Глава 4: Кровь на Снегу

      Бесконечность — это не что-то грандиозное. Это не бездна космоса и не вечность. Бесконечность — это повторение одного и того же. Один и тот же слепящий белый цвет, один и тот же пронизывающий холод, один и тот же звук хрустящего под ногами снега. Аластор шел так, казалось, всю свою жизнь, и вся его предыдущая, долгая и насыщенная смерть, казалась теперь лишь коротким, ярким сном. Его разум, некогда острый как бритва, способный вести десятки ментальных нитей одновременно, теперь сузился до точки. Он больше не Радио Демон, не Оверлорд, не сильнейший грешник. Он был пучком нервных окончаний, сведенных холодом, и пустотой в желудке, которая грызла его изнутри куда яростнее любого демона. Голод стал его единственным спутником, более верным, чем когда-то была тень. Он пытался призвать ее снова и снова — в моменты ярости, в моменты отчаяния, просто по привычке. Но в ответ была лишь пустота. В какой-то момент, споткнувшись о скрытый под снегом валун, он рухнул на колени. Его руки, синие от холода, уперлись в ледяную крупу. И он увидел их. Не свои руки, а то, что они могли делать. Они могли не просто хватать. Они могли создавать. Мысль родилась медленно, преодолевая барьер истощения. Он с трудом поднялся и подошел к низкорослой, корявой березе, ствол которой был изогнут вечными ветрами. Он ухватился за одну из сухих, мертвых ветвей. Слабый, истощенный демон против упрямой древесины. Он навалился на нее всем телом, раскачивая, слыша, как трещит волокно. Звук был громоподобным в этой тишине. С треском, который отозвался эхом в спящем лесу, ветка поддалась. Он держал в руках грубый, неровный шест длиной примерно в его руку. Это было ничего. И это было всё. Следующий час он провел, сидя на корточках у того самого валуна. Он нашел выступающий острый край и принялся водить по нему концом своей ветки. Монотонный, медитативный ритуал. Он не пытался сделать это быстро. Быстрота была уделом тех, у кого есть силы. У него их не было. У него было только время. Когда он закончил, конец шеста был не заострен, а скорее обтёсан, превращен в некое подобие наконечника. Он провел пальцем по краю. Он был грубым, колючим, но острым. Достаточно острым. В его руках лежало копье. Примитивное, уродливое, смертоносное. Оружие пещерного человека. Оружие выживания. Аластор посмотрел на него, но в его глазах не было гордости. Была лишь усталая констатация факта. Теперь у него было копье. Охота началась. Он выследил зайца по следам — четким, парным отпечаткам на целинном снегу. Его демоническая выносливость, пусть и притупленная, позволяла ему двигаться бесшумно и терпеливо, как это делали его далекие предки из болот Луизианы. Он был тенью среди деревьев, его красные глаза горели не адским огнем, а холодным, животным чутьем. И вот он его увидел. Серо-белый комок меха, почти неотличимый от сугроба. Заяц сидел под еловым лапником, пощипывая кору с молодой осинки. Сердце Аластора, обычно невозмутимое, забилось чаще. Это был не азарт, а предвкушение конца мучений. Еды. Тепла. Жизни. Он присел, взял копье в привычную, ухватистую руку. Он сделал глубокий вдох, которого не чувствовал, и рванул вперед. Бросок был ужасен. Копье, неуравновешенное, грубое, выписало в воздухе неуклюжую дугу и вонзилось в снег в метре от цели. Заяц вздрогнул, метнулся — и исчез в зарослях, оставив лишь облачко снежной пыли. Аластор стоял, смотря на пустое место, где только что была его надежда. Он не двинулся с места. Он просто смотрел. Затем его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на колени. Копье выпало из ослабевших пальцев. Отчаяние накатило волной, горячей и губительной в этом ледяном аду. Оно сожгло последние остатки его воли. Он проиграл. Проиграл зайцу. Его величие, его мощь, его хитрость — всё оказалось пылью перед простой задачей добыть пропитание. Он сидел так, не зная сколько. Время потеряло смысл. Он чувствовал, как последние силы покидают его. Снег под ним казался таким мягким, таким манящим... Так легко было просто лечь, закрыть глаза и позволить холоду сделать свою работу. Это было бы достойно. Мирная смерть. В его мире такой не бывало. Именно тогда он его услышал. Тихий, зловещий скрип снега позади. Не прыжок зайца. Не шелест ветра. Это был тяжелый, осторожный шаг хищника. Аластор медленно поднял голову. Из-за ствола старой ели на него смотрел волк. Он был не демоническим воплощением, не порождением тьмы. Он был просто волком. Большим, тощим, с всклокоченной серой шерстью и голодными, желтыми глазами. Голод в них был таким же, как и в глазах Аластора. Это был взгляд существа, зашедшего слишком далеко и не имеющего пути назад. Они были зеркалами друг друга. Зверь не рычал. Он просто стоял и смотрел, оценивая. Аластор был странным существом, пахнущим не добычей, но… возможностью. Инстинкт снова вырвал Аластора из оцепенения. Он схватил копье и вскочил, приняв неустойчивую стойку. Его разум, наконец, очистился. Никаких мыслей о прошлом, никаких планов на будущее. Только здесь. Только сейчас. Только он и зверь. Волк сделал первый шаг. Затем еще один. Он двигался полукругом, выискивая слабину. Аластор поворачивался, следуя за ним, его копье было направлено на врага. Атака была внезапной и молниеносной. Волк рванул не на горло, а на руку, держащую оружие. Аластор едва успел отдернуть ее, и острые клыки лишь скользнули по его предплечью, оставив длинную, неглубокую кровоточащую полосу. Боль, острая и реальная, пронизанная холодом. Она была… живительной. Он ответил ударом. Копье вонзилось волку в плечо, но не глубоко — грубый наконечник застрял в мышцах и сухожилиях. Волк взвыл от боли и ярости, рванулся вперед, сбивая Аластора с ног. Они покатились по снегу, перемешавшись в клубке из конечностей, зубов и ярости. Аластор потерял копье. Он боролся голыми руками, впиваясь пальцами в грубую шерсть, пытаясь убрать от себя мощную пасть, из которой капала слюна. Он упирался локтем в горло зверя, чувствуя, как его собственные силы на исходе. Пахло кровью, мокрой шерстью и смертью. Его рука нащупала в снегу валун — тот самый, о который он споткнулся. Не думая, он схватил его и изо всех сил ударил волка по голове. Зверь завыл, ослабев на мгновение. Этого мгновения хватило. Аластор рванулся, его пальцы нашли древко копья. Волк, оглушенный, все еще пытался встать, его желтые глаза помутнели, но ярость в них не угасла. Аластор поднялся над ним. Он не видел больше демона или животного. Он видел препятствие между собой и жизнью. Он вскинул копье и с тихим, сдавленным рыком вонзил его в шею волка. Борьба продолжалась еще несколько ужасных секунд, а затем прекратилась. Волк затих. Его тело обмякло. Аластор стоял над тушей, тяжело дыша. Пар вырывался из его легких клубами. Его рука кровоточила, кровь капала на белый снег, сливаясь с темной, почти черной кровью зверя. Его собственное тело ломило от ушибов и царапин. Он был измотан до предела. Он не чувствовал триумфа. Не чувствовал радости. Он чувствовал… пустоту. Ту же пустоту, но теперь она была заполнена не голодом, а шоком. Он опустился на колени, не в силах больше стоять. Он вытащил свое копье. Дерево было липким от крови. И тогда, глядя на поверженного зверя, на свое оружие, на свою кровь, он это понял. Вся его прежняя власть, вся его слава Охотника на Грешников — это был фарс. Театр. Он убивал тех, кто не мог убить его. Он был бульдозером, сносящим муравейник. Это… это была настоящая охота. Борьба на равных. Где его противник мог так же легко оказаться на его месте. Где ставкой была не душа или репутация, а следующее дыхание. Он провел окровавленной рукой по лицу, оставляя мазки на синей коже. Он был в грязи, измотан и ранен. Но он был жив. Впервые за всю свою долгую, извращенную жизнь Аластор почувствовал вкус не власти, не страха, не манипуляции. Он почувствовал вкус победы. Настоящей, примитивной, выстраданной победы над смертью. Он посмотрел на свое копье. Потом на волка. — Хорошо, — прошептал он, и его голос был хриплым, но твердым. Он сказал это не в микрофон, не для аудитории. Он сказал это самому себе, этому лесу, этому аду. Это было признание. Принятие новых правил. Охота только началась.