Выжженное поле больше не ждало весны

Магия вошла в него резко, без мягкого перехода. Как если бы в кожу разом вонзили тысячи тончайших швейных игл. Процедура не была болезненной, но и игнорировать это чувство было невозможно. Джеймс судорожно втянул воздух, пальцы сами сжались, хотя тело было зафиксировано на платформе. Светлая энергия текла сквозь него волнами. Сначала был зуд, навязчивый и глубокий. Поттеру было знакомо это ощущение, за два года оно стало почти привычным. Он научился не дёргаться, не пытаться сбросить его, не сопротивляться. Но затем магия дошла до участка тела с наибольшей концентрацией некроэнергии. Зуд мгновенно сменился жжением. Джеймс резко выдохнул, челюсти сжались так, что заныли зубы. В этот раз было сильнее. Гораздо сильнее. Библиотека встретила его тишиной. Тёплый свет покрывал подсознание. Стеллажи из красного древа тянулись к потолку. В центре кожаное кресло, чуть потёртое на подлокотниках, напротив камина, где ровно и спокойно горел огонь. Джеймс проходил процедуру очищения. Загрязнение некроэнергией не то что стоило бы проигнорировать. Не каждый волшебник способен использовать данный тип магии без негативных последствий для разума и тела. Пусть в предках Джеймса и хватало некромантов, но он сам был обделён этим дарованием о чём впрочем никогда особо не жалел. Так или иначе, но процедура включала в себе внешнюю работу и внутреннюю, которая ложилась на плечи самого Джеймса. Впрочем, ничего тяжелого для него не было. Найти отличия в созданном им же подсознании было не трудно. Один из стеллажей, ближе к левому крылу, выглядел иначе. Дерево сохраняло форму, но внутри оказалась гниль вызванная некроэнергией, спровоцированная внедрением Найта. Джеймс коснулся полки, и под пальцами прошла дрожь. Появление Найта не оставило видимых следов. Оно проникало внутрь, развиваясь, словно раковая опухоль. Джеймс сосредоточился, позволяя светлой магии, всё ещё проходящей сквозь тело, отозваться внутри. Он медленно, аккуратно очищал стеллаж. Гниль отступала неохотно, цепляясь, сопротивляясь, но в конце концов исчезала, оставляя после себя чистую, крепкую основу. Дальше — книги. Некоторые страницы были испещрены плесенью. Джеймс переворачивал страницы одну за другой, стирая налёт, восстанавливая структуру текста. Это требовало концентрации, и он чувствовал, как внутри отзывается всё то же жжение. Покончив с книгами, он развернулся, позволяя пространству стабилизироваться. Огонь в камине горел ровно. Кресло стояло на месте. Большая часть библиотеки была чиста. — Достаточно. — раздался голос куратора. Жжение исчезло первым, зуд следом. Джеймс почувствовал, как сознание возвращается, как тяжесть тела снова становится ощутимой. Он открыл глаза, моргнул, позволив глазам привыкнуть к яркому свету Отдела Тайн. Платформа под ним медленно поднималась, выводя его из источника светлой магии. Воздух показался холоднее, чем раньше. Он не двигался, пока механизм не остановился полностью. Лишь тогда сел. Опираясь на трость, к нему подошёл куратор из числа невыразимецев. Высокий, в тёмной мантии, лицо сокрыто туманной дымкой. В руках он держал планшет с данными. — Стабильная реакция , — раздался нетральный голос. — Это предпоследний сеанс, — продолжил он. — Остаточная некроэнергия минимальна. После следующего очищения организм сможет либо окончательно уничтожить её, либо адаптироваться. — Адаптироваться? — спокойно спросил Джеймс. Невыразимец чуть склонил голову. —Верно. Крайне высокая вероятность адаптации, при которой, вы получите иммунитет к некроэнергии и даже разрешение на освоении некромантии. Джеймс кивнул, впрочем, клянясь себе никогда не касаться этой магии. Встав без посторонней помощи, он привёл мантию в порядок. В теле ощущалась лёгкость. На выходе из Отдела Тайн его ожидала Оливия. Она стояла у стены, листая бумаги, и подняла взгляд сразу, как только он появился. Встретив мужчину живой и искренней улыбкой. Про себя Джеймс отметил, что так дома его давно не встречали. — Всё прошло хорошо? — спросила она. — Как всегда, — ответил Джеймс. Он позволил ей взять себя за локоть, и в следующее мгновение пара исчезла под натиском пространственной магии. Франция встретила их мягким светом и ароматом свежей выпечки. До встречи с министром оставалось несколько часов. Они остановились в небольшом кафе недалеко от министерского квартала. Оливия говорила о деталях турнира, о мерах безопасности, о глупых требованиях французов. Джеймс слушал вполуха, позволяя её голосу заполнять паузы. — Что тебя беспокоит, любимый? — спросила девушка, нежно положив руку поверх руки Джеймса. Джеймс молчал, погружаясь в мысли о своей жизни. Глянул на свою руку, мысли улетучились в сторону секретарши. Оливия появилась в его жизнь почти два года назад, когда он начал проходить процедуры очищения. Тогда, выходя из Отдела Тайн, Джеймс больше напоминал инфернала, чем человека. После второго сеанса, из-за своей нерасторопности, в таком состоянии он встретил Гарри, и тайна Джеймса раскрылась сыну. Тогда они решили ничего не рассказывать Лили. Сынок посоветовал найти помощь извне. И в тот момент в кабинет вошла Оливия. Раньше она была для Джеймса лишь подписью в документах и помощницей, приносившей обеды и кофе. Но вскоре она начала встречать его у выхода из Отдела Тайн. Помогала в моменты наибольшей уязвимости. Оливия была хорошим помощником — она знала его расписание лучше него самого, напоминала о встречах, подбирала самые комфортные портключи, грамотно составляла планы. Но и как человек она была потрясающим. После процедур он был рассеян, иногда резок, иногда молчалив. Оливия была терпелива, и всякий раз, с такой заботой передавала ему флакон с восстанавливающим отваром, пока в них не исчезла необходимость... — Джеймс Флимонт Поттер! Командирский голос вывел мужчину из задумчивости. Он чуть не подскочил, но заметил широкую улыбку Оливии. — Я же просил так не делать! — недовольно буркнул он. — Ты увяз в своих тяжёлых мыслях, — пояснила она. — Давай поговорим? Расскажи о своих проблемах вслух. Уверена, тебе станет легче. Джеймс долго собирался с мыслями, но в конце концов, решил высказаться: — Знаешь, в последнее время в доме стало так... пусто. — Оливия ободряюще сжала руку, всем своим видом показывая сочувствие, — Я конечно могу понять, что я не тот человек, который заслуживает улыбку и тёплый ужин при встрече. Но порой мне кажется, что у меня гораздо больше общего с портретами чем с Лили. Оливия замерла на секунду, а затем её лицо смягчилось. — Мне жаль, — сказала она. — Это должно быть тяжело. Джеймс кивнул. Слегка прикусив губу он сказал: — Я думаю о разводе. От этого брака страдаем мы оба. Гарри уже взрослый парень и думаю он меня поймёт. В глазах Оливии мелькнула радость, которую она попыталась скрыть. Джеймсу не нужно было прибегнуть к легилименции, чтобы понять мысли молодой и крайне амбициозной девушки. — Тогда, возможно… — начала она осторожно. — Возможно, у нас появится шанс? Джеймс посмотрел на неё и кивнул. — Возможно. Молчание затянулось. Внутри не возникло ни волнения, ни предвкушения.

***

Особняк погрузился в непривычную тишину. Лили, на правах хозяйки, заморозила все портреты, чтобы никто не мог нарушить её планы. Домовики получили задания за пределами дома и должны были вернутся только через несколько часов. Она хотела, чтобы ничто не помешало её задумке. Лили села за письменный стол. Перо легло в руку легко. Удивительно легко. Мысли не путались, не разбегались. В голове не было ни паники, ни сомнений только ровная, выжженная пустота. Как поле после пожара — чёрное, тихое и лишённое боли. Она начала писать. Джеймс, Я не буду подбирать слова. Я слишком долго этим занималась — ради тебя, ради образа, ради той жизни, которую ты назвал «необходимой». Ты запустил эту цепочку событий. Не Найт. Не война. Не обстоятельства. Ты. Твоё решение, твоя уверенность, что ты знаешь лучше, что можно пожертвовать одним, другим, третьим — и всё обязательно сложится. Ты разрушил наш дом в тот момент, когда решил, что правда — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ты заставил нас с Гарри жить во лжи, прикрывая это заботой и безопасностью. Учил сына улыбаться людям, которым нельзя доверять. Делать вид, что всё в порядке, когда это давно не так. Ты называл это защитой — а на деле это было удобством для тебя. Я устала быть соучастницей. Устала молчать, когда мне хотелось кричать. Устала смотреть, как ты превращаешься в человека, который умеет объяснить любое предательство логикой и долгом. И да — я знаю про неё. Мне не нужны признания, оправдания или раскаяние. Я вижу достаточно ясно, чтобы понять: ты снова выбрал ложь, просто в другой форме. Я искренне надеюсь, что Оливия узнает, с кем имеет дело, раньше, чем станет ещё одной частью твоих «неизбежных решений». Ты всегда считал себя хорошим человеком, Джеймс Флимонт Поттер. Я больше в это не верю. Перо не дрогнуло. Гарри, если ты читаешь это — прости меня. Я знаю, что мать не должна уходить первой. Я знаю, что это оставит след, который нельзя стереть. Но я больше не умею быть рядом так, чтобы не разрушать себя. Пожалуйста, не ищи в этом своей вины. Ты был для меня самым светлым, что у меня было. И именно поэтому я не хочу, чтобы ты видел меня такой, какой я стала. Она сделала паузу, перечитала написанное. Ничего не исправила. Подпись была простой. Лили отложила перо. Некоторое время просто стояла посреди комнаты, прислушиваясь к дому, к чарующей и поглощающей тишине. Потом медленно направилась в ванную. Свет вспыхнул мягко. Из отражения смотрела уставшая женщина. Тонкая линия у рта, потухший взгляд, медные волосы с заметной проседью, которую она раньше упорно закрашивала. Лили задержала на себе взгляд дольше, чем обычно, и вдруг ясно поняла: она больше не узнаёт ту, кем стала. Вода уже набралась. Горячая, почти обжигающая. Она опустилась в ванну медленно, с осторожностью. Тепло обняло кожу, размывая напряжение, заставляя мышцы наконец расслабиться. Лили закрыла глаза и позволила себе несколько секунд просто дышать. Серебряное лезвие лежало рядом, холодное и тяжёлое. Она взяла его без спешки, без дрожи. Металл неприятно холодил пальцы, возвращая ощущение реальности. И тогда она перестала думать. Некоторое время спустя, серебряное лезвие выскользнуло из ослабевших пальцев с глухим, почти неприлично громким звуком и ударилось о холодную плитку. Этот стук отозвался в голове Лили последним, чётким, осязаемым эхом, словно точка, поставленная в конце слишком длинного предложения. Она глубоко вдохнула, будто собирая в грудь остатки сил, и упёрлась ладонями в скользкие бортики ванной. Мир начал расплываться, не резко, а мягко, как акварель под водой. Границы теряли чёткость, предметы вес, а вместе с этим исчезала и она сама. Лили растворялась в странном, пугающе спокойном чувстве завершения и свободы. Она устала. До ломоты в костях и дрожи в руках. Устала существовать, бороться, надеяться там, где надежда давно выгорела дотла. На короткий, почти незаметный миг ей почудилось, что вместе с тёплой кровью, медленно стекающей по запястьям, уходит и боль, годами сжимавшая сердце. Как будто кто-то наконец позволил ей остановиться — не объяснять, не оправдываться, не быть сильной. Оставались считанные минуты до того самого мига, когда она освободится от оков жизни, в которой больше ничего не осталось. Ни дома, куда хотелось бы вернуться. Ни семьи, что могла бы удержать. Ни любимого человека, ради которого стоило бы дышать. Ни-че-го. Вода в ванной медленно меняла цвет, становясь густо-алой, тяжёлой. Медные волосы с лёгкой проседью расплывались по поверхности, окрашиваясь бордовыми прядями. Последний вдох дался тяжело, но без паники. Губы едва заметно дрогнули, складываясь в слабую, почти детскую улыбку. Глаза закрывались медленно, без сопротивления. Последним ощущением было не облегчение и не страх а ровная, абсолютная тишина.

Выжженное поле больше не ждало весны.

***

В доме Баллаит всегда было шумно. Не громко, именно шумно: посуда звякала на кухне, дети смеялись в соседней комнате, старые половицы скрипели под ногами, напоминая о своей ветхости хозяевам дома. Гарри сидел за столом с чашкой чая и ловил себя на том, что дышит здесь иначе глубже и свободнее. Лайла сидела рядом, прижавшись плечом, и что-то рассказывала матери. Сущие мелочи, смешные пустяки. Она была в своей стихии: спокойная, светлая, любимая. Гарри смотрел на неё и чувствовал благодарность. За тепло. За простоту. На мгновение Гарри показалось, что он уже бывал... не здесь, но в таком похожем месте. В его памяти мелькнуло детство. Но это было лишь мгновение. Дети видят мир иначе. Их вера в добро и свет непоколебима. Они живут проще, воспринимая всё в черно-белых тонах. Лишь повзрослев, Гарри осознал, что в его жизни никогда не было света. Хотя яркая и красочная ширма, скрывающая гниль... Можно ли считать ширму светом? — Ты сегодня какой-то задумчивый, — сказала Лайла позже, когда они вышли в сад. Несмотря на знойный июль, в саду было так свежо и приятно. — Просто… — он замялся, путаясь и не зная как правильно подобрать нужные слова. — Иногда я думаю, о том, что у меня была не такая жизнь... Лайла улыбнулась, взяв его за руку. — Мы создадим жизнь, о которой мечтаем, — сказала она без тени сомнений. — Построим уютный домик в лесу. Теплицу, где ты будешь выращивать любимые растения. И мастерскую, где я буду рисовать портреты для всяких пижонов. Он кивнул, но уныние не покидало его. — Мама перестала отвечать на письма. Совсем. — Гарри сжал губы. — Я не понимаю... и переживаю. Лайла помолчала, подбирая слова. — Я могу её понять, — наконец сказала она. — Правда. Он поднял на неё взгляд. — Когда дорогой человек отдаляется, — продолжила она, — особенно если ты уверен, что от тебя отвернулись... люди чувствуют себя обманутыми. Преданными. Даже если никто специально этого не делал. Гарри нахмурился. — Ты думаешь, она обижена на меня? — Я думаю, — Лайла осторожно сжала его пальцы, — что она не знает, как иначе вернуть твоё внимание. Слова легли ровно, логично. Гарри молчал. Внутри что-то неприятно сжалось... — Ты готов услышать грустную правду? — тихо спросила Лайла. Он кивнул. — Иногда, — сказала она, не глядя на него, — родители манипулируют. Не потому что хотят зла, а потому что не умеют по-другому. Знаешь, когда в организм попадает болезнь, нас одолевает жар, мы страдаем… но это ведь благо. Это способ тела справиться. Её голос был спокойным. Убедительным. Гарри почувствовал раздражение — слабое, почти стыдное. — Мне не нравится, как это звучит, — сказал он наконец. Лайла тут же повернулась к нему, её взгляд стал мягче. — Я знаю. И я не говорю, что это легко. Просто… ей нужно время. А тебе — не винить себя за то, что ты живёшь своей жизнью. Она улыбнулась. — Поехали домой, — добавила она. — Поговорим с ней. Я буду рядом. Что бы ни случилось. Гарри выдохнул и кивнул. В этот момент ему показалось, что он делает правильный выбор. Самый взрослый. Самый разумный.

***

Джеймс вернулся поздно. Особняк встретил его непривычной тишиной. Он прошёл через холл, не снимая мантии, машинально отмечая, что портреты были пусты. Не спали. Не молчали. Джеймс остановился. Хмуро посмотрел на ближайшую раму, провёл по ней пальцами. Магия не отзывалась. Он поднял палочку. — Homenum Revelio. Заклинание разошлось по дому тихой волной. Картина очагов жизни сложилась мгновенно. Два очага в спальном крыле. Он ускорил шаг. Коридор был освещён всего одним светильником. В спальне, у письменно стола стояла Лайла. Она обернулась, услышав шаги, и на мгновение их взгляды встретились. В её лице читалась растерянность и что-то ещё, что Джеймс не успел распознать. Он прошёл дальше, не задав ни одного вопроса. В ванной он увидел Гарри, стоящего на коленях, прижимая к себе Лили. Её тело казалось холодным, кожа почти прозрачной. Голова покоилась у него на плече, тёмные пряди прилипли к щеке. Гарри тихо плакал. Не всхлипывал просто дышал прерывисто, будто воздух больше не хотел входить в лёгкие. Джеймс медленно подошёл. Он видел всё: тонкие разрезы на запястьях, серебряное лезвие, отброшенное к краю ванны, воду, ставшую мутной. Он опустился рядом. Обнял сначала Гарри, затем Лили, охватывая обоих сразу. Его ладонь легла на её плечо. Он не сказал ни слова. В этом объятии не было раскаяния, не было понимания, не было мольбы о прощении.