Глава 8. Первая ночь после похищения

Заброшенная охотничья хижина, будто забытый призрак, затаилась в горном ущелье, на самой кромке, где Страна Огня встречалась с Кумогакуре. Дряблое деревянное тело хижины едва держалось, прикрывая собой ветхие тайны. Кровля, словно растерзанная грива, провалилась, стены, испещренные трещинами, пропускали в нутро ледяное дыхание гор. Внутри царил терпкий аромат сырости, древесного тлена, давно остывшего очага и смолистой хвои. Едва заметный лунный свет, просачиваясь сквозь дыры, чертил на пыльном полу призрачные серебряные узоры, словно забытые письмена. Саске приземлился с силой, что сотрясла землю. Фиолетовый вихрь Сусаноо исчез, оставив его на ногах, а Сакуру он осторожно поставил на землю. Она едва держалась, колени её дрожали, как у испуганного оленёнка, а тело стало подозрительно мягким и ватным после долгого полёта и пережитого хаоса. На ней всё ещё покоилось рваное свадебное широмаку — белый шёлк, некогда безмятежное воплощение невинности, теперь был разорван в клочья, подол испачкан пылью, землёй и кровью. Золотые молнии, что должны были сиять, потускнели, словно оплаканные судьбой. Её волосы, растрёпанные бурей, обрамляли лицо, где следы макияжа смешались со слезами и ветром. Она выглядела как невеста, которую вырвали из объятий алтаря прямо в центре апокалипсиса. Саске плечом надавил на дверь. Та, взорвавшись треском, с неохотой подалась. Он втолкнул Сакуру внутрь, будто неся на себе груз своей бурной страсти, и последовал за ней, захлопнув за собой дверь, отрезая их от мира. Внутри царили холод и мрак, такие же непроницаемые, как его собственные мысли. Сакура отшатнулась, тяжело дыша, её голос дрожал, как струна, готовая порваться: — Саске… мы… куда мы теперь… Он не ответил. Его молчание было тяжелее любого груза. В следующее мгновение он обхватил её за талию и с силой швырнул на пол. Она упала навзничь с глухим стуком, холодные деревянные доски обожгли кожу, словно приветствуя её в этом новом, мрачном мире. Саске тут же навис над ней, его колено грубо раздвинуло её ноги, нарушая все мыслимые границы. — Молчи, — прохрипел он, его голос был подобен шелесту сухих листьев, — молчи. Его руки, сильные и решительные, схватили верх широмаку и с таким рвением рванули вниз, что ткань затрещала, словно ломающаяся кость. Золотые нити, символ их брака, лопались, белый шёлк разлетался лоскутами, словно сбрасывая с себя оковы. Он срывал с неё свадебное платье Кумо, будто оно было отравленным ядом, обжигающим его пальцы. Под ним оказались лишь тонкие лоскуты нижнего белья — и их он сорвал одним движением, оставив Сакуру практически нагой на грязном полу, лишь в обрывках белого шёлка, словно потерянное сокровище. Взгляд его остановился на золотом поясе-оби, том самом, что украшал её на свадьбе. Он схватил его, словно добычу, грубо перевернул её на живот, заломил руки за спину и туго, безжалостно связал запястья. Шёлк впился в кожу, оставляя следы, как клеймо. Сакура тихо всхлипнула, её тело содрогнулось от невыносимого напряжения. Он снова перевернул её на спину, раздвинул ноги широко, словно открывая врата в свой внутренний мир, и резко опустился между ними. Его язык коснулся её — горячий, жадный, без тени нежности. Он лизал глубоко, сильно, почти грубо, выжигая на ней свой след. Сосал то, что могло остаться от её прежней жизни, покусывал, язык проникал внутрь, снова вверх, исследуя каждый сантиметр, словно археолог, ищущий древние артефакты. Два пальца вошли резко, потом третий. Он работал без остановки, без пощады, словно пытаясь вырвать из неё саму память о Кайто, о той, кем она была, пока его не было рядом. Сакура выгнулась, её тело стало послушным инструментом его страсти, и она застонала, издав звук, который сам не знала, откуда взялся. Первый оргазм пришёл быстро, как внезапная гроза — тело содрогнулось, она всхлипнула, не в силах сдержать этот шквал эмоций. Но он не остановился. Продолжал ещё яростнее, словно пытаясь уничтожить прошлое. Второй оргазм — она уже рыдала, ноги дрожали неконтролируемо, словно в лихорадке. Третий — она начала умолять, её голос срывался, превращаясь в тонкий писк: — Саске… слишком… я не могу… пожалуйста… Он наконец поднялся, словно хищник, насытившийся своей добычей. Перевернул её на колени, лицом вниз, словно подготавливая к новому, ещё более болезненному испытанию. Задирал остатки широмаку на спину, открывая уязвимое место. Вошёл сзади — одним мощным, жёстким толчком, до самого конца, словно вбивая в неё свою волю. Сакура громко крикнула — боль смешалась с непонимаемым удовольствием, создавая новую, странную симфонию ощущений. Саске начал двигаться — жёстко, глубоко, почти наказывая. Каждый толчок был сильным, звучным, сотрясающим их обоих. Одной рукой он обхватил её за горло и начал душить — не сильно, но достаточно, чтобы она чувствовала неумолимое давление пальцев, словно он хотел вырвать из неё признание. Второй рукой схватил за волосы и сильно потянул назад, заставляя выгнуться, словно лук, готовый выстрелить стрелой. Его голос был низким, злым, прерывистым от толчков, словно рваное полотно: — Чей ты была эти три месяца? Говори. Когда он ложился на тебя — чья ты была? Когда он входил в тебя — чьё имя ты шептала? Когда он кончал в тебя — кому ты принадлежала?! Сакура рыдала, но отвечала, словно её душа вырывалась наружу, голос ломался, прерывался стонами, полными боли и раскаяния: — Твоя… всегда твоя… Только твоя… Прости меня… Я всегда была твоей… даже когда лежала под ним… даже тогда… прости… Саске зарычал — звук был первобытным, наполненным яростью и страстью, ускорился до предела, трахая её жёстко и глубоко, словно пытаясь сломать прежнюю её сущность. Он кончил первый раз глубоко внутри — с низким, животным рыком, заполняя её до краёв, оставляя свой след. Вытащил и кончил второй раз — горячие густые струи легли на её спину, ягодицы, позвоночник, словно печать, утверждающая его право. Дыхание тяжёлое, прерывистое, словно после долгой битвы. Он провёл пальцем по её спине, размазывая свою сперму, и медленно, почти ритуально нарисовал герб Учих — веер с чёткими линиями, оставляя свой знак. Наклонился и поцеловал герб языком — оставляя след слюны, печатью вечной принадлежности. Сакура лежала — руки всё ещё связаны за спиной, тело дрожало, по щекам текли слёзы, словно водопад. Она тихо всхлипывала, её душа, казалось, растворилась в этом вихре ощущений. Саске наконец развязал оби — медленно, тщательно, будто снимая с неё последние оковы. Перевернул её на спину. Лёг рядом и прижал к себе — крепко, почти до боли, словно боясь, что она снова ускользнёт. Смотрел в её заплаканные глаза долго, молча, читая в них всё, что не мог выразить словами. Потом поцеловал — уже не грубо, а глубоко, отчаянно, жадно, словно впервые. Шепнул в губы, голос хриплый, наполненный обещанием: — Больше никогда. Ты поняла? Ты — Учиха Сакура. Только моя. Никто больше никогда не посмеет к тебе прикоснуться. Сакура кивнула, пряча лицо у него на груди, словно находя убежище в его сильных объятиях. Обняла его за шею дрожащими руками, словно впервые обретая опору. — Я твоя… навсегда. Не отпускай меня больше… пожалуйста. Саске поцеловал её в макушку, потом в висок, потом в мокрую от слёз щёку, словно балуя свою драгоценную находку. Его рука легла ей на спину — прямо на только что нарисованный герб, словно подтверждая своё обещание. — Не отпущу. Никогда. За окном выл холодный горный ветер, словно оплакивая прошлое. Внутри хижины, на старом пыльном полу, среди обрывков свадебного платья, они наконец-то были вместе, два осколка, слившиеся в единое целое.