Интерлюдия. Позаботесь о Вороненке, Ласточке и Кабанчике

Гори ярче солнца на закате

Расти выше гор, безмолвных братьев

Жизнь — дорога стелется как скатерть

По делам и совести всем платит

Только в сердце сбереги

Свет моей большой любви

©Green Apelsin — Колыбельная.

***

Утро в доме Алва начиналось не с колоколов. Сначала раздавался плач. Алваро, которому было два года и который, из упрямства, отзывался на имя через раз, просыпался всегда резко, будто падал обратно в мир. Он садился в кроватке, растрёпанный, с чёрными, как сажа, волосами, и каркал — не плакал, именно каркал, с хрипотцой, с обидой, с требованием немедленного присутствия. — Воронёнок проснулся, — говорили служанки с улыбкой помогая ему одеться. Пока Алваро добирался до своих младших, Росита и Эдвард ещё спали. Полгода — возраст, когда сон важнее всего на свете. Росита дышала тихо, неровно, иногда вздрагивая, словно во сне летела и боялась упасть. Её и прозвали Ласточкой — за тонкие ручки, за лёгкость, за то, как она вытягивалась всем телом, когда её брали на руки. За папины чёрные волосы и белое пузико. Эдвард спал иначе. Он лежал крепко, сжато, с кулачками у щёк и морщинкой между бровей. Уже тогда он хмурился во сне, будто мир ему не нравился. Когда его будили, он возмущался низко и сердито, сопя, как маленький кабанчик. Так и пошло — кабанчик. К тому часу, как в детской начиналось движение, Ришель уже не спала. Она сидела у окна, в лёгком домашнем платье, с распущенными волосами, и смотрела, как над двором поднимается туман. Её утро начиналось раньше всех — с боли в спине, с тяжести в теле. Когда ей приносили Алваро, он тут же тянулся к ней, утыкаясь лбом в грудь и затихая. Воронёнок признавал только её. Ришель сама его к себе приучила. Своего первенца, её мальчик рос на её руках, и до последнего пил её молоко. Абвении не представляют, каких трудов ей стоило не разжалобиться. Отлучать сына от груди Ришель было больно физически. — Тише, — шептала она. — Всё хорошо. Алваро любил голос матери. К полудню дом наполнялся звуками: погремушки, шаги, негромкие приказы, шёпот. Роситу кормили осторожно, держа почти на весу — она часто срыгивала и обижалась на весь мир. Эдвард ел жадно, хватая воздух, и потом долго икал, глядя на потолок с укором, будто его обманули. Алваро бегал. Падал. Поднимался. Стучал деревянным мечом по ножкам стола. Его пытались остановить — безуспешно. Он был весь движение и крик, и смех, и синяки. Рокэ появлялся днём ненадолго. Он входил тихо, будто боялся нарушить хрупкое равновесие, и первым делом подходил к колыбелям. Он не умел долго держать младенцев — руки слишком привыкли к оружию, — но стоял рядом, смотрел, запоминал. Алваро карабкался к нему, цепляясь за штаны, и Рокэ смеялся — редкий, настоящий смех. — Ворон, — говорил он, наклоняясь. — Будешь как я. Или лучше. Росита смотрела на него широко раскрытыми глазами, и Рокэ замирал, боясь моргнуть. Эдвард сопел и не обращал внимания ни на кого. Вечером дети уставали все разом. Алваро начинал капризничать, Росита плакала тонко и жалобно, Эдвард кричал низко и зло. Дом гудел, как улей. Ришель сидела среди них, бледная, но собранная, принимая каждого по очереди, будто держала на руках весь мир. Когда наконец наступала ночь, детей укладывали. Алваро засыпал последним, сжав в руке чёрный платок отца — он любил его больше любых игрушек. Росита затихала, как только её укрывали. Эдвард засыпал тяжело, вздохнув так, словно прожил день длиной в жизнь. Перед тем как уйти, Ришель всегда останавливалась в дверях. Смотрела. Запоминала. Потому что знала: дни проходят стремительно. А дети росли ещё быстрее. И если когда-нибудь её не станет, в этом доме должны помнить: Ворона нужно будет учить летать, а не только фихтовать. Ласточку — беречь от сквозняков и грубых слов. А Кабанчика… Кабанчика нужно будет любить особенно крепко. Потому что он вырастет сильным. Твердым и Незыблемым. Он не будет лететь против ветра. Сильных так редко любят…

***

Рокэ проснулся до рассвета. Это была старая привычка — ещё со времён, когда утро означало рассвет над бескрайней морской гладью. Ришель рядом не было, значит, она в детской. Он лежал, глядя в потолок, и прислушивался к дому. Дом дышал. Скрипел. Шуршал. Где-то далеко хлопнула дверь. Он знал: дети ещё спят. Эта мысль была странно успокаивающей. Когда раздался первый плач, он понял, кто это, раньше, чем осознал звук. Алваро. Мальчишка пробуждался ужасно, что днем, что ночью. И с возрастом это не менялось. Хотя, рано ещё говорить о подобном. Крик был резкий, хриплый, с претензией. Не боль или страх — требование. Рокэ усмехнулся и поднялся. Он уже знал: этот ребёнок станет ужасным взрослым. Он будет брать, а не просить. Проходя мимо детской, он не вошёл. Женщины справятся. Ришель справится. Его дело — не мешать. Он остановился у двери и прислушался. Крик стал тише. Значит, его взяли на руки. Хорошо. Днём были дела. Бумаги. Люди. Решения. Он подписывал приказы, отдавал распоряжения, слушал доклады — и всё это время считал. Не деньги. Не войска. Время. Сколько у него есть лет, прежде чем Алваро перестанет тянуться к нему? Сколько месяцев, прежде чем Росита станет бояться чужих голосов и взглядов? Сколько дней, прежде чем Эдвард начнёт смотреть на мир так же тяжело, как он сам? Когда он зашёл в детскую, день уже перевалил за середину. Алваро бросился к нему, цепляясь за ткань бридж. Рокэ машинально подхватил его, чувствуя тяжесть маленького тела. Ребёнок был крепким. Тёплым. Настоящим. Ришель хорошо дополнила их жилистую плоть мясом Окделлов. — Осторожно, — сказали за его спиной. Он кивнул, не оборачиваясь. Он и так был осторожен. Всегда. Росита лежала тихо, почти невесомо. Он не решился взять её на руки — только коснулся пальцем крошечной ладони. Она сжала его палец. Слабо. Нежно. Рокэ замер. Эдвард сопел в колыбели, нахмурив брови. Рокэ смотрел на него дольше остальных. Этот взгляд он знал. Такой же бывал у него самого, когда мир отказывался подчиняться. — Тяжёлый, — сказал кто-то. Он не стал спорить. Вечером, когда дом наполнился усталостью, Рокэ вернулся ещё раз. Ришель сидела среди детей, бледная, выпрямленная усилием воли. Он видел, как ей больно. Всегда видел. Он ничего не сказал. Подошёл, положил руку ей на плечо — коротко, крепко. Это было всё, что он мог позволить себе при других. Ночью, когда дом наконец стих, он вошёл в детскую последний раз. Алваро спал, сжав в руке тряпку. Росита дышала едва слышно. Эдвард вздохнул во сне, будто сражался с чем-то невидимым. Рокэ стоял и смотрел. Он знал цену жизни. Знал цену смерти. Знал, что дети — не обещание, а риск. И всё равно. Если ему суждено было проиграть когда-нибудь — пусть это будет не здесь. Пусть не сегодня. Пусть не перед этой заветной дверью. Он погасил свет. И вышел, тихо закрыв дверь, будто поднял щит. Особняк на улице Мимоз позаботится о Вороненке, Ласточке и Кабанчике.