Часть 9

Осколки правды Часть 1. Дом, который стал могилой Пламя догорело, оставив после себя только чёрный скелет дома. Елена стояла на холме, глядя на руины, будто пыталась разглядеть среди пепла хоть что-то знакомое. Но мир стал плоским, серым, безвкусным. Она отключила чувства — и вместе с болью ушла и память о тепле, о смехе Джереми, о том, как пахла тётя Дженна. Деймон стоял чуть позади. Он не пытался её обнять. Он знал: сейчас любое прикосновение будет не утешением, а вторжением в тишину, которую она сама себе выбрала. Стефан подошёл тихо, почти бесшумно. Стефан (тихо): — Ты думаешь, что так легче. Но это не так. Елена даже не повернула головы. Елена: — Легче. Потому что я ничего не чувствую. Ни вины, ни боли, ни любви. Ничего. Деймон сжал кулаки. Деймон: — Это не ты. Это маска. Елена наконец посмотрела на него. В её глазах не было злости — только пустота. Елена: — А если это и есть я? Если настоящая я — это та, которая устала терять? Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Деймон хотел рвануться за ней, но Стефан удержал его за плечо. Стефан: — Пусть идёт. Сейчас она должна пройти этот путь одна. А где-то далеко, в другом конце города, тишина вот-вот должна была взорваться. Особняк Майклсонов: разговор, который стал войной В гостиной особняка Майклсонов воздух был пропитан напряжением. Клаус стоял у окна, глядя на город, будто видел не улицы, а ходы в своей бесконечной игре. Элайджа сидел в кресле, прямой, собранный, как всегда. Ребекка мерила комнату шагами, её движения были резкими, нервными. Кира сидела на стуле, не связанная, но окружённая невидимыми стенами их силы. Она не опускала глаз. Клаус (не оборачиваясь): — Итак. Ты знаешь слишком много. Ты забрала лекарство. Ты посмела тронуть Кэтрин. И теперь ты сидишь здесь и смотришь на нас так, будто это мы должны перед тобой оправдываться. Кира усмехнулась — сухо, без веселья. Кира: — Потому что вы и должны. Вы все — чудовища, которые прячутся за красивыми словами. Клаус, ты просто ничтожество, которое боится остаться одному. Ты цепляешься за семью, потому что без неё ты — пустота. Клаус медленно повернулся. Его глаза вспыхнули золотом. Клаус: — Осторожнее со словами, девочка. Кира даже не вздрогнула. Кира (кивая на Элайджу): — А ты, Элайджа… Ты просто кукла в его руках. Ты веришь, что делаешь всё ради семьи, но на самом деле ты просто хочешь, чтобы тебя любили. Чтобы хоть кто-то сказал: «Ты хороший». Но они не скажут. Потому что здесь хороших нет. Элайджа не шевельнулся, но в его взгляде мелькнуло что-то — не гнев, а боль, которую он тут же спрятал. Ребекка резко остановилась прямо перед Кирой. Ребекка: — И ты смеешь судить нас? Ты, у которой даже семьи нет? Приёмная дочь, которую никто не хотел? Кира подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Кира: — Да. Именно поэтому я и могу судить. Я знаю, что такое быть лишней. Но я никогда не делала из этого оружия. А вы делаете. Вы используете любовь как цепь. Вы называете это семьёй, а на самом деле это тюрьма. И смешно, что ты, Ребекка, хочешь стать матерью. Ты не умеешь любить. Ты умеешь только владеть. Ребекка побледнела, её клыки удлинились. Ребекка (шёпотом, полным яда): — Ну покажи себя, Кира. На что ты способна? Или ты просто болтушка, которая умеет только ранить словами? Клаус сделал шаг вперёд. Его голос стал низким, тяжёлым, как падающий камень. Клаус: — Где лекарство? Кира улыбнулась — впервые искренне, но в этой улыбке не было радости. Кира: — Умру, но не скажу. Он не стал ждать. Одним движением он схватил её за горло, приподняв со стула так, что её ноги повисли в воздухе. Клаус (тихо, но так, что каждый звук резал, как лезвие): — Я не люблю повторять. Кира не пыталась вырваться. Она смотрела ему в глаза и шептала: Кира: — Ты чудовище. И ты никогда не будешь счастлив. С этими словами он отшвырнул её. Кира врезалась в стену, сползла на пол, но даже не застонала. Ребекка не стала ждать. Она метнулась вперёд с вампирской скоростью, целясь в горло. Но в тот момент, когда её пальцы должны были сомкнуться на шее Киры, серебряный кулон сорвался с её шеи и упал на пол. Из кулона вырвался свет — не яркий, а янтарный, густой, как расплавленное золото. Он окутал Киру, и в ту же секунду её глаза стали янтарными, а вокруг неё закружился вихрь силы, пахнущий лесом, дождём и огнём. Это была сила кицунэ — древняя, дикая, не знающая пощады. Ребекка врезалась в эту волну и отлетела назад, ударившись о шкаф. Дерево треснуло, полки рухнули. Волна магии ударила и по Клаусу, и по Элайдже. Клауса отбросило к окну, он врезался в раму, стекло задребезжало, но не разбилось. Элайджа схватился за стену, его лицо исказилось от усилия, чтобы устоять. Кира поднялась. Её движения были нечеловечески плавными, будто теперь она двигалась не по земле, а по ветру. Она схватила Ребекку за горло — не так, как Клаус, не чтобы сломать, а чтобы показать: теперь силы равны. Кира (голос звучал глубже, будто говорили сразу несколько голосов): — Не смей называть меня слабой. Не смей говорить, что у меня нет семьи. Семья — это не кровь. Семья — это те, кто не предаст. А вы… вы предаёте друг друга каждый день. Просто не замечаете. Она отпустила Ребекку. Та рухнула на пол, хватая воздух. Она шагнула к разбитому окну, посмотрела на ночной город — и исчезла в тени, оставив после себя только запах грозы и тихий ветер. Энзо стоял у старого дуба, сжимая в руке флакон с лекарством. Он смотрел на тропу, будто мог увидеть Киру сквозь темноту. Когда она появилась, он не бросился к ней. Он просто шагнул ближе, чтобы она знала: он здесь. Энзо: — Ты в порядке? Кира провела рукой по лицу, будто стирая остатки этой силы. Её глаза снова стали обычного цвета. Кира: — Нет. Но я жива. Лекарство у тебя? Энзо кивнул. Энзо: — У меня. Никто не заберёт. Кира выдохнула. Кира: — Хорошо. Значит, у нас ещё есть шанс. А в особняке Майклсонов Ребекка сидела на полу, прижимая руку к груди. Ребекка (тихо, почти шёпотом): — Она была права. Клаус стоял у окна, его плечо ныло от удара. Он не смотрел на сестру. Клаус: — О чём ты? Ребекка подняла глаза. В них было что-то новое — не ярость, а усталость. Ребекка: — Мы ведь первые причинил ей боль но даже так я не сожалею что убила Майкла Элайджа, стоявший в дверях, ничего не сказал. Он просто кивнул, будто услышал то, что давно знал, но боялся произнести вслух. В лесу ветер шевелил траву, и казалось, что сама земля шепчет: «Беги. Живи. Борись». Сайлас стоял на опушке, наблюдая за городом. Он провёл рукой по лицу, будто стряхивая остатки слабости после крови Джереми. Сайлас (шёпотом): — Майклсоны слабеют. Чудовища начинают сомневаться в себе. А когда чудовище начинает сомневаться… оно становится уязвимым. Он улыбнулся, и эта улыбка была страшнее любого оружия. – Кира,что будем дальше делать? – Мы сейчас пойдём в Мистик Грил,Там нас ждёт кое кто, Энзо. – И да ты наконец то сможешь преподат урок старшему Сальваторе который бросил тебя . — лицо Энзо переполнилось злостью и ненавистью и я знала будет весело –Энзо посмотрел на меня и вдруг спросил. – А что ты собираешься делать с лекарством? – Заключу сделку.