Часть 8

Гарри видел только маму. Гроб стоял перед ним слишком близко и одновременно бесконечно далеко. Всё остальное исчезло: люди, голоса, небо, земля под ногами. Мир сузился до прямоугольника светлого дерева и неподвижного тела внутри.  Мама лежала спокойно, почти неправдоподобно спокойно, словно просто решила отдохнуть и вот-вот откроет глаза. Гарри ждал этого, сам не зная зачем, ловил себя на кощунственной надежде, что это какая-то ошибка, дурная шутка, иллюзия. Но она не дышала. В голове всплыли слова Лайлы о болезни и её благе. Они были уверенными и заботливыми. Тогда они звучали разумно. Но он не винил её. С самого начала она не знала всей правды о нём. Гарри винил себя. За то что винил мать. Мысли о цветастой, яркой ширме, обожгла его стыдом, таким острым, что захотелось выть.  Как он вообще мог так думать? Как мог соглашаться, молчать, отворачиваться, когда мать угасала рядом? Если бы можно было вернуть время вспять. Если бы существовала цена — любая, самая страшная, он заплатил бы её не задумываясь. Рассказал бы всем правду, отдал бы магию, жизнь, себя целиком, принёс бесконечное количество жертв, лишь бы мама снова дышала, смеялась, смотрела на него так, как раньше. Вина накрывала волнами. Это он. Его слова. Его молчание. Его трусость. Его попытки быть взрослым. Всё это грубые толчки, которые медленно, но верно вели маму к этому гробу. Мысль была простой и страшной: он убил маму.  Гарри хотелось исчезнуть прямо здесь. Раствориться в земле рядом с мамой. Если справедливость вообще существовала, то она требовала этого. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, и в какой-то момент что-то внутри надломилось. Печаль и скорбь слились в одно, превратившись в ярость — горячую, слепую, невыносимую. Разум всё ещё пытался загнать нож обратно в себя, найти способ наказать именно его... Кто-то встал. Гарри не оторвал взгляда от гроба, но услышал голос. Узнал его сразу. Джеймс. Он говорил красиво. О безмерной любви к маме. О том, что мама была сердцем семьи. О пустоте, которую невозможно заполнить. О невосполнимой утрате.  Слова ложились ровно и правильно. Они были выверены и отполированы. И именно поэтому Гарри понял. Это снова были правильные слова, а не искренние. Та же логика. Та же форма. Та же ложь — аккуратная, благородная, социально приемлемая. Ярость нашла выход. В этот миг Гарри больше не желал винить себя. Он больше не хотел видеть в этом человеке своего отца. Он смотрел на маму и впервые ясно осознал: если кто-то и разрушил их семью до основания, то это был не он один. И эту мысль уже невозможно было заглушить. От осознания этой мысли по телу Гарри прошли мурашки. Он резко втянул воздух, и приоткрытый рот исказился в слабой, почти болезненной улыбке — не радостной, не истеричной, а той, что появляется, когда что-то внутри окончательно становится на своё место. Он встал. — Гарри… —Лайла попыталась удержать его за локоть. Он не остановился. Он шёл к Джеймсу прямо, не ускоряясь, будто каждое движение было заранее решено. Джеймс заметил его сразу, но когда их взгляды встретились, в его глазах мелькнул испуг — краткий, неподдельный. Он явно не понимал, что сейчас произойдёт. И всё же пошёл навстречу сам. Джеймс протянул руки для объятий, но Гарри ответил ударом в челюсть. Силы в нём всегда хватало — и сейчас её оказалось достаточно, чтобы Джеймс потерял сознание на миг. Тело рухнуло на пол. Придя в себя, он уже лежал под ударами собственного сына. — Ты её любил?! — кричал Гарри, голос срывался, но не затихал. — Ты правда её любил?! Ответа не было. — Если любил, тогда почему?! — удар. — Почему Оливия?! — ещё один. — Почему ты переспал с этой.. почему завёл любовницу?! Он задыхался от ярости, от слов, рвущихся наружу. — Это ты её убил! — утверждал он. — Ты! Своими решениями! Своим выбором! Джеймс пытался что-то сказать, поднять руки, но Гарри не слушал, продолжая выплескивать ярость кулаках. — Ты никогда не думал о благе семьи! — кричал он. — Это были только отговорки! Для защиты собственного блага и удобства! Одной рукой он схватил Джеймса за пиджак, поднял его и начал бить другой. С мрачным удовольствием он наблюдал, как голова Джеймса снова и снова ударяется о землю. Он ловил на лице монстра, которого когда-то считал отцом, каждую эмоцию страха и боли. — Даже её смерть ты вывернул в «наиболее мягкое зло»! На миг — всего на миг — Гарри захотел выкрикнуть самую страшную правду. Но шею сдавили золотые нити непреложного обета, перехватывая дыхание, ломая голос. Он захрипел — и вместо слов снова ударил. — Ты убил маму! — вопил он снова и снова. — Ты, ты, ты! Первый удар пришёлся по брови, рассекая кожу и обнажая белые кости черепа. — Ты! — не унимался он. Второй удар попал в лоб, оставив заметную вмятину. Но Гарри продолжал наносить мощные удары, не обращая на неё внимания. — Ты! — снова и снова кричал он. Когда гости преодолели магический барьер, вызванный магическим выбросом Гарри, лицо Джеймса оказалось изуродовано. Люди схватили парня и попытались оттащить его от Джеймса. Гарри отчаянно вырывался, крича от боли и ярости. — Лучше бы ты сдох! — орал он. — Так было бы лучше для всех! Его тащили прочь, удерживая, но он продолжал кричать: — Лучше бы ты сдох ещё тогда!

***

В палате Святого Мунго было тихо, уютно и умиротворённо. Светящиеся руны на стенах горели ровно, без колебаний, отслеживая состояние пациента, но Джеймс не смотрел на них. Он лежал на высокой больничной койке, почти не шевелясь. Взгляд был устремлен в потолок, где он пытался отвлечься от тяжелых мыслей. Голова болела тупо и глубоко. Линейный перелом черепа. Колдомедики говорили об этом так спокойно, словно речь шла о сколотом бокале. Магическая фиксация держала кости на месте, а Костерост постепенно восстанавливал структуру черепа. Внутри всё пульсировало, тяжело и вязко. Мысли двигались медленно, словно вязли в густом тумане. Один глаз он не чувствовал, но колдомедики уверяли, что это поправимо. Второй видел мир расплывшимся, с двойными контурами. Иногда изображение плыло, и тогда его мутило так, что хотелось закрыть глаза навсегда. Лицо было тяжёлым. Скулы распухли, под глазами налились тёмные, почти чёрные гематомы. Верхняя губа плохо слушалась — повреждённые нервы давали о себе знать покалыванием и онемением. Когда он пытался сглотнуть, боль отдавалась где-то глубоко, в основании черепа. Руки... Он ощущал их, но не полностью. Пальцы двигались через раз, словно между мыслью и телом стояла невидимая преграда. Иногда они совсем не слушались, и тогда Джеймс впадал в странную, унизительную панику: а если он останется таким? Голова гудела, мысли разбегались. В какой-то степени это было даже... удобно. Думать означало бы вспомнить. А воспоминания приводили к размышлениям о неправильном выборе, сожалениям и слабым попыткам оправдаться. Он не собирался этого делать. За дверью кто-то прошёл. Мягкие шаги целителя, шелест мантии. Потом снова тишина. — Хозяин Джеймс… Голос домовика прозвучал слишком осторожно. Доки стоял у входа, сжимая в руках край наволочки. — Да.. — хрипло произнёс он. Голос слушался хуже, чем обычно. — В приёмной… странный посетитель, — сказал Доки. — Он не назвал имени. И… он настоял. Слова доходили с задержкой. Джеймс моргнул. — Никого, — выдохнул он. Домовик кивнул, но не исчез. — Хозяин… — начал он снова, и в этом слове было слишком много тревоги. Ответить Джеймс не успел. Из коридора донёсся звук тяжёлых и уверенных шагов. Где-то глубоко внутри, под слоем боли и пустоты, что-то едва заметно дрогнуло — не страх, не интерес, а раздражение. Его покой снова собирались нарушить. Дверь палаты открылась сама. С протяжным и раздражающим скрипом. В проёме возник силуэт. Высокий и мощный, гость казался непропорционально тяжёлым для узкого входа. Джеймс, несмотря на слабое зрение, заметил его медленную и неровную походку. Незваный и нежеланный, он хромал на одну ногу. Куратор. Мысль возникла автоматически, почти с облегчением. Невыразимец из Отдела Тайн. Но облегчение тут же сменилось недоумением: что он здесь делает? Гость не стал ждать приглашения. Взмах руки — ленивый, небрежный — и стул с столом рванулись вперёд. Металл противно заскрежетал по полу, приближаясь слишком быстро, слишком близко. Звук ударил по голове, отозвался резкой болью в висках. — Выглядишь жалко, — сказал он. Голос больше не был нейтральным. Но и издёвки в нём не было. Лишь сухая, почти клиническая констатация факта. — Чег... надо? — слова давались с трудом. Куратор уселся, вытянув ноги. Рукой он коснулся головы Джеймса, проведя указательным пальцем по его лбу. Прикосновение принесло прохладу и ясность мысли. Неожиданно для себя, Джеймс оказался в библиотеке. Внутри него что-то сжалось. Ярость. Обида. Его руки сами собой сжались в кулаки, и в тот же миг он почувствовал, как его вдавило в кресло. Холод мгновенно накрыл его, тьма окутала библиотеку. Огонь в камине потух, и теперь холод пробирал до костей. Знакомый до дрожи. Ужас, который лишает мыслей и парализует мышцы. — Найт?.. — выдохнул Джеймс, не скрывая страха. Гость чуть склонил голову. — Ну, если это моё настоящее имя, то да. Найт. Хотя я уверен, — он прищурился, — что ты даже не удосужился узнать наши имена, когда похищал меня и моих родителей. Джеймс замолчал. Не из-за холода. Из-за понимания. Он. Это всё он. С самого начала. — Почему молчишь? — спросил Найт. — Если ты начинаешь размышлять, Джеймс, лучше остановись. Твои решения никогда не приносили пользы. — Это ты… — голос дрогнул. — Ты стоишь за всем этим! — Ошибаешься. Найт откинулся на спинку кресла. — Спорить не стану: сразу после... назовём это вторым рождением. Тогда я действительно хотел тебя убить. Уничтожить все, что связано с Поттерами. — Он на миг замолчал. — Но знаешь, маринуясь в этой ненависти, я в какой-то момент понял: она ненормальна. Я попытался от неё отдалиться. И у меня получилось. Думаю, именно поэтому при вылуплении моё тело замертво упало на пол. А вот душа… — он усмехнулся. — Душа осталась. Джеймс слушал, не моргая. — Вылупившись, я уже знал, чего хочу. Не допустить всего происходящего. Да, внутри был голос, желающий покарать тебя. Отомстить Поттерам. Всем. Но принесло бы это мне избавление? Он наклонился вперёд. — Нет. Я дважды умирал, Джеймс. И поверь — я хочу умереть окончательно. Погрузиться во тьму. Вернуться в объятия Смерти. — Это ложь! — выкрикнул Джеймс. — Всё это — ложь! Найт усмехнулся криво. — Разве? Джеймс, я и рад стать причиной всех бед рода Поттеров, но это не так, и мы оба это понимаем. Ты не можешь признать это из-за гордости. Но ты хочешь сказать, что это я заставил тебя целоваться с Оливией и спать с ней? Это я игнорировал чувства жены и сына, наслаждаясь жизнью в бегах? Джеймс дёрнулся, но холод держал крепко. — Почему ты не остался на одном месте? Ты мог выбрать Евразию, Австралию, Северную или Южную Америку, Африку! Ты жаждал приключений, новых эмоций и острых ощущений. Ради этого ты не замечал грусти сына от постоянной разлуки с новыми друзьями, старательно не видел как Лили замкнулась в себе и почти не выходила на улицу, даже на новом месте. Для тебя это было даже удобно. — Это н... — Разве? Молчание затянулось. — Ты оставил во мне некроэнергию! — прошептал он. — Она и привела меня к измене. Найт в теле Куратора усмехнулся. — А кто предложил тебе исцеление? — спокойно спросил он. — Я, Джеймс. Само собой, не по доброте душевной. Мне нужно было отвлечь внимание Отдела. Знаешь, они всегда хотели изучить тела воскресших Поттеров. И… — он чуть прищурился, — кажется, они начали догадываться о вашей маленькой хитрости. Тишина повисла тяжёлым грузом. Джеймс понял: всё кончено. — Но я отвлёк Отдел не просто так, — продолжил Найт. — У меня был мотив. Я о нём говорил. Я хочу умереть, но природа Хима главенствует надо мной, и пока виновник не раскается, я не умру. Такой нарцисс, как ты, не раскается. Но он может всё исправить. И тогда… — он выдохнул, — даже я смогу найти покой. — Исправить? — горько усмехнулся Джеймс. — Ты заварил эту кашу и считаешь, что что-то можно исправить? — Ты забываешься, Джеймс, — холодно сказал Найт. — Я не Оливия, и не собираюсь потакать твоим жалобам и соглашаться с твоей версией событий, где виноват кто угодно, только не ты сам. Ты сам разрушил свою жизнь. Единственное, что я сделал, — заставил тебя восемь раз в год посещать врача и подарил возможность стать некромантом. Джеймс долго молчал. Его положение было безвыходным. Отдел Тайн вот-вот раскроет его обман, если уже не сделал этого. Смерть Лили... Винил ли он Гарри в том, что произошло на похоронах? Джеймс был гордецом, но кулаки сына вернули его с небес на землю. Гарри имел полное право злиться. В какой-то мере, он даже жалел, что выжил. Сейчас, будь его воля, он бы откусил себе язык, покончив со всем и отправился на посмертный суд. Но глядя в нейтральные глаза Куратора... нет, Найт не позволит ему умереть. Хотя он говорил об исправлении, Джеймс сомневался, что что-то можно исправить. — Как? — Джеймс с надеждой посмотрел на собеседника. — Причинность, — коротко ответил Найт. Но Джеймс не понял. Найт усмехнулся и медленно положил на стол маленький артефакт похожий на песочные часы. — Мы изменим саму причинность, — сказал Найт. — Мы изменим прошлое.