Глава 3: Тень в Зеркале

      В отеле «Хазбин» время словно застыло. Воздух после оглушительного хлопка схлопнувшегося вихря стал густым и тягучим, как патока. Запах серы и бекона был вытеснен новым, едким ароматом — запахом озона и расплавленной реальности. Люцифер все еще стоял, уставившись на то место, где секунду назад стоял его заклятый враг. Его рука медленно опустилась. Он смотрел на свою ладонь, как будто видел ее впервые. Та самая ладонь, что создавала милых уточек и безделушки, только что совершила нечто немыслимое. Он не просто победил Аластора. Он… стер его. — Папа? Голос Чарли прозвучал тихо, испуганно, словно она боялась нарушить хрупкое равновесие этого кошмара. Он обернулся и увидел ее лицо — бледное, с глазами, полными слез и недоумения. Не гнева. Не обвинения. А страха. Страха перед ним. Этот взгляд пронзил его острее любой шпаги. — Он… он же вернется, да? — прошептала она. Люцифер хотел сказать «да». Хотел превратить эту ситуацию в шутку, отмахнуться, как он всегда это делал. Но слова застряли в горле. Он снова сосредоточился, простирая свое сознание за пределы отеля, через весь Кольцевой Город, выискивая хоть малейший след. Он был Королем Ада. Этот мир был его продолжением, его телом. И он не чувствовал Аластора. Ни единой вибрации его сущности. — Нет, — наконец выдавил он. Его голос был чужим. — Он не вернется. Потому что его… нет в Аду. — Но… куда он делся? — Я не знаю, — признался Люцифер, и это признание было для него сильнее любого поражения. Он создал этот мир. Он знал его правила. То, что он сделал, не вписывалось ни в одни из них. — Это место… оно не должно существовать. Он почувствовал, как пошатнулся, и схватился за спинку стула. Внезапная слабость, не физическая, а душевная, накатила на него такой волной, что потемнело в глазах. Он создал дыру в самом мироздании. И он не имел ни малейшего понятия, куда она ведет. — Ты УБИЛ его? — этот вопрос, прозвучавший из уст Чарли, повис в воздухе, как приговор. — НЕТ! — почти закричал Люцифер, а затем, тут же осекшись, добавил тише, но с отчаянием — Нет… это не смерть. Смерть оставляет след. Душа отправляется… дальше. Это же… это ничто. Пустота. Эта фраза стала последней каплей. Осознание того, что он совершил не просто акт насилия, а нечто непоправимое, нечто, выходящее за рамки самого понятия «грех», обрушилось на Люцифера всей своей тяжестью. Он не просто изгнал соперника. Он поступил… как тиран. Как тот, против кого он когда-то восстал. — Мне… мне нужно прилечь, — пробормотал он и, не глядя ни на кого, побрел прочь из зала, оставляя за собой гробовую тишину. Чарли осталась стоять и смотрела на пустое место на полу. Ее проект искупления. Ее мечта. Все это в одно мгновение было перечеркнуто вспышкой ярости ее отца. И главное — она не знала, что чувствовать. Облегчения? Аластор был проблемным. Но такого конца… она не желала никому. И страха? Что ее отец, в сущности, все еще был тем самым падшим архангелом, способным на абсолютное уничтожение. Она медленно подошла к тому месту и присела на корточки. Она провела рукой по полу. Ни пыли, ни пепла. Пол был чистым и холодным.

***

      Люцифер лежал на кровати в своих покоях, уставившись в узорчатый потолок. В его руке снова был утенок, но на этот раз он не пищал. Он просто лежал там, безмолвное напоминание о его двойственной природе — творца и разрушителя. В дверь постучали. — Папа? Можно? Он не ответил. Дверь тихо скрипнула, и внутрь просунулась голова Чарли. — Я… я принесла тебе чай — она осторожно поставила чашку на прикроватную тумбочку. Он молчал. — Папа… что мы будем делать? — ее голос дрогнул. — Отель… все это… Без Аластора… — Отель? — Люцифер резко сел. Его глаза горели. — Чарли, ты не понимаешь! Я не знаю, куда он его отправил! Я не знаю, что это за место! Я не знаю, МОЖЕТ ли он оттуда вернуться! Я создал не портал, а… разрыв! Аномалию! Он схватил ее за руку. Его пальцы были ледяными. — Я, создатель этого мира, не знаю, что я натворил! Это место… оно вне моей юрисдикции! Вне моего понимания! Чарли смотрела на него, и постепенно ее страх начал сменяться другим чувством — решимостью. — Значит… мы должны это выяснить — сказала она твердо. — Мы не можем просто оставить его там. Даже если это он. Люцифер снова рухнул на подушки. — Как? Послать туда поисковый отряд? „Простите, мы ищем высокого, ухмыляющегося демона, склонного к театральным жестам“? В ту дыру, которая, скорее всего, уже закрылась. — Ты — самый могущественный демон в существовании! — Чарли повысила голос. — Ты должен знать! Ты должен попытаться! Она была похожа на него. В тот самый момент, когда он восстал. Та же наивная вера в то, что можно изменить неизменное. Эта мысль одновременно и радовала его, и пугала. Он снова открыл глаза и посмотрел на нее. Она была права. Он должен все исправить. — Хорошо, — прошептал он. — Хорошо. Я… я попробую. Но не сейчас. Эта сила… она была чистой, нефильтрованной. Она взяла от меня слишком много. Он перевернулся на бок, отвернувшись от нее. Разговор был окончен. Чарли постояла еще мгновение, глядя на его согнутую спину. Она увидела не Повелителя Ада, а сломленного, испуганного отца. Это зрелище было почти таким же пугающим, как и исчезновение Аластора. Она вышла, тихо прикрыв дверь. В коридоре она прислонилась к стене, пытаясь перевести дух. Отель чувствовался… пустым. Не физически, а метафизически. Исчезла не просто сущность. Исчезла динамика. Исчезла та самая «приправа» хаоса, которую вносил Радио Демон. И она понимала, что теперь они с отцом связаны этой тайной. Они стали сообщниками в акте, который мог перевернуть все мироздание с ног на голову. И первый шаг к разгадке должен был сделать он. А он лежал, уставившись в стену, и его единственным утешением был безмолвный резиновый утенок в его руке. Глухая паника в «Хазбине» медленно перерастала в томительное ожидание. Ожидание либо чуда, либо катастрофы.

***

      Тишина в мастерской Люцифера была не просто отсутствием звука. Она была живым, дышащим существом, паразитом, высасывающим краски и радость из его личного рая. Воздух, всегда напоенный ароматом жженой карамели, лака и безумного творчества, теперь стал затхлый и тяжелый, пропахший пылью с древних свитков и озоном от магических экспериментов. Его стол, некогда сиявший хаотичным великолепием незавершенных проектов, был завален не разнообразными уточками, а грудами пергаментов, испещренных письменами, мертвыми для всех в этом отеле, да и во всем Аду, пожалуй. Вдохновение, этот крылатый спутник, покинуло его, оставив наедине с единственным, всепоглощающим чувством. Вина. Исследование стало его крестовым походом. Он вытащил из небытия свитки, написанные на эндохианском языке, на котором ангелы говорили до того, как Слово обрело плоть. Он разложил карты, нарисованные слепым пророком, где были обозначены разломы и швы самой реальности — будущие врата в Рай и Ад. Он изучал трактаты о природе демонического существования, о квинтэссенции грешной души, о том, что остается, когда тело умирает, а душа попадает сюда. Он искал прецедент. Любую запись о подобном феномене. Но их не было. Он выдвигал теории, одну безумнее другой, методично проверяя и отбрасывая их, как неудачные прототипы. Другие Круги Ада. Он мысленно прочесывал Гнев, Похоть, Чревоугодие, Жадность… Нет. Энергетический след был слишком чистым, слишком… окончательным. Это было не перемещение, которое оставляет эхо, словно камень, брошенный в пруд. Это было исчезновение воды из самого пруда. Переход между кругами — это путешествие, а не аннигиляция. Чистилище. Возможно. Но чистилище — это система фильтрации, конвейер для смертных душ. Оно не было предназначено для архонтов их уровня. Система слишком бюрократична, чтобы пропустить такую сущность, как Аластор, незаметно. Потребовались бы формы в тридцати экземплярах. Маловероятно. Рай. Он с горькой усмешкой отбросил эту мысль. Врата не распахнутся для радио-демона. Ни при каких обстоятельствах. Процедура его задержания была бы церемониальной, шумной, заметной. Здесь же была лишь оглушительная тишина. И тогда, в предрассветные часы, когда даже вечный карнавал Пентаграмм-Сити затихал на мгновение, его осенило. Он отшвырнул свиток, в котором говорилось о межкруговых порталах. Это было слишком мелко, слишком локально. Это был не взлом системы. Это было создание новой, личной тюрьмы. Аластор не был перемещён. Он был выброшен. Как мусор из окна движущегося поезда. Силой, которая не просто убивала, а отрицала само его право на существование в рамках известных законов. Его вышвырнули за борт реальности. Он пришел к выводу, который был одновременно и прорывом, и приговором: Аластор был извергнут за пределы известной реальности. В пустоту. В разрыв ткани бытия, в пространство, где не действуют ни адские, ни райские правила. Теория без практики была бесполезна, как крылья у птицы, забывшей, как летать. Он встал, и в его глазах, обычно сиявших безумной радостью, теперь горел холодный, безжалостный огонь целеустремленности. Мастерская игрушек окончательно умерла. Родилась лаборатория проклятого бога. Он создавал устройства, не имевшие ни названия, ни аналогов. «Астральный Сыщик»: Напоминал сложную, многоярусную хрустальную астролябию, чьи кольца, по его замыслу, должны были вращаться, сканируя пустоту между мирами, улавливая малейшие вибрации заблудших душ. Он питал ее каплями своей собственной, золотой крови, пытаясь настроить на «частоту» небытия. «Маятник Потерь»: Грузило, вылитое из застывшего ангельского света было подвешено над картой, начертанной на пластине вулканического обсидиана. Он часами наблюдал за ним, надеясь, что тот качнется в сторону «эха» Аластора. «Резонатор Пустоты»: Невзрачный агрегат, собранный на скорую руку из серебряных вилок, пылинки души угасшей звезды и простых канцелярских скрепок. Самое простое и самое отчаянное устройство, работающее на принципе симпатической магии — подобное притягивает подобное. Пустота внутри должна была резонировать с пустотой снаружи. Один за другим его «сыщики» терпели неудачу. Астролябия замирала, ее хрусталь покрывался мертвенной инеевой пленкой. Маятник висел неподвижно, словно насмехаясь над его усилиями. Каждый провал был гвоздем в крышку гроба его надежды. Он почти смирился. Почти.

***

И вот, после бессчетных дней и ночей, когда его веки отяжелели от истощения, а разум затуманился, «Резонатор Пустоты» подал сигнал. Это не был триумфальный гимн или яркая вспышка. Это был едва уловимый звук. Слабый, прерывистый писк, больше похожий на предсмертный хрип, на эхо от крика в безвоздушном пространстве. Люцифер замер, не веря своим ушам. Он наклонился, поднес резонатор так близко, что его дыхание запотело на холодном металле. Да. Это было оно. Не адрес. Не координаты. Не маяк надежды. Лишь «эхо». Отголосок присутствия, безумно далекое, тонущее в статике небытия, слабое, как биение сердца умирающей птицы. Но оно было. Оно существовало. Он медленно опустился на стул, не сводя горящего взгляда с дрожащего устройства. На его лице не было радости. Не было облегчения. Было нечто иное — леденящее душу осознание. Он нашел не Аластора. Он нашел дыру. Бездну, в которую тот провалился. И тогда его осенило во второй раз, и на этот раз озарение было подобно удару молота. Чтобы открыть дверь в эту пустоту, нужен был тот же взрыв энергии, что и выбросил Аластора. Нужна была та же сила, тот же гнев, что исходил от Адама. Но Адам был тупым инструментом. Его гнев был примитивным, неструктурированным. Грубым телодвижением вселенной. Этот Эксперимент был чудовищным Риском. Безумным, отчаянным. Воссоздать силу, способную разорвать ткань бытия, но удержать ее на поводке своей воли. Направить ядерный взрыв через игольное ушко. Его же гнев должен был быть сфокусированным. Лазерным. И он понял, на что его нужно направить. Не на Аластора. Не на Небеса. А на самого себя. Он спустился в самый надежный, самый забытый подвал отеля. Идеальное место. Создание Портала стало не магическим актом, а ритуалом самоистязания. Он не стал чертить круг из крови. Он использовал нечто более личное — капли расплавленного золота своей собственной сущности. Каждая капля была болью, раскаянием. Он стоял в центре, его тень, отбрасываемая тусклым светом, плясала на стенах, как обезумевшая от боли тварь. Он закрыл глаза, отгоняя образ насмешливого лица Адама. Это было не то. Это был чужой гнев. Он копал глубже. В свои семь кругов неудач. — Я спал, — прошипел он, и его голос впервые зазвучал не как клоунский визг, а как низкий, угрожающий гул, идущий из самой преисподней. — Пока они строили свои империи из страха и боли, я утопал в своем отчаянии. Он думал о своей тысячелетней апатии. О том, как он бросил свой народ, свою дочь, свой долг. Он был худшим королем в истории. Он был тюремщиком, который забыл о своих заключенных. — Я пришел сюда, когда она позвала. Не как король, а как… клоун с подарочной коробкой. Чтобы починить проблему, которую я же и создал своим бездействием. Его гнев, направленный внутрь, стал топливом. Он позволил ему вырваться — не бесконтрольной волной, а сконцентрированным вихрем самоотвращения. Он кричал, не оскорбляя никого, кроме себя. Его ярость была молотом, а его вина — наковальней. И между ними он выковал разрыв. Золотая энергия, обычно такая яркая и жизнерадостная, почернела, пронизанная молниями стыда и бессилия. Воздух в подвале завибрировал, задрожал. Стены застонали. Пространство перед ним начало трескаться, как стекло под давлением невыносимой тяжести. Осколки реальности, сверкающие обломками забытых воспоминаний и несбывшихся надежд, осыпались в никуда. И вместо стены возникло… окно. Оно было нестабильным, мерцающим, извивающимся, как живое существо в агонии. Через него не было видно ни тьмы, ни света в привычном понимании. Лишь бешеная, всепоглощающая снежная буря. Белое ничто. Абсолютный холод, который можно было почувствовать даже сквозь барьер — ледяное дыхание, исходящее из самой концепции небытия. Люцифер, тяжело дыша, подошел ближе. Он вглядывался в хаос, щурясь от слепящей белизны. Глазами он не видел ничего, кроме вихрей снега, несущихся с безумной скоростью. Но другими, более древними чувствами, чувствами творца и разрушителя, он ощутил. Не увидел. Не услышал. Почувствовал. Слабый, тонкий, как паутина, порванная в клочья, но все еще цепляющаяся за существование. След был едва живым, но он был там. В этой ледяной пустоте, за этим окном в никуда, в этом месте, которого не должно было быть. Аластор был жив.