Часть 10

МИСТИК ГРИЛ       

Кира спокойно шла на улице а позади нее спокойно шёл Энзо. –Если я увижу этого ублюдки там,не смогу сдержать всю злост и ненависть к нему. – Спокойно сказала Кира,учти он нужен мне живым просто сверните ему шею и отнести в подвал там будешь играть с ним сколько захочешь. – А как же Стефан? – Ему сейчас не до него,он пытается вернуть человечность нашей милой и слабой героини Елене! –Хм,ох эти двойники кружат головы этим братьям. –Я знаю, я уже сказала Стефану как вернуть ее человечность. – Ч..то зачем? –Чтобы отвлечь, они сейчас далеко в лесу Стефан будет угрожать Елене смертью Метта. – Хм, а ты и впрям хитрая Знаю сказав это они зашли в бар и увидели его. ДЕЙМОН САЛЬВАТОРЕ сидел в углу и пил бурбон. –Так Энзо иди к нему и сверните шею хочу увидеть его через 2 часа в нашем подвале полностью в крови,улыбнулась она кровожадно. – Хорошо ,а ты? – А мне нужен Майкалсон младший.Он сидит там уже 30 минут. – я думал ты ненавидишь всех Майкалсонов! –Это не так, только Клауса и Ребекку, эти двое участвовали в его смерти,пока Кол и Элайджа спали в гробу с кинжалами в груди, хм смешно их в гроб уложил Клаус а они и дальше гоняться за ним как собачки. Кира остановилась напротив Кола, скрестив руки. Кира (резко): — Ты что, дежуришь тут? Или это случайность, которая мне сейчас совсем не нужна? Кол медленно поднял взгляд, будто нарочно тянул паузу. На его лице мелькнула та самая ухмылка — не злая, а такая, от которой хочется одновременно закатить глаза и невольно улыбнуться. Кол (негромко, с лёгкой насмешкой): — О, привет, грозная спасительница мира. А я-то думал, ты сейчас где-то ломаешь судьбы и спасаешь города. Кира упёрла ладонь в стойку рядом со стаканом Кола — не чтобы ударить, а чтобы обозначить: «я тут, и я не в настроении играть в вежливые вампирские игры». Кира прищурилась. Кира: — Если сейчас начнётся лекция про «ты слишком много на себя берёшь» или «это опасно», я просто развернусь и уйду. Мне сегодня хватило опасностей. Кол театрально прижал руку к сердцу. Кол: — Клянусь: никаких лекций. Я даже слово «ответственность» сегодня не произносил. Ну… почти. Кира фыркнула. Кира: — Почти не считается. Он пододвинул к ней тарелку с картошкой — ту самую, с паприкой. Кол: — Вот. Компенсация за моральный ущерб. Кира посмотрела на картошку, потом на него. Кира: — Это паприка. Это не компенсация. Это провокация. Кол приподнял бровь. Кол: — Провокация — это когда я говорю, что паприка делает картошку благороднее. А это просто еда. Кира взяла одну дольку, демонстративно понюхала, будто проверяла, не отравлена ли. Потом всё-таки съела. Кол замер, будто от этого кусочка зависела судьба мира. Кол (шёпотом, драматично): — И?.. Признай: это шедевр. Кира закатила глаза. Кира: — Шедевр — это картошка без специй. А это… компромисс. Кол вздохнул, будто его глубоко ранили. Кол: — Ты разбиваешь мне сердце. В нашей семье за такие слова выгоняют из дома. Кира покосилась на него. Кира: — В вашей семье, кажется, выгоняют просто за то, что дышишь не в такт. Кол усмехнулся, откинулся на стуле и скрестил руки. Кол: — Ну, у нас стандарты высокие. Зато если уж остаёшься — значит, точно свой. Даже если ненавидишь паприку. Кира чуть расслабилась. Напряжение, которое тянуло её плечи вниз весь день, вдруг чуть ослабло — будто кто-то тихо открутил один тугой болт. Кира: — Я не хочу быть «своей». Я хочу просто спокойно поесть. Кол кивнул, будто это самое разумное, что он слышал за неделю. Кол: — Тогда договорились: сегодня ты просто девушка, которая ненавидит паприку, а я просто парень, который её обожает. Никаких проклятий, никаких древних артефактов. Кира покосилась на его газировку. Кира: — И ты не будешь каждые пять секунд напоминать, что ты древний вампир? Кол сделал вид, что задумался. Кол: — Хм. Сложно. Но ради картошки попробую. Хотя… технически я не древний. Я просто… долгоживущий. Кира не выдержала и рассмеялась — тихо, коротко, но искренне. Кира: — «Долгоживущий»? Серьёзно? Это как «слегка бессмертный»? Кол расплылся в улыбке. Кол: — Именно. У нас в семье не любят драматизировать. Мы предпочитаем эвфемизмы. Они посидели так ещё пару минут. Энзо остался у окна, делая вид, что изучает меню, но краем глаза всё равно следил, чтобы всё было в порядке. Кэрол за стойкой тихо улыбалась, будто знала какой-то секрет: иногда самое важное происходит не в битвах, а за столиком с тарелкой картошки. Кира подвинула к Колу одну дольку — почти незаметно, как будто случайно. Кира (будто оправдываясь): — Ладно, она… не отвратительная. Кол тут же схватил её, гордо поднял, как трофей. Кол: — Это признание. Запиши в летописи: Кира признала, что паприка имеет право на существование. Кира закатила глаза, но в уголках губ пряталась улыбка. Кира: — Не торопись. Я сказала «не отвратительная», а не «хочу ещё». Кол наклонился вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. Кол: — Знаешь, в чём главный секрет паприки? Она делает даже обычный день чуть интереснее. Кира на секунду замерла, будто услышала не про специи, а про что-то большее. Потом покачала головой, но уже без злости. Кира: — Ты так говоришь, будто пытаешься продать мне не картошку, а целую философию. Кол пожал плечами, снова становясь просто парнем, который сидит напротив и не собирается ничего требовать. Кол: — Может, и пытаюсь. Но если не сработает — хотя бы поедим. Картошка на тарелке почти закончилась, газировка в стаканах стала тёплой, а в «Мистик Грил» наконец-то повисла не напряжённая тишина, а такая, в которой можно выдохнуть. Кира крутила в пальцах соломинку, не глядя на Кола, будто боялась, что если поднимет глаза — вся эта хрупкая передышка рассыплется. Кол заметил, что она больше не язвит, и перестал улыбаться. Он не стал заполнять паузу шуткой — просто пододвинул к ней свою тарелку: там осталась ещё пара долек. Кол (тихо, без привычной насмешки): — Доешь. Ты сегодня, наверное, вообще ничего не ела, только бегала и пряталась. Кира покосилась на картошку, потом всё-таки взяла одну дольку. Съела. И вдруг выпалила, глядя не на него, а куда-то в сторону, будто слова было проще вытолкнуть, если не смотреть в глаза: Кира: — Ты ведь должен меня ненавидеть. Я хотела убить вашу семью. Хотела отомстить за Майкла… за то, что они с ним сделали. Кол не дёрнулся, не нахмурился. Он просто чуть наклонил голову, будто взвешивал её слова, как камни — чтобы понять, какой из них тяжелее. Кол: — Знаешь, я столько раз хотел убить Клауса, что уже разучился ненавидеть за это. Пытался. Честно. Один раз даже почти получилось. Но он, как таракан, всегда выживает. Кира наконец посмотрела на него. В её взгляде было удивление — не от того, что он признался, а от того, как спокойно он это сказал. Кира: — И ты… не злишься на меня? За то, что я хотела сделать то же самое? Кол пожал плечами, но в этом жесте не было безразличия — скорее, усталость от вечных семейных войн. Кол: — Злиться на тебя за то, что ты хотела убить Клауса? Это как злиться на грозу за то, что она гремит. Он сам делает так, что все вокруг хотят его прикончить. Это не твоя личная заслуга. Кира чуть усмехнулась, но тут же снова стала серьёзной. Кира: — Тогда почему ты не нападаешь на меня? Не оскорбляешь? Не пытаешься доказать, что я не права? Кол помолчал секунду, будто подбирал слова, чтобы не испортить этот редкий момент, когда между ними не было ни вражды, ни игры. Кол: — Потому что я вижу разницу. Ты злишься не на всех Майклсонов. Ты злишься на Клауса и Ребекку. А я… я тоже не особо их фанат. Так что, может, у нас больше общего, чем кажется. Кира посмотрела на него долго, внимательно, будто пыталась найти в нём подвох — ту самую ядовитую сторону Майклсонов, которая рано или поздно должна вылезти. Но видела только парня, который сидит напротив, пьёт тёплую газировку и не требует от неё быть ни героиней, ни монстром. Кира (тихо): — Да. Враг у меня один. Точнее, два. Клаус и Ребекка. А ты… ты просто оказался в одной семье с ними. Кол чуть наклонил голову, принимая это как факт, а не как оскорбление. Кол: — Спасибо, что не обобщаешь. В нашей семье это дорогого стоит. Кира крутила в пальцах соломинку, а картошка на тарелке уже совсем остыла. Они с Колом почти перестали поддевать друг друга — сарказм стал мягче, будто из него вынули острые края. Кол отломил кусочек булочки, задумчиво её пожевал и вдруг тихо сказал: — Знаешь, в нашей семье вечно всё либо слишком громко, либо слишком смертельно. Иногда я думаю, что если бы мы просто собирались и ели бургеры раз в неделю, половина наших драм сама бы рассосалась. Кира фыркнула, но в этом звуке не было злости — скорее, ей нравилась эта нелепая мысль. Кира: — Бургер против тысячелетнего проклятия. Ставлю на бургер. И тут к их столу подошёл Энзо. Он не сел, даже не придвинул стул. Остановился напротив, посмотрел на Киру — и в его взгляде не было ни оправданий, ни извинений. Только готовность принять любой её ответ. Энзо (ровно): — Я сделал, как ты сказала. Свернул ему шею. Отнёс в подвал старого склада у реки. Он жив. Без сознания. Кира на секунду будто перестала дышать. Потом медленно опустила соломинку. Кира (тихо, почти шёпотом): — хорошо – я посмотрела на Кола и сказала передай привет своему брату его скоро ждёт очень не хороший сюрприз. С этими словами они исчезли. — Кол дальше сидел и ухмылялся ,он впервые видел такую девушку уверенную сильную и бесстрашную ну посмотрим либо она и впрям бесстрашна либо слишком наивная. Где то в глуши леса: Лес вокруг был серым, будто даже деревья не хотели участвовать в том, что сейчас должно было случиться. Листья шуршали под ногами, но этот звук казался неестественно громким — как будто природа затаила дыхание. Елена шла вперёд, не глядя по сторонам. Её шаги были ровными, почти механическими. В груди не было ни страха, ни злости, ни жалости — только пустота, которая теперь стала её бронёй. Рядом с ней шёл Стефан. Он не пытался её удержать, не тянул за руку. Но его взгляд не отрывался от её лица, будто он надеялся увидеть хоть искру того, что когда-то делало Елену ею самой. Они остановились на небольшой поляне, где земля была покрыта сухими иголками, а между деревьями висел холодный туман. Стефан шагнул вперёд и встал прямо перед ней, перекрывая путь к отступлению. Стефан (тихо, но твёрдо): — Остановись. Пожалуйста. Ещё шаг — и мы оба потеряем то, что нельзя вернуть. Елена чуть наклонила голову, будто слушала не слова, а интонацию — и пыталась понять, зачем он вообще всё это говорит. Елена: — Я ничего не теряю. У меня ничего нет. Стефан сжал кулаки, и в этом движении было столько боли, что даже её ледяное спокойствие на секунду дрогнуло. Стефан: — У тебя есть Мэтт. У тебя есть люди, которые тебя любят. У тебя есть ты сама. И сейчас ты просто… стираешь себя. Елена сделала шаг вперёд, будто хотела пройти мимо, как мимо статуи. Елена: — Не надо. Не делай из этого трагедию. Я просто стала честнее. Стефан резко шагнул в сторону и преградил ей путь. В его глазах было не раздражение — отчаяние. Стефан: — Честность — это не когда ты позволяешь себе не чувствовать. Честность — это когда ты признаёшь, что тебе больно. А ты не признаёшь. Ты прячешься. Елена остановилась. Её голос стал ровным, почти чужим: Елена: — Если я начну чувствовать, я сломаюсь. Так что оставь меня в покое. И тогда Стефан сделал то, чего Елена никак не ожидала. Он вытащил нож. Не угрожающе, не размахивая им — просто держал в руке, глядя на неё так, будто это был единственный способ заставить её услышать. Елена даже не вздрогнула. Елена: — И что? Убьёшь меня? Или себя? Это ничего не исправит. Стефан медленно покачал головой. Стефан: — Нет. Не тебя. И не себя. Он резко развернулся и шагнул в тень за ближайшим деревом. Там, связанный, с кляпом во рту, сидел Мэтт. Его глаза были расширены от ужаса, он дёргался, пытаясь вырваться, но верёвки держали крепко. Елена застыла. Впервые за долгое время что-то прорвалось сквозь её ледяную броню — не эмоция, а инстинкт. Елена (шёпотом): — Что ты сделал… Стефан подошёл к Мэтту, приставил лезвие к его горлу — но не вдавливал, просто обозначил угрозу. Его голос звучал ровно, но в нём дрожала сталь. Стефан: — Скажи мне, что тебе всё равно. Скажи, что ты просто развернёшься и уйдёшь, потому что он — никто. Скажи это, и я отпущу его. Елена смотрела на Мэтта, на нож, на Стефана. Мир сузился до этой точки: лезвие, горло, расширенные глаза друга. И в этой точке не было места равнодушию. Елена (голос дрогнул): — Не надо… Стефан чуть надавил — совсем чуть-чуть, так, чтобы Мэтт почувствовал холод металла. Стефан: — Тогда скажи, что ты чувствуешь. Хоть слово. Хоть что-нибудь. Елена сжала кулаки, будто пыталась удержать внутри ту бурю, которую не хотела выпускать. Елена: — Я… я не хочу… — Чего ты не хочешь? — перебил Стефан, и в его голосе не было жалости, только требование: будь настоящей. — Я не хочу, чтобы он умирал! — выкрикнула Елена, и этот крик прозвучал как первый вдох после долгого погружения под воду. Стефан вдруг резко отдёрнул нож, развернулся и вонзил его в ствол дерева рядом с Мэттом. Лезвие вошло глубоко, дерево вздрогнуло, а Мэтт всхлипнул, закрыв глаза. Елена не успела понять, что произошло. Она рванулась вперёд, оттолкнув Стефана, и упала на колени рядом с Мэттом, разрывая верёвки дрожащими руками. Елена (сквозь слёзы, которые она не замечала): — Прости… прости, я не знала… я не думала… Мэтт хотел что-то сказать, но только выдохнул, когда верёвки наконец поддались. Он обнял Елену, прижимая её к себе, будто боялся, что она снова исчезнет в этой своей ледяной пустоте. А Стефан стоял в стороне, опустив голову. Он не выглядел победителем. Он выглядел так, будто только что пересёк черту, за которую никогда не хотел заходить. Елена подняла на него глаза — и в них была не благодарность, а боль, настоящая, живая. Елена (тихо, будто сама себе не верила): — Ты… ты бы правда это сделал? Стефан не стал оправдываться. Стефан: — Я бы сделал всё, чтобы ты снова стала собой. Даже самое страшное. Елена покачала головой, слёзы катились по её щекам, и она не вытирала их. Елена: — Это… это неправильно. Ты не должен был так… Стефан шагнул ближе, но не тронул её, не попытался обнять. Он просто сел на землю напротив, так, чтобы видеть её лицо. Стефан: — Да. Это было неправильно. Но я не мог смотреть, как ты исчезаешь. Как будто ты уже умерла, а тело просто ходит и говорит. Елена закрыла лицо руками, плечи её вздрагивали, и теперь это были не холодные рыдания без чувств — а настоящая боль, в которой наконец-то было что-то настоящее. Елена (сквозь слёзы): — Я так устала… быть сильной. Быть равнодушной. Это… выжигает изнутри. Стефан тихо выдохнул, будто с его плеч свалился огромный груз. Стефан: — Теперь тебе не нужно. Теперь ты можешь просто быть. Мэтт осторожно положил руку ей на плечо, не сильно, просто чтобы она знала, что он здесь. Мэтт: — Эй… всё хорошо. Ты вернулась. Елена посмотрела на них обоих — на Стефана, который переступил через всё, что знал о себе, ради неё, и на Мэтта, который просто был рядом, несмотря ни на что. И впервые за долгое время она не пыталась спрятать свои эмоции. Елена (тихо): — Простите меня. За всё. Стефан кивнул, будто этого слова было достаточно, чтобы закрыть эту главу. Стефан: — Прощаю. Теперь главное — не потерять это снова. Вот