Глава 12. Круцио

«Круцио» — это магия, превращающая само существование в раскаленный металл. Сила, которая не оставляет видимых шрамов, но ломает человека изнутри, переписывая каждый нерв под диктовку абсолютного, концентрированного страдания. Ослепительная багровая вспышка мгновенно выжигает рассудок, лишая возможности мыслить, дышать и сопротивляться. Это заклинание не знает жалости, оставляя после себя лишь фантомные судороги под кожей, звенящую пустоту в голове и липкое, первобытное бессилие перед чужой жестокостью.

      Время за пределами Хогвартса теряет всякий смысл. Дома — душные, бесконечные разговоры с родителями, чьих имен я порой не могу вспомнить навскидку, пока не взгляну на подписанные колдографии в гостиной. Стряхиваю наваждение. Улыбаюсь. Киваю. Лица мамы и папы кажутся чужими масками, а их голоса — неразборчивым шумом волн. Я медленно тону.       На коленях — старый блокнот с кожаным переплетом. Мой тайный дневник. Моя соломинка. Я судорожно вписываю туда обрывки прошлой жизни: названия станций метро, строчки из песен, марку своего смартфона. Но стоит закрыть глаза на секунду, как магия мира берется за работу. Чернила по краям букв позорно блекнут, истончаются, и прямо на глазах свежие слова исчезают, оставляя после себя лишь девственно чистую, желтоватую бумагу.       Заголовки «Ежедневного пророка» кричат о казнях, министерских реформах и беглых маглах, но буквы расплываются перед глазами, как чернила под дождем. Тяжелые, жуткие колдографии на передовицах двигаются слишком быстро, превращаясь в черно-белое месиво. Я пытаюсь вспомнить название улицы, на которой жила в том мире. Пусто. Стирается. Все стирается.       Серое первое сентября наваливается удушливым туманом. Платформа девять и три четверти встречает не радостным смехом, а звенящим страхом и конвоем министерских ищеек. Хогвартс-экспресс режет рельсы. Коридоры вагона пропахли сыростью и чужой паникой. Заплаканные первокурсники жмутся к углам. А затем двери нашего купе с грохотом распахиваются, и внутрь вваливаются Кэрроу — новые профессора, чьи палочки уже пахнут сырой кровью и круциатусом. Тяжелый, оценивающий взгляд Алекто скользит по моему лицу, а у меня в голове — звенящая пустота.       Замок встречает нас гробовым молчанием Большого зала и ледяным силуэтом Северуса Снейпа за директорским столом. Школа магии официально стала казармой. Я сижу на гриффиндорской скамье, чувствуя, как под кожей бьется мелкая дрожь, и боюсь опустить глаза на запястье. Часы на руке не просто идут назад — они бешено летят вспять, отсчитывая последние крохи моего настоящего «я». Сквозь это забытье, сквозь страдания и тихий плач измученных учеников вокруг, я судорожно ищу глазами лишь одно лицо в черной мантии старост. Мне нужно знать, что он тоже еще помнит.       И я нахожу его. Слизеринский стол. Драко сидит неестественно прямо, бледный, словно высеченный из куска льда, в своей идеально отглаженной черной мантии старосты. Он смотрит прямо перед собой, в тарелку, ни на кого не реагируя и мастерски удерживая маску безразличия. Кэрроу что-то хрипло кричат с трибуны, но этот звук тонет в гуле в ушах. Я до боли сжимаю кулаки под столом, заставляя себя дышать, и неотрывно смотрю на него, посылая отчаянный мысленный крик сквозь разделяющее нас пространство Большого зала. Пожалуйста, посмотри на меня. Просто подними глаза. Мне нужна эта зацепка, этот единственный взгляд, способный доказать, что ад за пределами Хогвартса не стер нас окончательно. И когда Драко, словно почувствовав этот ментальный удар, медленно поворачивает голову в сторону гриффиндорцев, наши глаза наконец пересекаются. Его зрачки расширяются, в серых глазах на долю секунды вспыхивает знакомое, живое отчаяние, смешанное с безумной надеждой, и я наконец делаю полноценный вдох. Он здесь. Он помнит.       Наконец смазанное пятно событий становится четкой картинкой. Опускаю взгляд на часы — ход замедляется. Вместе с ним размеренным становится мое дыхание, и пульс перестает отдавать в ушах. Одиночество теперь остается на другом уровне — по крайней мере, это зацепка, связь с другим миром восстанавливается, хрупкая, тонкая, но такая необходимая.

***

      Боязливо оглядываясь по сторонам, проскальзываю в крыло, где делать мне совершенно нечего, в то, где находятся спальни старост. Эта встреча нужна как глоток свежего воздуха. Поймают, накажут — все равно. Отчаяние охватывает настолько, что ради сиюминутного счастья становишься готовой на любое безрассудство.       Пароль, которым в шутку поделился Драко на прошлом курсе, тихо срывается с губ. Заветный звук сработавшего механизма заставляется волну адреналина захлестнуть с головой — чем дальше, тем страшнее. Задаюсь ли я вопросом — что делать, не будь его здесь? Определенно. Знаю ли я, как быть в такой ситуации? Отнюдь.       Темно. Горький табачный дым подсвечивается тусклым лунным светом, проникающим сквозь тонкую полоску между шторой и полом. В углу слышится тихий приглушенный фильтром вдох, от которого становится виден тлеющий уголек на конце сигареты. Он здесь.       Пепел стремительно падает вниз. Драко тушит сигарету прямо о паркет носком ботинка и в два шага пересекает комнату, выплывая из темноты. Его руки намертво, до боли въедаются в мои плечи, рывком притягивая к себе.       Острый подбородок упирается в мою макушку, а худые руки не готовы ослабить хватку ни на мгновение.       — Рискуешь, — он опускает часть, где отчитывает за мое нарушение, и сухо констатирует факт: — Кэрроу не Дамблдор, Лав. Поймают — живой не уйдешь.       Я не отвечаю — просто слов найти не могу, в голове пустота, как говорят, звенящая. Хочется на мгновенье забыть обо всем.       — Иди сюда, — ослабляет хватку и, холодными пальцами осторожно касается моих, невесомо переплетая, и утягивает в сторону кресла, где только что докуривал черт знает какую по счету сигарету. Будто так его связь с прошлым становится крепче. Опускает на свои колени, и носками я едва достаю до пола.       Он утыкается носом в мое плечо, шумно и тяжело выдыхая в шею. В этом жесте нет слизелинской изящности, только смертельная усталость. Его плечи опускаются: Малфой наконец позволяет себе просто быть собой.       В голове что-то щелкает — дежавю. Почти как тогда, на шестом курсе, когда он впервые предложил сбежать на воздух и смеялся над слежкой Поттера. Слова застревают где-то в горле не от страха перед ним, а от того, что пустое говорить не хочется. Каждый шаг, жест, действие, вдох — все хочется сделать осознанным, правильным. Странно.       — На деле все страшнее, чем я себе представляла, — осмеливаюсь все-таки поделиться, но от долгого молчания голос срывается на хрип, вынуждая прокашляться.       Драко поднимает лицо. В темноте не разобрать, куда именно устремлен его взгляд. Его пальцы зарываются в мои светлые волосы, скользят чуть ниже и задерживаются на шее. Большим пальцем он медленно обводит скулу, останавливается на подбородке и слегка надавливает. Машинально размыкаю губы. Малфой резко сокращает расстояние и смазанно, требовательно целует.       В этом поцелуе нет романтики — только лихорадочный голод людей, которые пытаются удержаться за реальность. Он целует так, словно хочет силой забрать мою память себе или влить в меня свою. Его губы сухие, горячие, с едва уловимым горьким привкусом табака.       Отстраняется он так же резко, как и прильнул. Тяжело дышит мне в губы, по-прежнему сжимая мой подбородок, словно боится, что я растаю в этой темноте, если он отпустит. Лбом упирается в мой и, издав глухой звук, — что-то между стоном и рыком — замирает.       — Лав, — выдыхает в губы, — я не могу больше.       Осторожно касаюсь волос, как тогда, в Выручай-комнате, бережно провожу по затылку сверху-вниз, приглаживая платиновые пряди. Хочется снова пообещать, что все будет в порядке, но даже в голове это фаза звучит раздражающе. Не будет. Ничего уже не будет в порядке.