Часть 11

***

В поздних дневниковых записях герцога Алва, относимых исследователями к последним годам его жизни, заметна устойчивая перемена в языке и интонации. Имя супруги и её титул почти полностью исчезают, уступая место повторяющимся обращениям — «моя голубка» и «mi norte». Для письменной культуры высшей знати того времени подобные формулы были нетипичны. Даже в личных дневниках супругу, как правило, обозначали нейтрально и отстранённо. Использование уменьшительно-ласкательного образа, несущего метафорический смысл («мой север», «моя путеводная»), свидетельствует о сознательном отказе от официального регистра и переходе к глубоко личному. Примечательно, что данные обращения появляются не в ранний период брака, а значительно позднее — в записях, сделанных уже после утраты. В них герцог не описывает события, не фиксирует обстоятельства и не даёт оценок; он лишь вновь и вновь возвращается к одному и тому же имени-замещению, словно стремясь удержать присутствие отсутствующего. Современники, знакомые с нормами придворного письма, сочли бы такую лексику чрезмерно интимной. Однако именно эта чрезмерность и делает источник ценным: она позволяет увидеть не публичную фигуру правителя, а частного человека, для которого супруга со временем стала не столько объектом долга, сколько внутренней опорой. В ряде записей дом описывается как «потерявший направление», а собственное состояние герцог характеризует через образы пустоты. В этом контексте обращение «mi norte» приобретает особую выразительность: оно читается как запоздалое признание той роли, которую герцогиня играла в его жизни, оставаясь при этом почти незримой для внешнего мира. История не сохранила свидетельств публичного проявления этих чувств. Но именно молчание официальных источников и скупость поздних дневниковых записей делают очевидным: перед нами не романтический жест, а след долгой, изнуряющей совместной жизни, осмысленной лишь в момент окончательной утраты.

***

В день, когда Рокэ вернулся с победой, Ришель вышла к нему в багряноземельских одеждах — вся в алом с золотом, с покрытой головой. Ткань была тяжёлой, почти торжественно-глухой, словно впитавшей в себя жар южного солнца и пыль дальних дорог. Каждый её шаг отдавался тихим, настойчивым звоном: золотые кольца на щиколотках, браслеты на запястьях, тонкие цепочки, вплетённые в ткань рукавов. Звук этот был мерным, как счёт времени, как напоминание о пройденных днях и ночах ожидания. Цок. Цок. Цок. Она шла — и все, кто слышал этот звук, кланялись. В Багряных землях не принято смотреть на жену правителя: взгляд считается предательством, посягательством. Каменные стены двора будто сжались, впитывая её шаги, и воздух стал плотнее. Рокэ растерянно раскрыл рот. Он узнал этот наряд сразу. Он подарил его Ришель год назад, после визита к его родственникам, слишком чуждый для Талига наряд, слишком откровенно иной. И его жена ни разу не доставала его из сундука. До этого дня, а теперь, после самоубийственной кампании его встречали как Нар-Шада. Она остановилась у ворот, на белых камнях двора, и подняла край платка, не открывая лица полностью. Лишь глаза — серые, спокойные, внимательные — были обращены к нему. В них не было ни упрёка, ни восторга, ни показной радости. Только твёрдось и незыблимость. Ришель поклонилась. Низко. Не прекращая придерживать платок двумя руками — так, как кланяются в Багряных землях жены мужьям. И сказала громко, отчётливо, так, чтобы услышали и люди, и стены, и те, кто ушёл и не вернулся: — Четверо уберегли наш дом от печали. Она выпрямилась и сделала шаг вперёд. Звон золота стал ближе, гуще. Слуги так и не подняли глаз. Ни один каэналиец не спешился, все смотрели лишь на гривы лошадей. Ни один не осмеливался вздохнуть. Даже кони притихли, перестав перебирать копытами. И сердце Рокэ пропустило удар. Уберегли дом от печали Ришель росла и ела в доме убийцы своего отца. Училась у него и рожала ему детей. Этот дом он не уберёг от печали. Никогда. Ни тогда, ни после. И всё же она стояла перед ним. Встречала его как героя. Рокэ спешился медленно, будто боялся спугнуть момент. Его ладони дрогнули, когда он подошёл ближе. Он не сказал ни слова — слова здесь были бы лишними. Он опустился на одно колено и, взяв обеими руками подол расшитой юбки, буквально впился поцелуем в алую ткань. Он забыл, каково это, возвращаться в одиночество. И хотел забыть даже то, что осталось. Влить в себя свет Ришель и дышать им. На мгновение двор стал немым. Ришель опустила руку ему на голову — легко, почти невесомо, касаясь пальцами его волос. Это было дозволение. Принятие. Завершение. — Я ждала вас, — тихо сказала она уже только для него. — Мы ждали. И только тогда Рокэ позволил себе вдохнуть.

***

Из домашней тетради герцогини Ришель Алва (предп. зима 398–399 г. К. С.) Геральт снова плохо спал и проснулся рано; лоб был неприлично горяч, но мэтры не велели волноваться и повторили, что подобные вспышки жара нередки у детей его возраста. К утру жар спал, и всё же я оставила его у себя, не позволив унести в детскую. Он был вял, но смотрел осмысленно, держался за мой рукав и не отпускал, пока я не села рядом. Кормила осторожно, понемногу, следя, чтобы не торопился. Пыталась напоить — сначала водой, затем отваром, — но он капризничал, отворачивался, сжимал губы. Наотрез отказалась начинать давать ему разбавленное вино, как советовала одна из старших нянь; сказала, что если мэтры сочтут нужным, пусть сами велят. После третьего часа уснул крепче, без вздрагиваний, рука разжалась. Няне велела отдохнуть и выйти из комнаты. Сидела с ним сама, пока дыхание не стало ровнее и не исчез тот тревожный перерыв между вдохами, который заставляет вслушиваться. Окна держала прикрытыми, чтобы не тянуло с моря; шторы оставила наполовину спущенными — свет был мягкий, зимний. Днём у герцога разболелась голова. Он сказал об этом только после обеда, между прочим, будто речь шла о погоде. Лицо было спокойное, но по тому, как он сел и сразу потёр висок, стало ясно, что боль сильная. Ставни с восточной стороны кабинета прикрыли, южные оставили открытыми, чтобы не было темно. Он лёг без колета, просил тишины и, чтобы никто не входил без нужды. Я сидела рядом. Молчание с супругом было приятным, его большая ладонь гладила мой выросший живот. Муж надеялся на дочь. Иногда открывал глаза, точно убеждался в чём-то, и снова закрывал. К полудню боль усилилась; он почти не двигался, дыхание стало тяжёлым. Отпускать стало лишь к вечеру.<…> Он смог выйти на террасу и пробыл там недолго, опираясь на перила. С моря тянуло холодом, и я настояла, чтобы он вернулся в дом. Внутри было тихо. Алваро, Роситу и Эдварда держали в западном крыле, чтобы не заразились от брата; они спрашивали о нём, но я велела передать, что Геральту нужен покой. Ночью проверяла дважды. Жара не было. Дышал ровно. Завтра будет лучше…

***

*Найдено в библиотеке замка Алвасете. Автор неизвестен*

Ветер тихий. День суровый. Ночь безбожно велика. В суете сует безвольна От тебя я далека. От меня далёк твой облик — В нём я горе. О горе! горе! горе-горе! Я — блажь, излитая в кагоре, Я — страсть, воспетая в миноре, Я та, к кому в полночной тьме Сон отказал в своей руке. Едва не сплю — в окно стучатся, Мне гость незваный продыху не даст. Я, подойдя к стеклу, взываю: «Мой муж, тебя ли мне послал?» Но гость полночный мой молчал. Лишь только каркнул — и взмолчал. О ворон, милый друг супруга, Скажи: цела ли плоть его? Ответь — не в царстве ль он заката? Не обняла ль его иная грудь? Крыло его задело ставни, Смахнул он свечи — дрогнул фитилёк. Безумно гаркнул, с болью выгибаясь, Желтушным клювом в воск впиваясь, Он клюнул колостный огонь. Смотрел он — умными глазами: В них путь, и пепел, и зола. Её собрать рукой пытаюсь — И будто слышу голоса. И снова каркнул ворон злобно. «Цела душа ли?» — гостю я шепчу. И вязнет страха привкус на губах. Но друг полночный мой молчал — Лишь только каркнул и молчал. Побольше правды — умоляю. Он гаркнул, словно в оправданье О чьих-то судьбах, чьих-то снах. Но не ответил: Воск застыл, как кровь в устах. И я, устав в постели хладной, В сон погрузилась беспокойный, Чтоб там увидеть облик славный, Такой далёкий в этот час.