена была слишком поэтичной и умиротворённой для такого труса.       Когда тело было зарыто глубже шести футов и наложены чары, гарантирующие, что ни человек, ни зверь не подойдут и не учуют, Драко вернулся в коттедж, чтобы собрать все записи, опустошить зельеварческий шкаф и разлить по флаконам образец незавершённого зелья. Один из флаконов со стола он использовал, чтобы запечатать свои воспоминания для Шеклболта, и перед уходом наложил собственные защитные чары — те, что будут путать магглов и заставлять их разворачиваться, а также чары, которые предупредят его, если кто-либо, обладающий магией, пересечёт границу, где бы он ни находился в стране.       Было почти три часа ночи, когда он аппарировал в дом, где держал человека, чей облик одолжил на этот вечер. Тот попытался напасть на Драко, как только он появился, но был мгновенно обездвижен.       — Кто ты такой? — воскликнул мужчина.       — Тот, кого ты не вспомнишь, — ответил Драко. Он Обливиировал его и отправил домой.       Когда Драко наконец добрался до своей лондонской квартиры, он, спотыкаясь, сразу направился в душ. Два попадания Круциатусом дали о себе знать, и, стоя под горячей водой, он чувствовал, как дрожат мышцы. С тех пор как в него в последний раз попадали этим проклятием, прошло немало времени, и хотя такую боль невозможно забыть, к первому удару он оказался не готов.       Он долго стоял под струями воды, борясь с дрожью в теле и шрамами в сознании. Он слышал хохот Беллатрисы, видел безумие, пылавшее в её глазах, и чувствовал злобу её магии, когда она пытала собственного племянника. Отголоски боли ещё тлели, как медленно угасающие угли, и он сосредоточился на дыхании: глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот. Снова и снова.       Наконец боль отступила. Драко был измотан, и он, пошатываясь, добрался до кровати, даже толком не вытеревшись. На тумбочке лежал мобильный телефон. Грейнджер прислала ему несколько сообщений, но он так и не ответил. Не смог.       Мы можем, пожалуйста, поговорить? — ГГ       Я знаю, что Гарри передал тебе отчёт. Пожалуйста, просто прочитай его. — ГГ       Если ты сегодня не занят, не хочешь встретиться и просто поговорить? — ГГ       Возможно, у тебя сел телефон, и я веду себя глупо. Если нет — пожалуйста, перестань меня избегать. — ГГ       Завтра я возвращаюсь в офис. Может, мы могли бы выпить кофе и обсудить дело? — ГГ       Ты правда больше не собираешься со мной разговаривать? — ГГ       Перечитывая её многочисленные сообщения снова и снова, он слышал, как она колотит в тяжёлую стальную дверь у него в голове, умоляя выпустить её наружу. Но он не мог. Не сейчас. Она и так слишком сильно преследовала его во снах. Стоило ему ослабить защиту, как он вспоминал её слова, сказанные тем утром, — что он никогда о ней не заботился.       Это нелепо! Будто тебе когда-нибудь было до меня дело! Я тебе не домовой эльф, чтобы мной командовать, и я даже не твоя девушка!       Чувства, которые вызвали в нём её слова, были сложными; разумеется, она считала, что он никогда о ней не заботился, потому что он ни разу не дал ей повода думать иначе. Даже сейчас, когда она спросила, почему он хотел о ней заботиться, он не смог сказать ей всю правду. Нет, он выдал ей жалкую полуправду — что делает это, чтобы получить что-то взамен. Это не было ложью; просто это была не вся правда — и уж точно не та версия, которая выставляла бы его в лучшем свете. Она делала его похожим на хищника, на бездушного извращенца, движимого лишь собственными гедонистическими потребностями.       Но она не знала о той тревоге, которую он носил в себе все эти годы, и о том страхе, который охватил его, когда её положили в Святого Мунго. Она не знала, что он часами смотрел на неё, когда навещал, боясь отвести взгляд — вдруг он пропустит момент, когда она откроет свои прекрасные глаза. Она не знала, что он пытался уберечь её от знания, которое могло бы втянуть её в неприятности, и что он также заставлял её отдыхать потому, что она этого заслуживала.       Она не знала, как сильно он о ней заботился, как сильно он её любил и как это его изводило. Он не хотел видеть, как она выгорает, не хотел наблюдать, как она истощает себя ради людей, которые никогда не оценят её талант, и он не хотел видеть разочарование в её глазах в тот момент, когда она наконец сложит все кусочки и узнает его настоящие тайны.       Он мог бы сдаться и извиниться — хотя бы ради того, чтобы снова быть с ней. Мерлин свидетель, ему было стыдно за собственную трусость, за то, что он просто сбежал. И что она теперь о нём думает, после нескольких дней тишины? Он, чёрт возьми, не мог сказать ей, что это конфиденциально: во-первых, она и так была слишком близка к истине, а во-вторых, если бы она ему не поверила, это лишь выставило бы его неискренним. Как удобно — срочный рабочий кризис, из-за которого он оказался недоступен больше недели сразу после их ссоры! Он фыркнул, поражаясь тому, что это и впрямь было правдой. Он мог провести эту неделю, балуя её, трахая её, доказывая, как сильно он заботится, но вместо этого он отвернулся от самой, блядь, большой возможности за все годы, что испытывал чувства к этой ведьме, — просто потому, что был уязвлён.       Он мог бы сказать ей, что он трус, и вымолить прощение. Мог бы признаться, что его гордость задели и что где-то в глубине он всё ещё тот самый избалованный маленький сопляк. По правде говоря, он мог бы выйти на связь, несмотря на работу. Мог ответить на её сообщения, сказать хоть что-нибудь, дать понять, что он всё ещё заинтересован. Мог бы её успокоить, заверить, утешить. Мог бы сделать хоть что-то — но он абсолютно нихуя не сделал.       Он думал об этом в тот же день — извиниться, сгладить углы, — но в нём была бóльшая часть, которая упиралась. Да, он сожалел. Если бы он мог вернуться назад, он бы погасил конфликт, не дал бы ему закончиться так, как он закончился, — но он не мог.       В конце концов, не он кричал и плевался ядом — это была она. Он изо всех сил пытался сохранить самообладание и не ввязаться в ссору. Он просто хотел, чтобы она, чёрт возьми, сделала то, что он ей сказал, и доверилась ему. Но, разумеется, она не могла — потому что она Гермиона, мать её, Грейнджер, и ей не нужна ничья помощь или забота.       Он не мог сказать ей, что защищает её от чего-то тайного и опасного, потому что когда это безрассудная маленькая гриффиндорская зубрилка хоть раз отступала перед загадкой и вызовом? Никогда. Такого попросту не бывало. Это лишь усугубило бы ситуацию. Хотел ли он, чтобы она была рядом с ним сейчас, пока он всё ещё отходил от двух болезненных Круциатусов? Ну разумеется; больше всего на свете ему хотелось утонуть в её запахе и тепле и исчезнуть из мира — хотя бы на короткий миг передышки. Миг блаженства.       Тёмная его часть — та, что вспыхивала и расцветала, когда она позволяла ему доводить себя до слёз, — хотела, чтобы она усвоила урок. Она нетерпелива — значит, он заставит её ждать. Она хочет дерзить и упрямиться — значит, он будет беспощаден. Возможно, она привыкла получать своё с Поттером и Уизли, но он был не таким. Он ничуть не был похож на них и не собирался прогибаться под её выходки. Если она хотела продолжать, ну, то, что было между ними, ей придётся озвучить это вслух, потому что он не собирался принимать это решение за неё.       Он играл в шахматы и знал, что этот ход рискованный. Он подумал о её губах, сомкнувшихся вокруг его члена, и застонал. Неужели он правда осмелился поставить это на кон? Она подчинилась ему так красиво и доверилась ему полностью. А теперь он снова всё, блядь, просрал.       Злясь на самого себя, он вылетел из постели. Ему нужен был ночной глоток, что-нибудь, чтобы успокоить нервы. Шагая в гостиную совершенно голым, он налил себе стакан огневиски. Он прислонился к каминной полке и пил, позволяя огненному напитку выжигать тревогу.       Тяжело вздохнув, он оглядел комнату. Его квартира была холодной и безликой по сравнению с квартирой Грейнджер. Ей, безусловно, не помешала бы квартира побольше, но её характер — её собственная личность — заставляли его сердце сжиматься от тоски и давали понять, насколько на самом деле его жизнь была печальной и одинокой. На мгновение он позволил себе представить, как она обустроила бы их квартиру, как рассыпала бы в ней своё тепло и ум, превращая её в дом.       Потому что она и была домом.       Он сделал ещё один глоток из стакана, ощущая, как алкоголь приятно обжигает, выжигая слезливые мысли, от которых ныло сердце, но когда его взгляд упал на тёмный, круглый дубовый кофейный столик, кровь застыла в жилах.       На поверхности лежала палочка — невинно и неприметно, но она была чем угодно, только не этим. Драко, должно быть, был слишком вымотан, когда вернулся, и не задумался. Он всегда клал палочку на кофейный столик, приходя домой, но не эту палочку.       Опуская руку, он медленно приблизился к ней, словно к дикому зверю. Тис, одиннадцать дюймов, сердцевина — драконье сердечное жило, слегка податливая. Купленная у мастера волшебных палочек в Нормандии, она была произведением искусства — тёмно-морёное дерево, тонкая резьба, руны защиты и потенциала. Он потянулся к ней, и в тот миг, когда кожа коснулась древесины, у него в животе затрепетало, а по руке пробежало настойчивое покалывание, словно к нему вновь присоединили утраченную часть самого себя.       Это было его первое препятствие, которое предстояло преодолеть после того, как Шеклболт предложил ему сделку.       — Они будут проверять мою палочку каждый год. Как, чёрт возьми, я вообще должен… ну, ты понимаешь?       — Да, они будут проверять твою палочку из боярышника, и она должна быть чистой, но в истории было немало могущественных волшебников, о которых известно, что они носили с собой больше одной палочки.       Он тяжело сглотнул. Когда его отправили во Францию на аврорскую подготовку, мастер волшебных палочек стал первым человеком, к которому он обратился. Ему даже не понадобилось разговаривать с Драко, чтобы понять, что тот ищет — это было видно по его глазам.       — Je le vois dans vos yeux.       Поначалу Драко испытывал отвращение, держа в руках палочку, от которой его кровь начинала петь. Его отталкивало то, насколько она ощущалась правильной, родной. В Азкабане Метка терзала его, словно умирала и утягивала его за собой. Ей нужно было питание, подпитка, напоминание о том, что и ему тоже. Она чувствовала потенциал этой палочки, обещание чего-то необыкновенного. Он вспомнил, что у Тёмного Лорда тоже была тисовая палочка, и это тревожило; говорили, что каждый раз, когда ты отнимаешь чью-то жизнь, душа разрывается, но когда Драко впервые произнёс Смертельное проклятие, он почувствовал себя цельным. Палочка повиновалась ему так, словно была продолжением его самого, его воли, — так, как палочка из боярышника никогда не повиновалась. Она позволяла его магии течь свободно, как настоящий проводник, усиливая и стабилизируя её, и он никогда в жизни не чувствовал себя настолько «дома» в собственной магии. Тьма, что расцвела в нём с тех пор, как Тёмный Лорд заклеймил его, ощущала покой, насыщенность, и это было чувство, не похожее ни на что другое. Облегчение. Покой. Оно было столь же прекрасным, сколь и пугающим. С того дня тисовая палочка стала для него такой же частью его самого, как и палочка из боярышника — если не большей.       Но ей не место было на виду.       Он резко схватил палочку, игнорируя блаженное ощущение полноты от прикосновения, и направился в кабинет. Его палочка из боярышника лежала на столе, ожидая. Он выдвинул верхний ящик, уложил тисовую палочку в футляр, закрыл его и потянулся за боярышниковой.       В нём отзывалась и она — другая его часть. Привычная и безопасная, внешне безупречная и вежливая, достойная любви и доверия. Стиснув зубы, он снова наложил чары на ящик и ушёл в спальню.