Глава 5: Шепот Ветра

      Бесконечная зима не просто окружала его; она въелась в кости, в мозг, в самую душу. Первый примитивный шалаш из веток и растянутых шкур был не укрытием, а насмешкой над силами стихии. Он просыпался каждое утро, засыпанный снегом, с обледеневшими ресницами и одним и тем же вопросом: зачем? Но сдаваться — даже здесь, даже в этом месте — было не в его природе. Вернее, не в той природе, что он для себя создал — непобедимого хозяина эфира, Повелителя Страха. Теперь эта личина треснула, но под ней не оказалось ничего, кроме той же, упрямой воли к существованию. Строительство полуземлянки стало его новым, бессмысленным крестовым походом. Он выбрал склон небольшого холма, который хоть как-то защищал от леденящего ветра. Сначала, используя острый камень и собственную ярость, он вырыл яму в мерзлой земле. Это был каторжный, изматывающий труд. Земля была жесткой, как сталь, и за каждый сантиметр углубления он платил каплями пота, которые тут же замерзали на его коже. Потом — каркас из более-менее прочных веток, которые ему удалось выломать из скрюченных, похожих на скелеты деревьев. Сверху — слои жердей, поверх них — пласты дерна и снега, создавшие подобие изоляции. Вход он сделал низким, с подветренной стороны, и прикрыл его растянутой на раме волчьей шкурой — его первый трофей и первое доказательство, что он может быть не только охотником, но и добычей. Внутри было тесно, темно и так же холодно, как и снаружи, но здесь, по крайней мере, не было этого пронизывающего до мозга костей ветра. Полуземлянка не была домом. Она была норой. Логовом раненого зверя, который зализывает раны, боясь высунуть нос. Его жизнь свелась к примитивному, животному быту. Каждый день был борьбой за калории, за тепло, за рассудок. Выделка шкур превратилась в мучительный ритуал. Он научился скоблить мездру заостренным оленьим рогом, растягивать шкуру на раме, обрабатывать ее мозгом убитых животных — единственным доступным ему дубильным веществом. Процесс был долгим, вонючим, отнимающим последние силы. Но голая, замерзшая земля была еще хуже. Сушка мяса. Он нарезал полоски волчатины и оленины, развешивал их под потолком своей землянки, где они болтались, как невеселые гирлянды. Он создал примитивную коптильню из старого пня и тлеющих углей, пытаясь придать еде хоть какой-то вкус, кроме вкуса сырого страха и гнили. Ловушки. Его разум, когда-то плевший сложнейшие сети для поимки душ, теперь был занят конструированием силков и западней для мелких пушных зверей. Он вгрызался в эту землю, как вгрызался когда-то в социальную ткань Пентаграмм-Сити. Но там его ловушки приносили ему власть, страх, развлечение. Здесь — лишь еще один день отсрочки от голодной смерти. Он жил по графику, по заведенному им самим порядку, потому что только это и напоминало ему, что он — не животное. Он — Аластор. По крайней мере, он был им когда-то. Шкура волка, растянутая на самодельной раме, издавала сладковато-гнилостный запах, смешивавшийся с дымом очага в удушливую, едкую смесь. Аластор скоблил её заострённой костью, механически, его движения были лишены былой театральной плавности. Это был труд, а не искусство. Каждое движение отзывалось тупой болью в правой руке. Рана. Та самая, что он получил в той сумасшедшей схватке, уже казавшейся сном. Адские раны заживали, оставляя лишь едва заметные багровые шрамы, но одна из них, на предплечье, глубокая и рваная, не заживала. Края её распухли, покраснели и сочились жёлтым гноем. Сначала он игнорировал её. Но здесь всё вело к медленной и мучительной смерти. Сначала пришёл озноб. Мелкая дрожь, которую он пытался подавить силой воли. Но воля была бессильна против заражения, пущенного в кровь божественным оружием. Дрожь сменилась ледяным жаром, который, казалось, исходил не от тела, а изнутри, из самой его демонической сердцевины. Тело стало чужим, тяжёлым, непослушным. Лихорадка накрыла его волной в сумерки. Он подумывал снова попытаться разжечь огонь, но пальцы и тело не слушались его. Он был не в силах даже заставить себя подняться. Мир поплыл. Тени от просветов зашевелились, превратившись в пародии на знакомые силуэты. Вот тень, похожая на Чарли, машет ему, улыбается. Вот изогнутая тень Вэгги что-то кричит, размахивая крыльями. А вот… высокая, искажённая тень. Он сам. И эта тень смеётся над ним, над его жалким положением. — Смотри-ка! — шептали стены его землянки, и в их шепоте он слышал статические помехи. — Властелин эфира! Повелитель страха! И кому же ты теперь внушаешь страх, а? Сусликам? Зайцам? Он бредил. Обрывки фраз на французском и английском, шипение статических разрядов, проклятия, обращённые к пустоте, к Люциферу, к самому себе. — Я должен был… должен был… всё просчитать… Лихорадка отступила через три дня, оставив его лежать в луже собственного пота, слабого, как младенец. Он лежал и смотрел в потолок, сплетённый из корней и грязи. Воля, тот стальной стержень, что держал его все эти годы в Аду, сломалась. Он почти терял волю к борьбе. Зачем? Чтобы прожить ещё один день в этом ледяном аду? Чтобы съесть ещё один кусок безвкусного вяленого мяса? Чтобы смотреть на эти четыре стены, которые были ему и домом, и гробом. Он не вставал. Не проверял ловушки. Не выходил наружу. Голод сводил ему желудок, но даже это не могло заставить его пошевелиться. Апатия была тёплым, тяжёлым одеялом, под которым можно было тихо и незаметно уснуть навсегда. Его радио-ухмылка, тот вечный, натянутый оскал, что был его визитной карточкой и щитом, окончательно сошла с лица. Его черты, лишённые этой маски, казались усталыми, почти… человечными. И от этого — бесконечно несчастными.

***

      Он проводил дни, лёжа на подстилке из шкур, и слушал. Не музыку в своей голове, не сладкие речи подчинённых. Он слушал завывание метели. Этот монотонный, бесконечный гул был саундтреком его небытия. Он впитывал его, становился его частью. Ветер пел ему колыбельную, и в этой колыбельной не было надежды, лишь обещание покоя. Вечного, белого, беззвучного покоя. Ему снилось, что он вновь в своей радиовышке. За окнами слышны привычные звуки демонов, пытающихся бороться за власть или просто наслаждаются загробной жизнью. Он должен был что-то сказать. Вновь блеснуть своим эфиром на весь город. Но из его горла вырывался лишь хрип. Звуки исчезали один за другим пока он не остался в полной тишине. И тогда из темноты донёсся голос. Низкий, бархатный, пронизанный странной, неуместной здесь печалью. — Ну что, старина, — говорил голос, и он был так близок, словно кто-то стоял у него за спиной, склонившись к самому уху. — Засиделся тут, однако. Аластор попытался обернуться, но не смог. Его тело было парализовано. — Эта дыра… — голос, казалось, усмехнулся, но в усмешке этой не было злорадства. Была усталость. — Согласен, вид не ахти. Но я потратил на это порядочно сил, так что… не задерживайся. Это был голос Люцифера. Чёткий, ясный, не похожий на бред. Он был якорем в море безумия. — Люцифер… — прохрипел Аластор, не своим голосом, без статики, без металла. Это был просто голос. — Покажись! Но в ответ был лишь ветер. Все тот же ледяной, пронизывающий ветер, что завывал в щели у входа. Он бил в растянутую шкуру, и тот звук, приглушённый, отдалённо напоминал тот самый, бархатный тембр. Аластор заставил себя поднять голову. Лихорадка прошла, оставив после себя опустошение и хрупкое, стеклянное спокойствие. Никого. Конечно, никого. Он медленно, с нечеловеческим усилием сел. Он посмотрел на свою воспаленную рану. Она все еще болела, но уже не так сильно. Тело, против его воли, начинало исцеляться. В землянке было тихо. Лишь его собственное прерывистое дыхание и вечный, неумолимый шепот ветра за стеной. Шепот, в котором иногда, совсем чуть-чуть, ему мерещился знакомый голос. Но это было лишь эхо. Эхо его собственного отчаяния в бескрайней, безразличной пустоте. — Пожалуйста... Я... хочу домой...