Часть 4

***

Герцогиня была известна щедрыми пожертвованиями Олларианской церкви, несмотря на то что сама оставалась убеждённой абвенианкой. Осенью 395 года она оплатила свадебные обряды для шестнадцати простолюдинских семей и стала наречённой матерью четверым детям — жест, который обыватели запомнили надолго. По её распоряжению были открыты четыре приюта и три дома для матерей. Эти учреждения не носили имени герцогини при её жизни — таково было её условие. Однако после её смерти горожане стали называть их «Домами Святой», а саму Ришель — возрождением святой Октавии. В народной памяти она закрепилась не как властительница, но как покровительница: женщин, матерей, сирот и тех, кто не имел защиты имени. Особо отмечали, что Ришель не делала различий между детьми — ни по полу, ни по происхождению. В летописях упоминается, что она лично присутствовала на крещениях приёмных детей и настаивала, чтобы их записывали без отметок о «милости», как полноправных членов общины. После её смерти финансирование приютов продолжалось за счёт фонда, учреждённого герцогом Рокэ Алва. В Каэналлоа бытовало мнение, что им была дана клятва, которую он не мог нарушить, — продолжать то, что начала она. Со временем образ Ришель раздвоился. В хрониках она осталась «плодовитой герцогиней», матерью наследников и дочерью мятежника. В памяти Талига — девочкой, слишком рано повзрослевшей и слишком многое отдавшей. Герцогиня Ришель Алва стала фигурой неоднозначной. Именно поэтому её имя не исчезло, когда потускнели имена куда более громких правителей.

***

Учебник по истории за пятый класс § 17. Политика укрепления Каэналлоа. Герцогиня Ришель Алва. Политическое значение брака. Герцогиня Ришель Алва, урождённая представительница северного дома Повелителей Скал, вошла в историю Каэналлоа прежде всего как фигура, сыгравшая ключевую роль в интеграции северных земель в структуру королевской власти. Её брак с маршалом Рокэ Алва носил выраженный государственный характер. Ришель была дочерью участника северного мятежа, признанного изменником короны, и одновременно законной наследницей территорий, контролировавших перевалы и речные пути Севера. Таким образом, данный союз рассматривался как способ раннего закрепления влияния центра в потенциально нестабильном регионе. В истории Севера уже существовал прецедент передачи титула Повелителей Скал и верховных герцогов дому Ларак. Однако после мятежа и в условиях соперничества между рядом амбициозных домов титул был сохранён за детьми старшей герцогини Ришель. Саму её фактически отлучили от родного дома, передав через брак «ключ к Северу» дому Алва. Историки отмечают, что подобные браки являлись распространённым инструментом внутренней политики монархий позднего Средневековья и раннего Нового времени. *** Вопросы для повторения: 1. Почему брак Ришель Алва имел стратегическое значение для короны? 2. Какие формы благотворительной деятельности использовала герцогиня для укрепления положения дома Алва? 3. По каким причинам народное восприятие Ришель отличается от её образа в официальных хрониках?

***

— Графиня, — Ришель слегка склонила голову, приветствуя Валентину, вошедшую в оранжерею. — Надеюсь, вы пребываете в добром здравии. Она сделала короткую паузу, прежде чем продолжить: — Я слышала о том, что произошло с вашим братом… Мне искренне жаль, что вам довелось через это пройти. Если я могу быть чем-то полезна — прошу, не стесняйтесь сказать. — Что вы, герцогиня, — Валентина сняла шляпку и привычным жестом отослала слуг. Лишь когда двери закрылись, она позволила себе усмешку. — От этой коронованной пташки я и сама освобожу брата. Пусть Оллария некоторое время считает его мёртвым — ему полезно. Да и ядовитому гиацинту нужно время, чтобы выветриться… Она замолчала. Осторожно, будто прислушиваясь, не ответит ли оранжерея эхом. Стеклянные своды глушили звук, и только где-то в листве тихо капала вода. Рокэ Алва приказал построить эту оранжерею для жены — по образцу тех, что существовали на Севере во времена рыцарей. Ришель не сразу ответила Валентине. Она поправила салфетку, словно это было важно, и лишь потом подняла взгляд. — Вы устали, — сказала она негромко. В этот момент она была не хозяйкой дома и не герцогиней — а подругой. Валентина хмыкнула, без веселья. — Я замужем всего пять месяцев, а чувствую себя так, будто прожила год в трауре. Все смотрят с упрёком. Думают с упрёком. Даже молчат — и то с упрёком. Ждут скандала. Тут волей-неволей устанешь. Она сделала глоток, не глядя на Ришель. — А вы… — голос её дрогнул и тут же выровнялся. — Вы будто всегда знаете, что будет дальше. Ришель провела ладонью по животу — не демонстративно, почти рассеянно. Этот жест был слишком привычным, чтобы иметь второе дно. — Не знаю, — ответила она. — муж учил меня угадывать, если я не знаю. На секунду возникла приятная тишина, обе думали о чём-то отрешённом. И только после этого, словно между делом, Валентина произнесла: — Пять месяцев… — тихо сказала она, словно проверяя себя. — А всё ещё ничего. Я думала, что к этому времени уже осчастливлю супруга. Хотела успеть, пока Арно не закончил обучение… К огромному сожалению Валентины, Арлетта Савиньяк полностью отвергла возможность её брака с Арно, заявив, что если у третьего сына появится ребёнок раньше положенного, это станет скандалом. Зато к мысли о браке непробиваемого Лионеля она отнеслась куда благосклоннее. А Валентина больше не могла ждать, её возраст подходил. — К беременности? — уточнила Ришель. В её голосе не было ни осуждения, ни удивления — только тихая наблюдательность. — Да, — Валентина отвернулась, смущённо сжимая пальцы. — Мы с ним… ну, вы знаете. Всё чинно. Официально. Ришель слегка улыбнулась — едва заметно. Подсела поближе и положила свою ладонь на руку подруги. — О да, два раза в неделю… — голос её оставался ровным, с привычной откровенностью и лёгкой насмешкой. — Муж был в ярости, когда мои первые роды начались в одиночестве, и я два часа страдала без поддержки. В итоге мы стали спать в одной комнате — он тогда даже поставил вторую кровать. После Роситы и Эдварда мне не составило труда избавиться от лишнего предмета мебели. Так что теперь — одна кровать. Валентина вздохнула. Они с Ришель были знакомы всего около полугода, и герцогиня ни разу не перестала казаться ей высокомерной — и, странным образом, именно это в ней ценил Рокэ Алва: её чопорность в делах и неуклюжесть дома. Несколько секунд Валентина просто смотрела на неё, пытаясь примириться с мыслью, что для герцогини, почти всегда кажущейся недосягаемой, это не нонсенс, а обыденность. — И… это нормально для вас? — выдавила она, словно проверяя, не шутка ли это. Конечно, Ришель не шутила. — Для нас — да, — Ришель откинулась на спинку скамьи, и её глаза мягко блеснули. — Иногда это даже удобно. Когда на руках не только ребёнок, но и весь дом, лучше, чтобы рядом был кто-то, кто знает, чего ждать — и кого ждать. Покои герцогини, безусловно, прекрасны, но мой муж больше не намерен отпускать меня. Да и я не готова… Ты же знаешь, какой у меня красивый муж. Я за него цепляюсь, пока не постарела. Валентина глубоко вздохнула и тихо хихикнула. Напряжение, висевшее в воздухе, растворилось. Они обе рассмеялись — негромко, почти шёпотом, будто этот смех предназначался только им. Поначалу они с Ришель не ладили, но — к собственному удивлению — сошлись на почве власти в доме. — Ну, — наконец сказала Валентина, — если это облегчает жизнь, то почему бы и нет. Ришель покачала головой, улыбка не сходила с её лица. — Иногда важнее не следовать правилам, а делать так, чтобы они не мешали жить. А дети — это жизнь, которую создают двое. И на этом разговор, словно сам собой, перешёл к другим темам: к детям, приютам, редким, но трогательным радостям обычного дня. Они знали друг друга уже достаточно, чтобы говорить о самом личном — и умели вовремя отпустить тяжёлое, не задерживаясь в нём дольше, чем нужно.

***

Королева Катарина Оллар считалась бы самой красивой женщиной Талига, если бы не постоянное пребывание герцогини Ришель Алва в столице. Добродетель, сдержанность и редкая для женщины её положения сила воли быстро стали предметом подражания при дворе, вытеснив прежний идеал женской слабости, робости и показной хрупкости. Ришель Алва не соответствовала привычному образу «декоративной» аристократки. Она до последнего не отказывала себе в конных прогулках, оставалась увлечённой охотницей и не исчезала из публичной жизни даже с наступлением поздних сроков беременности. Специально для неё было создано седло, позволявшее безопасно ездить верхом в состоянии, которое ранее считалось несовместимым с подобной активностью. Именно в это время при дворе распространилась мода на так называемые «беременные платья». Изначально они представляли собой вынужденное решение, продиктованное удобством самой герцогини, однако вскоре обрели символическое значение. Эти наряды не скрывали округлившийся живот, но подчёркивали его, превращая беременность из частного состояния в видимый и даже желанный знак. Вероятно, то, что начиналось как следствие личных привычек Ришель, стало устойчивой тенденцией эпохи. Присутствие герцогини в столице повлияло не только на вкусы, но и на само представление о женской роли в государстве. Там, где прежде ценились хрупкость и зависимость, всё чаще начали говорить о выносливости, телесной силе и способности нести ответственность — прежде всего за продолжение рода. Образ Ришель соединил материнство и активность, что ранее считалось почти невозможным. Она не воспринимала беременность как болезнь или ограничение. Напротив, в её исполнении она становилась знаком устойчивости — физической, моральной и династической. В условиях послевоенного Талига это имело особое значение: демографическая стабильность и легитимность наследования напрямую связывались с будущим государства. Со временем изменился и язык придворных описаний. В адрес знатных дам всё реже звучали сравнения с фарфором, цветами или птицами. Их сменили определения, прежде свойственные землям и крепостям: «сильная», «плодородная», «надёжная». Плодовитость и беременность начали восприниматься как важнейшие маркеры красоты и благополучия дома. Таким образом, влияние Ришель Алва вышло далеко за пределы личного примера. Без указов и деклараций она способствовала формированию новой нормы, в которой женское тело перестало быть символом уязвимости и стало носителем политического и культурного смысла. В этом заключалась одна из самых тихих, но устойчивых трансформаций эпохи.

***

Рокэ проснулся от того, что в его подушку вонзился кинжал святого Алана. Ришель нависала над ним в бешенным выражением лица. Рокэ откатился и попытался скрутить жену, но, когда она зашипела от боли, отпустил её, за что поплатился рваной раной на боку. — Какого Леворукого! — Рокэ сжал рану. Он всегда знал, что Ришель импульсивна и эмоционально податлива, но он не представляет, кто и что ей нашептал. Рокэ замер не от боли — от слов. — Ты спал с королевой! Её дети — твои ублюдки! Он медленно выдохнул. Кровь тёплой тяжестью стекала по боку, но это было неважно. Важно было другое: Ришель не кричала. Она утверждала. — Я спал с ней, — сказал он спокойно. Кинжал дрогнул. Она рассмеялась. Коротко. Невесело. На мгновение Ришель окаменела. А потом в её глазах вспыхнуло что-то дикое, почти торжествующее — как у человека, который боялся услышать «нет», а услышал подтверждение своим худшим мыслям. Она стояла босая, в ночной сорочке, с растрёпанными волосами, и в этот миг была не герцогиней, не святой Октавией в глазах простолюдинов — а девочкой с Севера, единственной семьёй которой стал убийца отца. — Значит… — выдохнула она. — Значит, правда. Как вы смели! — Один раз, — продолжил Рокэ, не повышая голоса. — До нашей свадьбы. До того, как ты вошла в этот дом. До того, как ты стала моей женой. Она сделала шаг назад, словно от удара. — Ты… — голос её сорвался. — Ты говоришь это так, будто это ничего не значит. — Я говорю это так, — ответил он, — потому что это значит меньше, чем тебе сейчас говорят. Ришель рассмеялась — коротко, зло. — А теперь ты держишь её за руку, когда она «падает в обморок»? Рокэ покачал головой. — Я держал её за спину. Он сделал шаг вперёд, намеренно — медленно, чтобы она могла отступить, если захочет. — Она пошатнулась. Публично. В зале, полном людей. Я подхватил её, как подхватывают королеву, чтобы она не рухнула на мрамор и не стала посмешищем. Я не брал её за руку. Я не наклонялся к её лицу. Я не шептал ей ничего, кроме: «Держитесь». Ришель смотрела на него не мигая. — И ты думаешь, — прошептала она, — что этого достаточно? — Я думаю, — сказал Рокэ тише, — что этого достаточно, чтобы тебя столкнули с краю. Он видел, как в ней борются две вещи: ярость и разум. И ярость пока выигрывала. — Ты знаешь, почему тебе это сказали, — продолжил он. — Не потому что это правда. А потому что это удобно. Потому что девочку, проще всего ранить именно так. Ришель сжала кинжал сильнее. — Я не девочка. — Я знаю, — сказал Рокэ. — Но они — нет. Он протянул руку и осторожно отвёл лезвие вниз. Она позволила. Это было важнее любых клятв. — Если бы у королевы были мои дети, — сказал он, — ты бы уже не стояла здесь. Ты слишком умна, чтобы этого не понимать. Ришель тяжело дышала. — Тогда почему… — её голос дрогнул. — Почему мне говорят, что они похожи на тебя? Рокэ усмехнулся — устало, без радости. — Потому что я Алва. Потому что власть всегда объясняют постелью. Потому что проще поверить в грех, чем в политику. Он посмотрел ей прямо в глаза. — Я был свободным ветром. И никогда этого не скрывал. — но, после свадьбы я тебе верен тебе. Клянусь кровью Повелителя, у меня нет бастрадов. Ришель молчала долго. Потом кинжал выпал из её руки и с тихим звоном упал на пол. — Я убью того, кто это сказал, — прошептала она. — Нет… Ты убей! Убей Штанцлера завтра же! Рокэ кивнул, прижимая ладонь к ране. — Вот теперь ты снова моя жена... Ложись спать, mi corazón... А мне бы к лекарю, не то овдовеешь.