Часть 6

Гарри смотрел вслед уходящей матери, ощущая, как внутри что-то медленно, болезненно сжимается. Одна его часть, та, что всё ещё была ребёнком, рвалась сорваться с места, догнать её, схватить за руку, заговорить первым, попросить прощения. Просто потому, что так было бы правильно. Потому, что мама не должна уйти вот так. Но другая часть была настойчивее. Холоднее. Взрослее — по крайней мере, он так о себе думал. "Ей нужно время, — повторяла она голосом Лайлы, почти мантрой. — Ей нужно найти свой путь. Ты не обязан спасать всех. Особенно ценой самого себя." И именно эта мысль удерживала его на месте, пригвождала к стулу, не давая сделать ни шага. Гарри уцепился за неё так, будто она была последней опорой. Ведь боль это не обязательно конец. Иногда боль всего лишь указывает на проблему, которую можно решить. А в его глазах почти любую проблему можно было решить — вопрос лишь в терпении и времени. Если подумать трезво… матери, конечно, было тяжело. Но кому сейчас легко? Гарри сидел за столиком, уставившись на тлеющие угли в очаге. Мысли сами собой унесли его в прошлое. Его жизнь никогда не была легкой. Семнадцать лет в постоянных переездах. Куда бы они ни отправлялись, как бы долго ни оставались на одном месте, всегда наступал момент расставания. Тяжёлый и неизбежный. И что хуже всего они никогда не возвращались обратно. Ни разу. Каждое место оставалось позади навсегда. Связи обрывались, дружбы растворялись, люди становились воспоминаниями, которым не суждено было обрести продолжение. Пару лет назад, Гарри, по глупости, а может и по тоске тайно навестил бывших друзей. И это было больнее, чем он ожидал. Его не помнили. Совсем. Он видел знакомые лица, слышал родные голоса — и понимал, что для них он никто. Чужак. Пустое место. В эмоциональном порыве, он почти сломал своего приятеля, слишком резко задев старые, глубоко зарытые воспоминания. И кто был виноват во всём этом? Ответ для Гарри был слишком очевиден. Родители. Кто окружил его жизнь плотным коконом лжи? Кто снова и снова обещал, что скоро всё будет иначе, что вот-вот наступит момент, когда они заживут по-настоящему? Кто шесть лет назад убедил его, что это и есть та самая жизнь, которую они должны прожить по праву? Кто заставил его убить Найта? Мысль была слишком острой, он не позволял себе задерживаться на ней долго. И ведь он никому не мог об этом рассказать. Даже Лайле — она знала лишь часть. Но и этого оказалось достаточно, чтобы понять больше, чем поняли другие. "Семья — это хорошо, — как-то сказала она. — но иногда без неё становится легче дышать." Лайла никогда не осуждала. Не давила. Она просто позволила ему сделать выбор и последовала, за ним несмотря ни на что. Гарри посмотрел в окно. Мать сидела на одной из лавочек напротив ресторана, сгорбившись, словно вечерний холод пробрал её до костей. Сердце болезненно дёрнулось, но он заставил себя остаться неподвижным. Не сейчас. Не так. "Так будет лучше, — повторил он про себя. — Особенно для меня." Он больше не ребёнок. Он имеет право решать, как ему жить — даже если за это придётся расплачиваться материнскими слезами.

***

Лили села на холодную лавочку почти не глядя, словно ноги сами привели её сюда. Древесина под ладонями была шершавой и неприятной. Она не плакала. Пока. Перед глазами плыло окно ресторанчика, тёплый свет внутри, знакомый силуэт за столиком. Лили не собиралась возвращаться, она ждала, когда сын сам к ней придёт. "Он придёт, — сказала она себе. — ...всегда приходил." Ведь Гарри, её маленький славный мальчик никогда не умел отпускать дорогих ему людей. Ни её, ни отца, ни даже случайных людей, которые на короткое время становились частью их жизни. Он бежал за ней в детстве, спотыкался, цеплялся за подол мантии, звал. Даже повзрослев — искал глазами, проверял, рядом ли она. Лили медленно подняла взгляд. Гарри всё ещё сидел за столиком. Не торопился. Не вскакивал. Не смотрел в её сторону. Что-то внутри Лили надломилось, не резко, а с тихим, глухим треском, как ломается старая ветка под снегом. Она вдруг ясно поняла: он сделал выбор. Не против неё — нет. Она ещё не знала наверняка к добру ли это или нет, но мальчик сделал самостоятельный выбор. "Он взрослый, имеет право. — утешала себя Лили, — Так должно было случиться." Она вдруг вспомнила, как когда-то боялась, что потеряет сына. Тогда ей казалось, что самое страшное это расстояние. Она ошибалась. Самое страшное, когда тебя оставляют. Лили отвернулась от окна. Смотреть дальше было невозможно. Она глубже запахнула пальто, будто пыталась удержать тепло, которое медленно уходило изнутри. — Всё правильно, — прошептала она себе. — Всё правильно… Слова прозвучали неуверенно и пусто. Она встала и пошла прочь, не ускоряя шаг. Не потому, что была сильной. А потому, что больше не видела смысла оборачиваться. За её спиной остался милый ресторан, сын, который не пошёл за ней, и последняя, едва живая надежда, что в этой семье её всё ещё ценят. Особняк встретил Лили тишиной. Не уютной, не вечерней, а глухой. Такой, в которой шаги звучат слишком громко, а собственное дыхание кажется слишком хриплым. Она сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок так, как делала всегда. Руки действовали по памяти, тело знало этот дом лучше, чем разум. А вот сердце уже нет. Поднимаясь по лестнице, Лили вдруг подумала о годах в бегах. О том, как сложно было научиться не привязываться. Не смотреть слишком долго на счастливые семьи. Не задерживаться мыслями о доброжелательных и милых людях. Каждый раз, когда они оказывались в новом месте, она словно выстраивала внутри себя стену — не от мира, а от самой себя. Не чувствуй. Не привыкай. Не прощайся. В какой-то момент, вся её энергия уходила на семью. На Гарри. На Джеймса. Так было проще, чем каждый раз переживать разрыв с людьми, домами, жизнью, которая могла бы быть. Лили научилась закрываться, и со временем перестала замечать, как это стало привычкой. Сейчас, оглядываясь назад, Лили поняла, как много страданий принесли ей эти годы. Сколько эмоций она заперла в себе с помощью магии. Как часто не давала буре вырваться наружу. Всё держала в тайне. Старалась изо всех сил. Поддавшись эмоциям или голосу разума, она осознала: если бы знала, к чему всё приведёт, не старалась бы так отчаянно. Она винила Джеймса во всём. Не громко, не яростно, а устало и с горечью. Он всегда настаивал на таком образе жизни, считая его единственно верным. Только он знал, как лучше. И только он снова и снова принимал решения, обрекая их с Гарри на роль тех, кто должен выдерживать. Правда в том, что такая жизнь была приемлема лишь для него. Но эта мысль пришла не сразу. В один из дней, когда Джеймс вернулся с работы, Лили заметила что-то странное. Он выглядел чересчур безупречно. Мантия сидела идеально, без единой складки или следа спешки. Гладкие волосы и нейтральный аромат — всё это говорило о том, что он собирается на работу, а не возвращается с неё. Обычно он возвращался слегка помятый, с запахом Министерства — пыли архивов, чернил, иногда озона от защитных чар. Иногда поверх этого пробивался одеколон, смешанный с потом — резкий, живой аромат, от которого у неё всегда перехватывало дыхание. Сегодня — ничего. Нет, хуже чем ничего. Он поцеловал её в щёку, сказал, что день был спокойным, бюрократическим. Даже улыбнулся. Но улыбка не коснулась глаз. Лили не сказала ни слова. Она никогда не упрекала Джеймса за бытовые мелочи. Никогда не требовала внимания к быту. Это была её обязанность. Позже, когда он уснул, Лили тихо встала. Она взяла его мантию, потом рубашку и понюхала. Вещи были чистыми. Постиранными. Но не ею. И не в химчистке. Запах был чужой. Холодок медленно расползся под рёбрами. Джеймс обычно принимал душ по вечерам. Но сегодня он этого не сделал, хотя от него пахло очищающими настойками. Он утверждал, что день был спокойным и бюрократическим, но на его ладонях не было чернил, а вещи не пахли пергаментом. Зачем мыться после спокойного дня? Она сидела на краю кровати, глядя на спящего Джеймса, и впервые за долгие годы почувствовала не тревогу — отчуждение. Будто рядом лежал не муж, а человек, которого она знала когда-то давно и больше не понимала. Лили легла, отвернувшись к стене, и тихо подумала: "Лучше бы я умерла в восемьдесят первом..."