Часть 3

***

Первый портрет семьи Алва был написан мэтром Фернандо, когда Герцогиня находилась на позднем сроке беременности. На полотне она изображена на восьмом месяце — с годовалым сыном на коленях, удобно устроившись на диване благородно-синего цвета. Алое платье, точно в цвет герба Окделл, подчёркивало происхождение и достоинство Герцогини. Рокэ Алва стоял позади, мягко поддерживая её расправленные плечи. Каждое движение, каждый жест передавали внимание и заботу мужа. И его власть над женой. Взгляд Ришель Алва был спокойным и уверенным, руки аккуратно держали ребёнка, а мягкий свет комнаты подчёркивал гармонию семейной сцены. На портрете царила истинная идиллия — сочетание роскоши и нежности, силы и покоя. Даже простая поза и спокойные взгляды создавали ощущение порядка и счастья, которым, казалось, можно любоваться бесконечно. Идеальная картинка.

***

Из записей мастерской придворного живописца (страница дневника без даты, приписана к эскизам первого семейного портрета) Герцогиня изволила осмотреть предварительный рисунок. Долго молчала. Потом наклонилась ближе, разглядывая своё лицо, и сказала негромко, почти извиняясь: — Состарьте меня. Это возмутило меня. Но я не успел ответить. Герцог, присутствовавший при осмотре, встрепенулся и возразил сразу, без раздумий: — Глупости. Зачем тебе это? Герцогиня подняла на него глаза. Её серые глаза напоминали железо. Она была непоколебима. — Вовсе не глупости, — сказала она. — Я хочу, чтобы дети запомнили меня постарше. Поближе к вам. После этого она больше не смотрела на эскиз. Герцог промолчал. (Примечание на полях, иной рукой: его Превосходительству на тот момент было тридцать четыре года.)

***

Ришель начала рожать ещё ночью, с трудом доносив беременность до восьмого месяца. После первых родов она была почти обескровлена разрывами, и никто не ждал, что вторые окажутся легче. Но тело справилось. Она тужилась и молилась, цепляясь за дыхание и чужие руки. Рокэ не выдержал её криков и ворвался в родильную комнату, чем привёл женщин в смятение: повитухи зашевелились, зашептались. — Муж… — слабо позвала она и вцепилась в его побледневшую ладонь. Вынуждая прижаться к себе. Когда крик новорождённой дочери наконец разорвал тишину, Ришель едва успела обрадоваться. А затем боль вернулась. Глубже. Сильнее. Беспощаднее. Её скрутило судорогами. Рокэ, услышав её крики, — несмотря на увещевания повитух, — сел у изголовья постели и обнял Ришель, усаживая её между своих ног. Он прижал ладони к верхней части её живота и начал давить, помогая телу сделать то, на что у неё уже не оставалось сил. Она дрожала, утыкаясь затылком ему в грудь, и он обнимал её так крепко, словно мог удержать этим объятием жизнь. Рокэ давил на её каменный живот, поглаживал, шептал ей на ухо имя, сбивчивые слова, которые слышали только они двое. И Ришель не в силах терпеть боль от давления, кричала, плакала, мотала головой. В ту минуту для него не существовало ни повитух, ни герцогства, ни долга — только она, её дыхание и страх, что, если он отпустит, мир разломится... Власть Ришель пахла кровью. Когда герцогиня родила мальчика, Рокэ не сразу понял, что всё кончилось. Он начал медленно раскачиваться из стороны в сторону, убаюкивая жену — словно ребёнка. Словно единственное, что у него ещё можно было отнять сейчас. Не глядя на повитух, что мельтешат вокруг с детьми на руках. Он целовал её мокрый лоб, вдыхал тяжёлый, солёный запах пота в её волосах — запах жизни, боли и страха — и прижимал к себе так осторожно, будто любое неверное движение могло её разрушить. Тихо, почти беззвучно, он шептал, не зная, к кому обращается — к ней, к себе или к Богу: — Что же я делаю?..

***

О титуле Эдварда Алва. Год 396 Круга Скал. Во исполнение королевской власти и в подтверждение договорённостей между домами Алва и Окделл постановляется: 1. Эдвард, рождённый в законном браке Герцогини Ришель Алва, урождённой Окделл, и Герцога Рокэ Алва, признаётся наследником и получает титул: «Герцога Надорского, Повелителя Скал.» 2. Указанный титул подтверждает права Эдварда Окделл на провинцию Надор и связанные с ней владения в соответствии с ранее утверждёнными актами о союзе двух домов. 3. До достижения Герцогом Окделл совершеннолетия управление провинцией Надор сохраняется за родом Ларак на условиях королевского надзора. 4. Всем подданным Надора надлежит признавать указанный титул и соблюдать установленный порядок подчинения. 5. Указ подлежит внесению в реестр королевской канцелярии и объявлению в надорских владениях. Скреплено королевской печатью.

***

Ришель было шестнадцать, когда она вновь оказалась беременна. В тот же год для поступления в Лаик из Марикьяре приехал племянник Рокэ — Альберто Салина, Берто. Ровесник Ришель. Беззаботный мальчик, каким он и оставался, он влетел в двери особняка на улице Мимоз, шумно, стремительно, с морским ветром в голосе. Рокэ, услышав его шаги, усмехнулся и покачал головой — с тем выражением, с каким смотрят на юность те, кто свою прожил. Ришель любила слушать истории Берто — о море, о кораблях, о городах, где соль въедается в камень, а ветер не знает границ. Но ещё до его приезда они чётко и безоговорочно разграничили свои отношения — прилюдно и навсегда. — Тётя-герцогиня! — Берто, с присущей их народу горячностью, мигом припал к её рукам, целуя их обе. — Доброго здравия и лёгких родов! Он сказал это искренне, почти радостно, не замечая тяжести слов. Да, Ришель снова была беременна. Рокэ наблюдал за ними молча. Перед ним стояли двое — одинаково юных, одинаково живых. Один — с дорогой впереди, с учёбой, ошибками, свободой, будущими победами и поражениями, которые ещё можно было выбирать. Другая — уже связанная обязанностями, телом, домом, детьми, решениями, которые нельзя было отменить. Берто уедет. Его будут учить держать клинок и отвечать за себя. Ришель останется. Её будут учить терпеть, считать, вынашивать, удерживать целое герцогство, не показывая боли. Их возраст был одинаковым только в цифрах. Пока её ровесники — мальчики — собирались в Лаик, спорили о наставниках и будущих дуэлях, Ришель ездила во дворец, обсуждать дамбы в надорских реках, весенние разливы и отчёты о восстановлении берегов. Рокэ смотрел на её спину, на ещё не округлившийся живот под тяжёлой тканью платья и понимал: она перешла границу, которую он в её годы даже не видел. Ей было шестнадцать лет...

***

Сохранились любопытные записи, относящиеся к 396 году Круга Скал, сделанные в городских книгах Олларии и частных дневниках придворных. В них упоминается, что странствующие менестрели всё чаще исполняли новую песню, быстро получившую хождение при дворе и за его пределами. Называли её «Услада герцога». Песня была написана в форме любовной баллады — лёгкой, напевной, с кажущейся невинностью образов. В ней воспевалась юная герцогиня, «цветущая раньше срока», и герцог, «срывающий плод, пока он сладок и цел». Слова были подобраны так, что герцог выставлялся инициатором брака. Не называя вещей своими именами, со смыслом считывающимся без труда. В одних куплетах герцогиню сравнивали с садом, который плодоносит из года в год, не зная отдыха; в других — с виноградной лозой, что гнётся под тяжестью гроздей. Герцог же представал заботливым хозяином, чья ласка «и боль, и радость приносит одновременно». Отмечу, что вероятно при герцоге Алва её никогда не исполняли, по крайней мере официально. Тот был отменным дуэлянтом и скор на расправу с теми, кто оскорблял его жену. А тех менестрелей, кто пытался сделать это в Каэналлоа или Надоре, вежливо, но настойчиво просили покинуть владения. В одной из маргиналий, сделанной рукой неизвестного писца, сохранилась короткая приписка: «Песню поют охотно. Герцог — молчит. Герцогиня — молчит громче.» А потом появилась картина «Марк и Лаконий».

***

Песню не стали запрещать. И Рокэ, и Ришель понимали: запреты только придают словам вес. «Услада герцога» уже ушла в народ — её подхватили рынки, порты, солдатские привалы. У песни не было автора, а значит, не было и горла, которое можно было бы перерезать. Но Ришель знала, откуда полетел камень. И Рокэ знал. И картина эта поганая. Причина перессуд и слухов о Джастине Придде, Королеве и их двусмысленных отношениях с первым маршалом. За неделю до свадьбы Герцогини Валентины Придд и Графа Лионеля Савиньяка. Через несколько недель при дворе появилась другая песня. Её впервые исполнили не менестрели с улицы, а певчие, допущенные в королевские покои. Баллада называлась «Ветка бледного гиацинта» и была посвящена королеве — с изяществом и той самой осторожной двусмысленностью, так ценящейся при дворе. В песне воспевали цветок, выросший в тени трона: прекрасный, холодный, хрупкий на вид и ядовитый для тех, кто решится сорвать его без дозволения. Гиацинт «бледнел от чужих взглядов», «ломался от прикосновения», но неизменно возвращался. А ещё пелось, что гиацинт опыляют все подряд, а плодов на ветвях не растёт.