Часть 5

***

В источниках позднего периода герцогиня Ришель Алва неоднократно именуется образцом супружеской верности. Примечательно, что данная характеристика закрепилась не через церковные формулы или придворные свидетельства, а прежде всего — через поэтическое наследие самого герцога Рокэ Алва. В сохранившихся сонетах и стихах, адресованных жене, мотив верности повторяется настойчиво и почти навязчиво. Ришель в них предстает не как возлюбленная в привычном смысле, но как постоянство, ось, неподвижная точка, относительно которой вращается всё остальное. Герцог подчёркивает, что её верность не была следствием слабости, страха или отсутствия выбора, но являлась осознанным решением, принятым «при полном знании мира и его соблазнов». Исследователи обращают внимание на то, что Рокэ Алва никогда не противопоставляет верность жены собственной свободе. Напротив, в ряде текстов он прямо указывает на асимметрию их положения, называя её верность «даром», а не «долгом». В этом контексте поэзия герцога приобретает характер своеобразного свидетельства — не оправдания и не покаяния, но признания. Особенно показательно, что мотив верности усиливается в поздних стихах, созданных уже после смерти герцогини. В них Ришель окончательно лишается телесных черт и становится понятием: дома, уюта. Это резко контрастирует с официальными хрониками, где её образ сводится к плодовитости и династической функции. Таким образом, именно поэзия герцога сохранила ту грань образа Ришель, которую не смогла или не захотела зафиксировать история. Верность герцогини стала известна не потому, что её требовали или ожидали, а потому, что о ней свидетельствовал тот, кому было с чем её сравнить. О верности самого герцога ходило множество легенд, и чаще всего слухи связывали его с короной. Говорили, будто его преданность принадлежала не жене, но престолу; будто сердце его было холодно и рассудочно, а брак — лишь часть службы. В памфлетах и поздних хрониках его изображали человеком долга, не способным на привязанность, — тем удобнее было объяснить молчание, сдержанность и редкость публичных проявлений чувств. Однако ни один из этих рассказов не сопровождался доказательствами. Напротив, в личных стихах герцога, не предназначенных для печати, имя герцогини возникало вновь и вновь — без титулов, без аллюзий на власть, почти всегда в образах тихих, земных и уязвимых. Это породило ещё одну версию: будто верность его была столь абсолютной, что казалась невозможной, а потому — подозрительной. Церковь предпочитала первую трактовку. Двор — вторую. Истина же, как это часто бывает, не принадлежала ни тем, ни другим. Так, в одном из самых известных своих произведений — «Малахитовой голубке» — он писал о старике, нашедшем утешение в кусочке горной породы, удивительно напоминавшем голубя. Долгое время камень оставался лишь символом: холодным, неподвижным, лишённым ответа. Старик в этом тексте — не образ дряхлости, а пережитого. Человека, у которого временем уже отняты сила, иллюзии и будущее. Он не ищет счастья и не ждёт взаимности — он согласен на утешение. Малахитовый камень воплощает собой мёртвую верность: любовь, застывшую в форме памяти, долга и привычки. Она тяжела, холодна, не отвечает, но её можно держать в руках — и тем самым убеждать себя в её существовании. Голубка, традиционный символ души и любви, здесь лишена полёта. Она неподвижна, вещь, реликвия — любовь, если так можно выразиться. Кульминацией становится момент, когда старик раскрывает руки и поднимает камень навстречу попутному ветру, отпуская его. Лишь после этого голубка оживает и остаётся с ним. Современники читали этот текст как аллегорию утраты. Поздние комментаторы — как гимн верности. И лишь немногие замечали, что речь в нём идёт не о сохранении, а об отказе от обладания. В этом смысле «Малахитовая голубка» оказывается не столько стихом о любви, сколько признанием человека, одой цене выплаченной за верность.

***

Бал был шумен, тесен и невыносимо жив. Музыка дробилась о стены, смех вспарывал воздух. Ришель впервые за долгое время поймала себя на том, что обессилена. Рокэ стоял в компании Лионеля Савиньяка, наставляя по поводу первого ребёнка. — Вижу, вы скучаете, эреа, — раздалось рядом. Юноша поклонился чуть ниже, чем требовал этикет, и целовал ее руку дольше, чем позволяла дерзость. Мальчик перед Ришель стоял в смешном розово-зелёном камзоле. — Маркиз Сабве, Эстебан Колиньяр. Он был её возраста — и это ударило почти физически. Лицо ещё не затронутое тем налётом вечной тоски, который так быстро оседает на людях при дворе. Взгляд — живой, нетерпеливый, слишком прямой. Он смотрел на неё не как на герцогиню, а как на женщину, существующую здесь и сейчас. Словно не она родила буквально месяц назад, не стояла перед ним с высокой замужней причёской. Ришель сошла с ума когда их глаза столкнулись. Тихо, внутри, в том страшном месте, где не действуют ни клятвы, ни память, ни страх. Мысль мелькнула — быстрая, постыдная, почти смешная: вот каким он был бы, если бы… Если бы только… Она улыбнулась — ровно настолько, чтобы никто не смог упрекнуть её в неосторожности. — На балу в честь королевы, скука — роскошь, маркиз, — ответила она. — Но вы правы: иногда она всё же случается. — Вы хотели сказать «скучается»? Она рассмеялась глупому каламбуру— слишком легко. И этот смех оказался опаснее любых слов. Ведь именно он притянул растеряный взгляд её мужа, когда тот услышал оживленный голос жены. Герцог завороженно уставился на искренюю улыбку Ришель. Она никогда не смеялась для Рокэ… И с того бала Эстебан искал её взгляд среди толпы, скользя по рукам, по изгибам платья, будто пытаясь найти дорогу к ней. Когда их ладони соприкосались — неформально, почти невзначай — она чувствовала, как внутри что-то таяло. Она сама таяла в этом касании, в этом малом признаке внимания, которого не видела никогда в официальных залах и придворных церемониях. Это было ощущение, которое знают только незамужние девушки, только те, кто впервые чувствует, что тело и сердце могут откликнуться на кого-то так, как никто не должен видеть. Но внешне она оставалась герцогиней: спина прямая, подбородок высоко, взгляд ровный. И только внутри, в сердце, разгоралось то, что нельзя озвучить словами. Она, как воровка, месяцами искала свободной минутки, забыв о сне и еде. В наемных экипажах, в тихих аббатствах и за белыми и черными портьерами Эстебан искал её встречь. Лишь одного Ришель не дала Маркизу. Тела. Её налитого молоком и кровью плоти. Ришель не могла. Не могла переступить ту черту, которую сама для себя очертила. Всё остальное — прикосновения рук, взгляды, слова, едва слышные шёпоты в сумраке — было позволено. Но глубже — нет. Внутри неё горела страсть, но вместе с ней жила стальная воля, родившаяся из тысяч правил, ожиданий и понимания собственной силы. И поцелуи. О, Создатель. Её губы были алее маков Эпине, после коротких свиданий. Её муж был лучше, её муж знал её лучше… Но он не был восторженным и страстным юношей как Эстебан. Она хотела убить Рокэ за подозрения в измене, а что же Алва сотворит с ней в ответ? В ответ на уродливый шрам стянувший и без того искаженную кожу. Каждая встреча была игрой на грани, где опасность делала сердце быстрее биться, а разум — ещё яснее видеть: любовь может быть сладкой и почти невозможной одновременно. И Ришель поддавадась, но ей становилось тошно рядом с мужем. Тот был всё так же добр и нежен и всё так же перед сном пел ей о Надоре на Каэналиском. — О, Ришель, — Выдыхает Эстебан. — Ришель! Ты ведь так страдаешь в нелюбимом браке… Может быть, нам стоит бежать? Хочешь, в Дриксен, хочешь в Агарис? Ворон не найдёт нас, уверяю. Мы поженимся и ты забудешь тот закат, что испытала. Ришель хотела кричать: Да! Да! Она хотела ещё побыть Ришель. Не Герцогиней Алва и Герцогиней-Регент Окделл. Ещё побыть юной. Не познавщей родов и беременности. Словно вчера был её первый бал дебютанток. Ришель почти решилась: сердце билось быстрее, разум тянулся к свободе. Эстебан смотрел на неё, заглядывал в глаза, ласкал её губы. Ришель сьедала с них обещание. Но в конечном счёте ей нужно было возвращаться в особняк на улице Мимоз. В детской стояла ещё одна новая кроватка. На подобии тех, что делали для детей в Надоре, с коньком на ножках, для раскачки. Алваро стал совсем большим, как впрочем и Росита с Эдвардом. Ришель не могла поверить, что она родила их… Этих красивых и хрупких, маленьких людей. В третьей кроватке, дальше всех от камина спал Геральт. Первый ребёнок которому она сама дала имя. Хмурый и вечно голодный сын. Так и сейчас, он просил её и она взяла сына на руки. На ходу отстегнула верхнюю часть корсажа и подойдя к дивану испуганно подпрыгнула. На ковре расстеленном по всему полу, прямо у камина, лежал Рокэ и судя по молчанию и глазам, был изрядно пьян. Ришель выдохнула и села кормить Геральта. Ришель понимала: её выбор — не только её собственная жизнь. Могла бы она оставить их одних? Рокэ сидел, непринуждённо, зорко наблюдая. Его взгляд был мягким, но пронзительным. — Почему бы тебе не уехать? — спросил он тихо, почти улыбаясь. — Я сделаю всё, чтобы никто вас не мог задержать. Я дам тебе свободу. Беги в Агарис. Люби своего Маркиза. Ришель посмотрела на него, на спящих детей, на дом, который стал её крепостью и клеткой одновременно. Сердце подсказывало: свобода зовёт, страсть манит… но долг — он был осязаемее всего. Она вздохнула, тяжело, почти беззвучно, и знала, что этот выбор уже навсегда останется с ней: между личным счастьем и тем, что она сама решила защищать. Геральт недовольно боднул её и Рокэ не раздумывая задал ещё вопрос: — Тебе нужен массаж? — Да, грудь в последнее время каменеет. Геральт срыгул уже в полусне. Ришель уложила его обратно и подвигала качалку. Она легла рядом с мужем, положила голову ему на плечо, руку — на грудь. В комнате воцарилась мягкая тишина. Не было ни упрёка, ни страсти, ни страха — только осознанный выбор, который согревал сердце сильнее любого желания. Она осторожно повернулась к нему, её лоб ластился о знакомое плечо. Рука скользнула по груди, ощущая ритм сердца, который казался ей знакомым и родным, сильнее любых слов. Тёплый запах кожи, слабый привкус вина на губах — всё это было частью их жизни, частью дома, который они строили вместе. Рокэ целовал её нежно, невесомо, укрывая от мира густым пологом вороных кудрей. Почти шёпотом, она сказала: — Я люблю тебя… и детей наших люблю. Рокэ вздохнул, и его рука легла поверх её пальцев, слегка сжимая их. Не было ни страха, ни тревоги, ни прежней страсти — только глубокое, молчаливое согласие, тепло и уверенность, что их выбор сделан, хотя бы раз, сердцем. В этой близости, в этом прикосновении, они снова нашли друг друга, и мир за окнами исчез. — Я забуду, и ты забудь, прости меня, пожалуйста. — Она частила, целуя всё лицо мужа, не пропуская ни бровей, ни ресниц, — Пойми, прошу, это пройдёт. — Пройдёт. Но я не хочу быть тем, кто тебя к этому подтолкнёт… Той ночью Ришель любила Рокэ больше жизни.

***

Был вечер знойный и глухой, И ветер полыхал тоской, Я вышел ведомый судьбой… Средь малахитовых осколков Я встречен вечною мечтой… О, как природа безгранична! В ладонь мою легла весной Голубка — тихая, живая... <...>