Часть 3

Итак, следующее Катино утро началось не с кофе. Точнее, не только с него. С кофе и кресла, которое Катя притащила в прихожую и поставила перед зеркальным шкафом, чтобы было удобнее… Удобнее что? Откровенничать с двойником Романа Дмитрича? Проводить психологические (психиатрические) сессии с копией Малиновского? А точно ли он копия? Может быть, копия — Малиновский, которого она знает лично? Получается, и она сама может быть всего лишь копией той Кати?.. Господи, ну и дурь. Время — десять утра, а она уже загнала себя в экзистенциальный кризис.  Роман появляться не спешил — ещё бы, после такого загула, — а когда, наконец, появился, выглядел весьма потрёпанным. Его лицо было похоже на бумажную гармошку — которую помяли чьи-то злые детские руки.  — О, Пушкарёва, — снова сказал он, но уже далеко не так весело. — Ранняя пташка? — В отличие от некоторых, — обнажила Катя свои брекеты. — Плохо, да? — Могло быть и лучше, — прохрипел Малиновский. — А чё ты улыбаешься? Ах, да, ты же кайфуешь, когда мужикам вокруг тебя плохо… — Ну, ты меня не знаешь, чтобы это утверждать. — Как раз-таки я, — Роман обернулся в поисках чего-нибудь, похожего на жидкость, — знаю тебя очень хорошо. И даже несмотря на то, что наши реальности разные, люди с одним и тем же лицом не могут не иметь вообще ничего общего.  Наконец, где-то в недрах тумбочки он нашёл смятую бутылку, воды в которой осталось ровно на полглотка. Мгновенно высосав эти остатки, Малиновский уставился на бутылку с диким сожалением — как будто расставался с последними копейками от зарплаты, — а затем издал протяжный стон. — Согласна, — хмыкнула Катя. — Ты, например, такой же ленивый, как и наш Роман. До кухни дойти и налить себе нормальный стакан слабо́? Роман глянул на Катю соответствующим взглядом — «умным слово не давали, слишком умным — отрезали язык». Но на кухню всё-таки ушёл. Через минуту вернулся, уже чуть больше похожий на человека, и рухнул на огромный мягкий пуф.  На этом пуфе ему легко удавалась похмельная, снисходительная вальяжность. — Пожалуй, я начну. А не то из тебя и под пытками ничего не вытащить.  — Вперёд, — разрешила Катя, отпивая свой кофе, — я тебя очень внимательно слушаю.  — Не слушаешь, — поправил Роман, — а дополняешь. Будем сопоставлять факты сразу.  — Хорошо, давай так. Только начни уже.  — Ты… то есть Катя. Катя пришла к нам в августе прошлого года. Андрея тогда назначили президентом, и ему нужна была секретарша. У Кати было прекрасное резюме — стажировка в Германии, солидный опыт работы… — Пока всё совпадает. А как ваша Катя выглядела? — О, — усмехнулся Малиновский, — это отдельная тема. Выглядела она, мягко говоря, странно.  — Ты хотел сказать, что она была страшной? — подсказала Пушкарёва. — Да нет, — Роман пожал плечами, — никто не считал её страшной. Она же… то есть ты же… не уродина. Просто одевалась слишком старомодно. Мы все сначала похихикали, а потом привыкли.  — Да уж. Какой добрый мир. Зато меня страшилищем не обозвал только ленивый. — Ну, — Малиновский скользнул по собеседнице оценивающим взглядом, — я вижу, сейчас всё нормально. Ты же тоже маскировалась? — В каком смысле? — В прямом. Думаешь, Катя забрала себе «Зималетто» чисто по наитию? Конечно, нет. Это всё было заранее спланировано. И её образ тоже был частью большой игры. Очень тщательно продуманный образ.  Катя не выдержала и от души фыркнула.  — Какая большая игра? Какой образ? Я с детства была такой. Спасибо маме с папой.  — Вот здесь, — задумчиво покивал Роман, — и начинаются расхождения. Катя не общалась с родителями.  — Как это — не общалась? — опешила Пушкарёва. Такое было сложно представить даже в самой перевёрнутой с ног на голову реальности. — Я не знаю подробностей. Может, Андрей в курсе. Знаю только, что отец её выгнал из дома, когда ей было восемнадцать. И больше она не виделась ни с отцом, ни с матерью. Оголённая в районе Катиных рук кожа мгновенно пошла гусиными лапками. Как такое могло произойти? Как её отец мог выгнать родную дочь на улицу? Что такого натворила та Катя?  — Абсурд какой-то. Мой папа меня лишний раз из дома боялся отпустить. Всегда звонил, если я на работе задерживалась. Да я сюда-то переехала после трёх месяцев уговоров.  — Ну, может быть, поэтому ты не такая стерва, как наша Пушкарёва. По крайней мере, — хмыкнул Роман, — на первый взгляд. О, кстати…  Он снова поднялся и ушёл в комнату. Через пару минут вернулся с каким-то журналом и показал один из разворотов Кате. — Чтобы не быть голословным.  Катя с ощущением тревожной щекотки в животе присмотрелась к пёстрым страницам — как вчера присматривалась к инструкции от Зорькина. В левом верхнем углу была… её, Катина, фотография. Да, это была она. Но её глаза были холодными. Нет, ледяными. Её губы, накрашенные ярко-алой помадой, складывались в надменную усмешку. Это было лицо Кати Пушкарёвой — но за этим лицом прятался кто-то совершенно другой. — Впечатляет? Это фото уже сделано после того, как Катя и Зорькин получили своё. Монстр показал свои зубки.  — А как они, — сглотнула Катя, — вообще это провернули? Точнее, я знаю, как. Но это не было планом. Андрей придумал «Никамоду», когда компания понесла огромные убытки. Да, мы с Колей занимались ей. Потом было поглощение. Никто, кроме нас… ну, и вас… этого не знал. Но когда всё открылось, я всё вернула законным владельцам.  Роман посмотрел на Катю, как сапёр, который пытается понять, есть на данном участке поля мина или нет. — Тогда я сейчас задам тебе один вопрос. А ты, пожалуйста, ответь на него честно. — Задавай. — Твой Андрей Жданов тебя любил? Катя не смогла проконтролировать истерический смешок. Слишком уж истерический. — Ты издеваешься?  — Не забывай, что я из другой реальности. И сейчас мне твоя реакция непонятна.  — Нет, — ответила Пушкарёва резко, — не любил. Вы с ним… Точнее, он и Роман испугались того, что я могу на самом деле присвоить компанию себе. Как ваша Катя. Они знали, что у меня есть друг Коля Зорькин. Я сказала девочкам из Женсовета… У вас же есть Женсовет? — Куда без него, — закатил глаза Малиновский. — Они прилетят в любую Галактику на космическом корабле, который будет стилизован под зималеттовский туалет… — В общем, я им сказала, что Коля — мой жених. Чтобы не приставали с вопросами о личной жизни. И Андрей с Романом тоже так думали. Они боялись, что Коля может иметь на меня большое влияние. Я же дурнушка. Женихов мне больше никаких не светит. Возьму да и подарю компанию ему. Вот, когда они до всего этого додумались — решили занять Колино место. Режиссёром стал Малиновский, исполнителем — Андрей.  — Успешно? — бесстрастно поинтересовался Роман номер два. — Ещё как. — Катя мрачно усмехнулась. — У меня ведь не было никакого образа. Я к Андрею относилась как к божеству. Дышать в его сторону боялась. Поверить не могла своему счастью. Тем более — у него Кира… — А что Кира? — Ну как что. Они же пожениться собирались. Она его ревновала ко всем женщинам в радиусе ближайших пятидесяти километров. Ко всем, кроме меня. А когда все всё узнали — поверить не могла. Что я с Андреем… Что он обратил внимание на меня.  Малиновский хлопнул себя по коленям и неожиданно громко расхохотался. — Серьёзно? Кира ревновала? Воропаева?! — Он даже утёр мелкие слёзы, которые появились в уголках глаз. — Ну, это полный аут.  — Что, и здесь не совпадает? — Вообще нигде и ничего. Кира, — постучал Роман кулаком по голове, — сама гуляла от Жданова так, что в Москве не осталась заведений, в которых она с её очередной пассией не была бы на слуху. А потом она его вообще бросила. Вот как раз перед Катиным приходом. Каждый раз Катя думала, что её удивление не может стать больше — и каждый раз ошибалась. Если честно, она уже боялась что-то спрашивать.  Ну, вдруг Александр Воропаев там занимается благотворительностью и ездит по детским домам? Клочкова — кандидат наук биолого-почвенного факультета, а секретаршей работает для души? В конце концов, Милко женат и воспитывает сына и дочь? — А Андрей что? — Андрей всё прощал. Ревновал, следил, устраивал сцены. Но без Киры не мог. Ехать за ней хотел, когда она к другому ушла, морду сопернику бить. Я его тогда наручниками к кровати приковал. Несколько дней из квартиры не выпускал. Даже врезал ему пару раз, чтобы в себя пришёл и не унижался. Потом он ушёл на две недели в запой. И всё это — накануне выборов президента. Ну, а потом ты. То есть Катя. Не находишь, что момент её появления был очень удачным? Катя ничего не находила. Она находилась в вакууме. Её голова была гонгом, в который Малиновский, судя по всему, постоянно норовил ударить. Бум. Бум. Бум.  — Помнишь, я вчера говорил про Гагарина? Не тот, который космонавт, а другой. Он однажды приходил к Павлу Олеговичу, предлагал покровительство по-хорошему. Но Павел Олегович был слишком гордым — ну, или слишком глупым. От покровительства и всяческого сотрудничества отказался. Ну, для таких людей отказ — не проблема. Можно было бы отобрать «Зималетто» силой, но он решил, что это не очень интересно. Гораздо интереснее — заманить молодого, неопытного президента, которым только что стал Жданов, в ловушку. У сильных мира сего свои развлечения.  — И он, — еле слышно ответила Катя, — подослал новую секретаршу. — Да. Именно в тот момент, когда Андрей был не в себе. О его расставании с Кирой не чесал языком разве что ленивый. Так что Катин образ был просчитан очень верно. Невзрачная девчонка, которая всегда рядом. Не особо красива, но зато умная и преданная. Такая подушка безопасности для мужика, от которого только что ушла гулящая невеста. Выслушает, по головке погладит, ещё и работу всю за тебя сделает — с мозгами же. — Малиновский тяжело вздохнул. — Это мы уже потом узнали, что Катя работала с лучшими психологами Москвы. Ну, чтобы точно знать, что говорить, как себя вести в определённой ситуации. Каждая фраза, каждое слово поддержки — всё было согласовано и выверено. И ведь работало. Андрей проникся. Причём так, что до сих пор расхлебать не можем…  — Он что, на самом деле влюбился в вашу Катю? Кажется, это был финальный бум. Нет, даже не так. БУМ! Который её добил. — Ещё как. То, что было с Кирой — оказалось детским садом в сравнении с этим. От Кати он вообще отлепиться не мог — ни на работе, ни после неё. Таскал её на все светские мероприятия. Ему было вообще похрен, как она выглядит, во что одевается. По тусовке слухи пошли, что Жданов совсем кукухой съехал — ему хоть бы что. Люблю, и всё. Я-то чувствовал, что что-то не то. Пытался убедить Палыча, чтобы не наломал дров, но ты же знаешь, — Роман грустно хмыкнул, — это бесполезно. Последнее «ты» казалось донельзя объединяющим. — Да, — покачала Катя головой, чувствуя нежеланную зависть. — Я знаю. Если Андрей что-то решил, переубедить его невозможно. — Я не сомневался.  — Как возникла «Никамода»? — Очень просто, — развёл руками Малиновский. — Казалось, что это была идея Андрея. Только сейчас я понимаю, что и это было продумано до мелочей. Наши дела были точно так же плохи. Но Катя всегда верила в лучшее. И вот, якобы в запале этой веры, она крикнула: «Андрей Палыч, ну что вы, в самом деле? Мы выплывем! Вы ещё скажите, что нам нужна подставная фирма!» А Андрей возьми да и задумайся. А потом говорит: «Да, Катя, нужна. Именно так мы и поступим». Ну а дальше ты знаешь. Единственное, что к Зорькину Катю никто не ревновал — она его сразу притащила и сказала, что это её друг. Ну, выглядел он так, что вопросов не было… — И это тоже, я так понимаю, была маскировка. — Да. Ещё один талантливый актёр. Он так нелепо подкатывал к Вике Клочковой, что мы там всем коллективом чуть не плакали. Не знаю только, от сочувствия или от смеха. А потом вдруг оказалось, что он вполне себе ловелас, и этих Вик Клочковых у него — целый батальон.  — Забавно, — улыбнулась Катя, — а мой на самом деле влюбился. И никого у него не было. Он, как и я, без образа.  — Получается, — сделал вывод Малиновский, — что в моей реальности играли вы с Зорькиным, а в твоей — мы с Андреем. Интересно.  — На самом деле как зеркало.  — Да уж.  — Как в итоге все всё узнали? — На совете. Катя в очередной раз пообещала подделать цифры в отчёте. В итоге пришла с Гагариным под ручку. Уже без образа. Мы её даже не узнали сначала. Тут Гагарин и говорит Павлу Олеговичу — дорогой, я же предлагал договориться по-хорошему, а ты не захотел. И улыбается при этом, как настоящий космонавт. Всё, немая сцена. Видела бы ты лицо Павла! А уж про лицо Андрея я вообще молчу… Ну, а как ситуация обстояла у вас? Катя вспомнила лица Андрея и Романа на последнем совете.  — Не так масштабно. Я напечатала настоящие цифры и положила копии инструкции, которую написал Малиновский, в папки.  — Всем, что ли? — Нет, только им двоим. Так что про «Никамоду» узнали, а я от всего отказалась и ушла. Улетела работать в Египет с Юлианой Виноградовой. Потом оказалось, что дарственная была составлена неправильно, на меня чуть не подали в суд… Но всё обошлось.  — Мы тоже подали в суд. Но я уже говорил, что всё кончилось плохо. Единственное, что мы все получили — это пачку денег за акции. Больше чувствовалось, как плевок в рожу.  Роман, устав сидеть, улёгся на пуф полностью и уставился в потолок. — Да уж, дела. И что, Андрей тебя ни разу не искал? Катя сделала последний глоток уже ставшего холодным кофе и поставила чашку на пол.  — Искал. Когда думал, что я всё-таки хочу украсть «Зималетто». Боюсь представить, — хмыкнула она, — что бы с ним стало стало, если бы он столкнулся с вашей Катей. Может, хоть она его чему-нибудь научила.  — Он не пытался с тобой поговорить? Совсем? — Ты же сам сказал — то, что очевидно у вас, вовсе не обязано быть у нас. Наш Андрей не любил меня. Это я его любила. Поэтому у него всё так же, как и раньше. Может, уже и женился.  — Ты прям в этом уверена? А если он всё-таки влюбился? Реальности, конечно, разные — но представить холодного и расчётливого Жданчика у меня никак не получается. Может, ты чего-то не знаешь. — Чего я не знаю? Того, какие гадости он говорил за моей спиной? Прости, у меня, в отличие от тебя, копии инструкции нет, не могу показать. Я такую гадость дома не храню. — А жаль. Я бы почитал, что такого там насочинял моё злобное альтер-эго.  Катя пересказала — вкратце, то, что помнила.  — Мда-а-а-а. Жёстко, — ответил Роман как-то не особо удивлённо. Видимо, всё-таки знал себя. — Хотя… Жданов периодически доводил меня до такого нервного срыва с этой своей любовью, что я, наверное, мог бы написать что-то подобное.  — Да я не сомневаюсь. Склад ума у двух Малиновских явно схож, — подколола его Катя.  — Зря иронизируешь, между прочим. Я тоже могу сказать, что у тебя с нашей Катериной масса общих черт. Просто тебе больше в жизни повезло — поэтому ты не скурвилась. Ну, так это и не твоя заслуга.  — Грубо, — поморщилась Пушкарёва. — Ладно, убил. Один-один.  — А вообще, я не думаю, — продолжил Роман, — что этот опус был написан из ненависти к тебе. Просто ваш Малиновский очень боялся, что Андрей может тебя по-настоящему полюбить. А он мог бы, — Катя уже открыла рот, но он поднял указательный перст мудрости вверх, — и не спорь со мной.  — Зачем ему этого бояться?  — За тем, почему боялся я. Что из-за этой безумной любви мы потеряем всё. Не только он, но и я, и все остальные. Если Андрей тебя не любит — он может держать тебя под контролем. Если любит — под контролем его держишь ты.  Катя промолчала. Понаблюдала за тем, как Малиновский чешет одной ногой вторую, всё так же продолжая валяться. Затем сказала:  — По-моему, ты слишком себя облагородил. То есть — его. Романа. Он всегда надо мной смеялся. Я уверена, написание этого текста он смаковал.  — Ну, не знаю. Если он такое написал просто, чтобы развлечься — поздравляю, он идиот. Честно говоря, меня Катина внешность очень быстро перестала волновать. Меня больше беспокоило ощущение подвоха. Я же стреляный воробей — в женщинах разбираюсь хорошо. Постоянно хотелось к чему-то прицепиться, но я не знал, к чему. Естественно, союзников у меня не было. Она влюбила в себя вообще всех, даже несмотря на свой дикий шмот. — Даже Милко?  — Да. У него вообще была идея фикс — переодеть Катюху с ног до головы, а потом всем хвастаться, как круто он её преобразил. Но Катя категорически отказывалась. Даже очки сменить не дала. А так они вообще неплохо сдружились. Катя и его истерики слушала… — Поразительно. Мне нужно походить к своему двойнику на курсы. Или лучше подкинь мне контакты тех самых психологов. Я так очаровывать людей не умею.  — У тебя не было великой цели завладеть чужой империей, — рассмеялся Малиновский. — Психопаты знают кучу методов обольщения — только сами ничего внутри не чувствуют. Что нам теперь с того, что все Катю так любили? Это всё было не по-настоящему. Наконец, он снова поднялся — лохматый и озадаченный. Снова взял злосчастный журнал, открыл на последней странице и достал какую-то фотографию. — Вот. Я сразу всё принёс с собой, чтобы больше не подниматься. Побоялся показывать сразу — вдруг ты неадекватно отреагируешь.  На фото угадывались очертания бара. В полумраке, по одну сторону большого стола, сидели Катя и Андрей, и Роман с какой-то блондинистой девицей — по другую. Все четверо были пьяные, разморённые и вполне счастливые. Андрей осторожно придерживал Катю за плечо, а та, полулёжа на его груди, обхватывала его руку своей.   Ни следа от той холодной пираньи Пушкарёвой. Маленькая влюблённая девчонка.  Вот где профессионализм.  Андрей, сидящий позади неё, выглядел абсолютно расслабленным и довольным. Он держал Пушкарёву в своих руках с таким трепетом, будто трёхлетнему ребёнку доверили подержать коробку самых вкусных конфет, которые покупают только раз в год, на праздник.  — Кто фотографировал? — осипшим голосом спросила Катя. — Зорькин, кто же ещё.  Она уткнулась горячим лицом в ладони. Теперь она была не гонгом, а рыбой — глупой, выброшенной на берег рыбой, которая знает, что скоро за ней придёт неведомый человек, подберёт с земли, отнесёт домой, разделает и сварит из неё уху на обед. Хуже самого обеда может быть только его ожидание.  Именно в таком состоянии Катя и находилась. Оказалось, что у боли нет предела — она не знала, чего ей ещё ждать от этой боли, которая, преодолевая все заглушки, вырастала перед ней, как проклятый, неискоренимый метастаз.  Она снова забыла, как дышать. — Всё-таки зря показал, — сквозь пелену донёсся голос Малиновского. — Согласен, у судьбы гнусное чувство юмора. Если бы на этом фото с нами была ты… Тебя к нам, её — к вам. И все были бы на своих местах. В одном мире — всё радужно и прянично, в другом — полный содом и гоморра.  — Так не бывает. Ты прав. В вашем мире я, наверное, стала бы такой же. Мир нас формирует.  — Да может быть и нет, — легко отказался от своих прежних слов Роман. — Может, ты смогла бы быть счастлива с нашим Андрюхой? Он ведь до сих пор страдает. Ему на компанию было похрен — он всё никак не мог поверить, что Катя притворялась. Клянусь, я его пьяного чуть не утопил в пруду — когда он орал, что не сможет без неё. Уехал, и слава богу. Надеюсь, ещё не повесился.  — Переживёт. — Слушай, — Роман аж вскочил с налёжанного места, — я понял! А что, если мы для этого и встретились? Катя подняла на Романа взгляд, полный тягостной иронии: — Для чего? — Ну чтобы вы… ты и наш Андрей… познакомились. — Меня видишь только ты, — напомнила Пушкарёва. — И, скорее всего, тебя тоже вижу только я.  — Не факт. Надо проверить. А вдруг я всего лишь проводник?  Катя вздохнула, мысленно уже прикидывая, куда она сможет съехать.  — Да даже если и так? Что с того? Мы разделены зеркалом, если ты забыл.  — Ну, кто знает. Существует это зеркало — возможно, и портал в другой мир тоже существует. Короче, — решил Малиновский, — с сегодняшнего дня я буду до него дозваниваться. Когда-нибудь его телефон всё равно станет доступен. — Рома, — впервые Пушкарёва назвала собеседника по имени, — успокойся. Не надо бередить старые раны. Я не хочу. И Андрей тоже вряд ли хочет. — Да почему нет? Ты же понимаешь, что это не просто так? Мы же зачем-то, — оглядел он зеркало сверху вниз, — встретились здесь.  — И я до сих пор не поняла, почему здесь. В нашем мире ты живёшь в совсем другом месте. А хозяйка этой квартиры — женщина. — Да, я хотел продать эту квартиру и переехать, — кивнул Малиновский, — но потом передумал. А ты у этой женщины на досуге поинтересуйся, у кого она купила жильё. Вполне может оказаться, что и ваш Роман здесь отметился.  — Это какой-то малиновый капкан, — вздохнула Катя. — Я буду искать другую квартиру. — Тебе настолько неприятно моё общество? — полюбопытствовал Малиновский. — Нет. Но я не хочу жить с призраками прошлого. Я от них, наоборот, уехала. А ты мне будешь постоянно напоминать… обо всём, что произошло.  — Так в чём проблема? Повесь простынь обратно и больше её не снимай. Обещаю, стучаться не буду. Жить монашеской жизнью, конечно, пообещать не могу, но дверь в комнату буду закрывать… — Это не выход, — слабо улыбнулась Катя. — Ты и сам это знаешь.  Роман подошёл к зеркалу вплотную и неожиданно серьёзно ответил: — Не выход — это прятать голову в песок. Ничего не происходит просто так. И ты, Катя, тоже это знаешь. Значит, что-то мы не доделали. Где-то не додумали. Не договорили.  Катя по-детски сгруппировались и упёрлась подбородком в колени. Посмотрела на Романа. Он всё ещё был в рубашке со стрекозами — расстёгнутой и помятой. Он являл собой типичный образец бездумного, бесполезного существования — но из его рта вылетали совершенно не соответствующие этому образцу слова.  — А совесть у тебя всё-таки есть, да? — тихо спросила она.  — Она у всех есть. Просто у кого-то спит беспробудным сном.  — Может, мы встретились, чтобы друг друга простить? — Может быть…