Часть 10

***

Из «О частной жизни герцога Рокэ Алва», Мэтра Корнель Фаренц, издание посмертное, 254 г. К. В., фрагмент из главы VII: «О личных взаимоотношениях». В историографии герцог Рокэ Алва традиционно изображается фигурой замкнутой, холодной и высокомерной. Однако подобные определения скорее отражают восприятие современников, нежели внутреннее устройство его жизни. Можно сказать, характеристика требует уточнения. Герцог не избегал общества — он избегал близости. Свидетельства придворных журналов и редкие, но последовательные, записи слуг позволяют утверждать: Рокэ Алва был человеком, допускавшим крайне ограниченный круг личного доверия, причём даже этот круг со временем сокращался. Можно сказать, герцог Алва был человеком систематически одиноким. Речь не идёт о мизантропии или сознательном отвержении общества. Отношения герцога с аристократией Королевства Талиг оставались формально безупречными, несмотря на тяжесть характера Соберано. Он присутствовал на балах, участвовал в приёмах, соблюдал все нормы придворного этикета. Современники отмечают его неизменную вежливость, холодную точность формулировок и отсутствие открытых конфликтов. Примечательно, что лица, традиционно считающиеся его «друзьями» — в частности представители домов Савиньяк и Придд, — в действительности находились на дистанции. Их объединяли общие дела, военные кампании и политические интересы, но не личная близость. В частных записях герцог ни разу не использует по отношению к ним слов, указывающих на дружбу или привязанность. Именно поэтому особенно интересен разрыв личных контактов между герцогом Алва и графом Лионелем Савиньяком. Источники сходятся в том, что поводом послужило частное оскорбление, нанесённое, вероятно, герцогине Ришель Алва вскоре после её замужества. Детали инцидента в документах опущены, однако по косвенным свидетельствам можно заключить, что речь шла не о политическом несогласии, а о сомнении в чести и происхождении герцогини — теме, к которой Алва был исключительно чувствителен. Следует подчеркнуть: разрыв не принял формы открытой вражды. Герцог и граф продолжали встречаться при дворе, обменивались формальными приветствиями, могли вести нейтральные беседы на публичных мероприятиях. Ни один источник не фиксирует резкости или демонстративного пренебрежения. И всё же личных встреч между ними не происходило более никогда. Чего не сказать об Эмиле Савиньяке, Маркизе Сэ, Маршале Юга, порекомендованном на пост именно самим Соберано. Даже спустя годы, даже после неоднократных извинений со стороны графа Савиньяка, герцог Алва не допустил восстановления прежней степени близости. Его реакция была молчаливым и окончательным отступлением — характерным для человека, воспринимающего доверие как невосполнимый ресурс. Особое значение в этом контексте приобретает фигура герцогини Ришель. По всем доступным данным, она оставалась единственным человеком, допущенным герцогом в сферу подлинно личного. Потеря её — как супруги и как доверенного лица — стала точкой, после которой круг общения герцога окончательно сузился до служебных и формальных контактов. Даже в отношениях с собственными дочерьми. Примечательно, что вплоть до смерти герцогини Ришель Алва ни один современник не зафиксировал попыток герцога восстановить утраченную близость с кем бы то ни было, включая тех, с кем его связывали давние военные или придворные связи. Таким образом, одиночество Рокэ Алва следует рассматривать не как следствие характера или гордыни, но как результат последовательного выбора: не прощать оскорблений, касающихся чести того, кого он считал своим — превыше любой иной связи.

***

Из «Заметок к посмертному труду К. Фаренца «О частной жизни герцога Рокэ Алва» Мэтра Джулиано Веко, Королевская историческая коллегия им. Франциска lll, издание 289 г. К. В., фрагмент из полемического приложения. Труд мэтра Корнеля Фаренца, при всей его внешней аккуратности и обилии ссылок, следует рассматривать с крайней осторожностью. Автор демонстрирует не столько исторический анализ, сколько склонность к художественной реконструкции, подменяя документ фактологический — документом эмоциональным. Уже в исходной формуле о «систематическом одиночестве» герцога Рокэ Алва обнаруживается характерная ошибка Фаренца: он принимает молчание источников за свидетельство внутренней драмы, а отсутствие явных признаков дружбы — за сознательный отказ от неё. Подобный приём допустим в литературе, но в научном исследовании он не может считаться методологически корректным. Фаренц настойчиво стремится выстроить фигуру герцога Алва как трагического изгоя, добровольно замкнувшегося в холодной башне собственного достоинства. Однако эта конструкция держится исключительно на интерпретациях и допущениях. Ни один из известных источников не фиксирует у герцога выраженного стремления к изоляции; напротив, они свидетельствуют о его регулярном и деятельном участии в придворной жизни, военном управлении и дипломатических контактах. Особенно показателен способ, которым Фаренц трактует отсутствие эмоционально окрашенных выражений в частных записях герцога. Для автора это становится доказательством «непоправимой утраты доверия» и «окончательного отступления». Однако подобное чтение скорее отражает ожидания самого исследователя, чем особенности письма человека эпохи, воспитанного в традиции предельной сдержанности и лаконизма. Наиболее уязвимым элементом работы Фаренца является его интерпретация конфликта с графом Лионелем Савиньяком. Автор без достаточных оснований выводит его из сферы политического и социального в область почти интимной обиды, связанной с честью герцогини Ришель. При этом он игнорирует более вероятные и документально подтверждаемые причины охлаждения: различие придворных стратегий, расхождения в оценке королевской политики и неизбежную конкуренцию внутри высшей знати. Фактически Фаренц предлагает читателю удобную и эстетически завершённую историю: герцог, утративший доверие к миру после оскорбления любимой женщины, замыкается в одиночестве и уже никого не допускает близко. Эта версия привлекательна, но именно в этом заключается её опасность: она подменяет сложную историческую реальность нарративом, рассчитанным на эмоциональный отклик. Отдельного упоминания заслуживает роль герцогини Ришель в изложении Фаренца. Автор возводит её в ранг единственного человеческого центра жизни герцога, тем самым обедняя как образ самого Алва, так и контекст его существования. Подобная романтизация не только недоказуема, но и противоречит самому корпусу источников, где герцог предстаёт фигурой многомерной, а не сведённой к одной привязанности. В конечном счёте, труд Фаренца следует читать не как исследование, а как поздний биографический миф, отражающий вкусы и интеллектуальные моды своего времени. Его выводы больше говорят о потребности потомков видеть в герцоге Алва трагического одиночку, чем о реальном человеке, действовавшем в конкретных политических и социальных условиях. Историку надлежит сопротивляться подобным соблазнам.

***

Вино в графине ещё не успело отстояться, но Рокэ всё равно налил себе ещё — медленно, не глядя. Он откинулся в кресле, вытянув ноги, и некоторое время молчал, будто проверяя, не уляжется ли раздражение само, глядя, как сгорает письмо в пламени камина. — Моя жена узнала, — наконец произнёс он. — Не всё. Но достаточно. Эмиль, расхаживавший по комнате, резко остановился. — Рокэ… прошу тебя. — Просит о понимании, — ровно ответил Алва. — А я сейчас занят тем, что подтираю зад тебе и Лионелю! Он сделал глоток и только тогда посмотрел на собеседника. — Твой брат имел неосторожность однажды намекнуть, что моя жена может унаследовать склонность к предательству от своего отца. — Рокэ усмехнулся, но в улыбке не было ни тени веселья. — Прелесть, не находишь? Особенно если учесть, что всё, что я вижу сейчас, — это то, как она молча прикрывает чужую глупость, не задавая вопросов. — Лионель сожалел, — быстро сказал Эмиль. — Он извинялся. Не раз. И перед Ришель тоже. — Я знаю, — отрезал Рокэ и устало потёр виски. — Именно это и делает всё хуже. Эмиль нахмурился. — Ты же знаешь, он тогда был… — он замялся, подбирая слова. — Испуган. Вы только поженились. Всё было шатко. Он боялся за Ари! — Боялся? — Рокэ медленно поднялся с кресла. — А я, по-твоему, нет? Он прошёлся по комнате, остановился у окна, не глядя наружу. — Когда её выдали за меня, я слишком хорошо понимал, какое имя она носит и какое — ей припомнят. Я хотел, чтобы рядом с ней был хоть кто-то свой. Кто-то, кто не смотрел бы на неё как на удобную мишень для старых обид. Я просил. Не приказывал — просил дать то же, что вы дали мне. Он обернулся. — И получил отказ. Холодный, безупречно вежливый. Потому что честь, потому что прошлое, потому что «дочь того самого» не может общаться с вашей Арьей. Эмиль опустил взгляд. — Ари… — начал он и тут же осёкся. — Сестра почти не покидала графство. Ты же знаешь, как Лионель отстаивает её честь. — Именно, — кивнул Рокэ. — Ришель и Арья, даже не знали друг друга из-за дёрганного на чести Лионеля. И, вероятно, именно поэтому моей жене удалось поверить, что в доме Савиньяк из воздуха завёлся бастард! Он снова сел, на этот раз тяжело. — А теперь она втянута в это. — Голос его стал тише. Эмиль медленно подошёл ближе. Хотел по старой привычке коснуться плеча Рокэ но остановился, когда его ударили по ладони. Рокэ перестал быть Росио уже давно. — Герцогиня сильнее, чем ты думаешь. — Я знаю, — глухо ответил Рокэ. — В этом и проблема. Он взял графин, но, не налив, поставил его обратно. — Лионель был обязан тогда остановиться. Был обязан подумать. Был обязан не говорить вслух то, что нельзя забрать назад. Извинения не возвращают доверие, Миль… Повисла тишина. — Но ты всё ещё разговариваешь с ним, — осторожно сказал Эмиль. — Может, ещё есть шанс. — Это значит лишь то, что я умею держать лицо, — ответил Рокэ. — И что моя жена не должна видеть старых счетов. Он поднял взгляд, и в нём впервые за весь разговор проступило что-то обнажённое, почти болезненное. — Я не боюсь за себя, Миль. Никогда не боялся. Но если кто-то ещё раз заставит её усомниться в себе — я не стану молчать. И тогда это уже не будет частным делом. Будет дуэль. Клянусь кровью. Эмиль медленно кивнул. — Я понял. — Надеюсь, — сухо ответил Рокэ и снова взялся за вино. — А теперь уйди. Пока я занят вином, а не своей супругой. Завтра выступим к берегам Рассаны. Эмиль направился к двери, но, уже взявшись за ручку, обернулся: — Она знает, что ты на её стороне? Рокэ не ответил сразу, снова глядя в огонь. — Она никогда в этом не сомневалась, — сказал он наконец. — И я не позволю кому бы то ни было, доказать обратное.