Интерлюдия. Три оленя не считая спрута.

*Предвещает погоню!*

Лионель любил Эмиля всю свою сознательную жизнь и это казалось ему чем-то само собой разумеющимся. Он с самого начала знал, что, к сожалению, никого не полюбит так же сильно, даже женившись и обзаведясь наследником. Росио тоже занял своё, хоть и скромное, место в сердце Лионеля. Но всё это было до Арьи. До того дня, пока Арлетта Савиньяк не родила человека, затмившего собой весь бренный мир. Он смотрел на маленькое, красное от крика существо и обещал себе, что Арья будет знать только лучшую жизнь и всё, что попытается нарушись привычный ход, встретится с его шпагой. Весь, и без того маленький, внутренний мир Лионеля приобрёл вид позолоченой клетки. И там были только Эмиль и Арья. И граф мог лгать себе, но Росио прочно закрепился в подкорке, впился ногтями в сердце и скребся. — Я буду тебя защищать, — сказал он шёпотом, — Обещаю тебе, Арья. Если кто посмеет — я стану стеной. Лионель тогда был ещё слишком молод, чтобы знать цену своих тяжёлых слов и на что он на самом деле был способен ради своей единственной сестры. В доме Савиньяк честь хранилась в сундуках. Лионель понимал это и потому, прежде чем позволить себе радость, дал клятву: хранить семью, не давать острым придворным языкам коснуться юных умов его брата и сестры. С тех пор Лионель жил в парадигме своего титула и старшинства: быть старшим братом Эмиля — близнеца, с которым он делил детскую кровать и с которым выросли, считая себя одной душой в двух обличьях; и быть хранителем Арьи, которая, невольно или намеренно, оказалась центром его беспокойств. Ревность Лионеля едва ли касалась страсти; это была ревность на уровне ответственности: он был враждебен к любому, кто мог навредить или позорно вытравить имя семьи. Он ревновал также и к своей собственной слабости — к тому, как иногда мир требовал от него мягкости, а он знал только твердость. Эмиль — его зеркальный двойник — был другим по духу. Где Лионель брался за стражу порядка, Эмиль рождён был для движений, для смеха, для всего того, от чего Лионель был далёк. Они отличались манерами, словами и характерами, но связывала их железная связь: в опасности один ощущал биение сердца другого. Эмиль беззаботно принимал на себя роль человека, который умел влюбить в себя весь мир, тогда как Лионель отказывался терпеть ложь и притворство. Их близость была одновременно и силой… И угрозой. Слабое место Лионеля всегда было под прицелом. Арья же — была восхитительна в своей юности. Не той показной красотой, что требует света и зеркал, а живой, подвижной, опасной — как клинок, вынутый из ножен. Её внешность, голос и манеры легко обманывали невнимательный глаз: тонкая фигура, коротко остриженные волосы, спокойный взгляд тёмных глаз. Она без усилия перенимала мужские жесты — стояла, чуть расставив ноги, держала плечи прямо, не склоняла голову в знак покорности. И шпагу держала уверенно, не хуже высокомерного мальчишки-дворянина. Для Лионеля она была больше, чем просто «эреа». Он баловал её, больше чем мать и отец, желая, чтобы она всегда знала, где её настоящий дом. Она была тем, ради чего он однажды научился врать и принимать решения, от которых его самого порой выворачивало наизнанку. Самым драгоценным его сокровищем — и самым уязвимым местом. Он слишком рано понял: защищать Арью — значит не просто ставить себя между ней и угрозой. Это значит иногда отнимать у неё воздух. Закрывать двери. Ломать мосты заранее, прежде чем по ним пройдут чужие ноги. И однажды Лионелю пришлось ради чести сестры закрыть клетки сердца изнутри, оставив Росио снаружи. Разговор случился в кабинете, где окна выходили в сад. Там всегда пахло старыми книгами, пылью и апельсиновой коркой — Росио имел привычку чистить плоды, когда нервничал. Он стоял у стола, не садясь, будто боялся задержаться дольше, чем позволено приличием. Лионель сидел, сложив руки, неподвижный, как статуя с фамильного надгробия. — Ли, — начал Росио тихо, слишком тихо для человека, привыкшего командовать армиями. — Ты же понимаешь, она ребёнок. Помоги мне. Перевези Арью в столицу, подружи с Ришель. Ваш отец когда-то позволил нам это, и я… я не пожалел, если Арья хоть в половину, как вы, Ришель сможет гордо поднять голову. Рокэ говорил быстро, будто боялся, что его прервут. Слова срывались, накладывались друг на друга. Весь он был напряжение. — Полгода со свадьбы, — продолжал он, — я слушаю, как в соседних покоях по ночам плачут. На балах она — герцогиня, Лионель. Стоит у стены, прячет глаза. Ей никто не протягивает руку помощи, жёны рэев — единственные её собеседники, но все они старше. Я считаю тебя и Эмиля своими друзьями. Единственными друзьями. Мне больше не к кому обратиться. Лионель слушал молча. Его лицо оставалось спокойным, почти холодным, но внутри всё сжималось, как от удара. Он знал, о чём говорит Росио. Знал слишком хорошо. Знал и то, что именно в этих словах скрыта ловушка. — Росио… — наконец сказал он, медленно поднимаясь. — Прости. Но честь Арьи того не стоит. Фраза прозвучала грубо, даже жестоко. Он видел, как Росио, сжал корку апельсина, как из неё брызнул килый сок и застыл каплями на бледных пальцах. — Она не может быть подругой для дочери того, кто поднял восстание, — продолжил Лионель ровно. — Светское общество не прощает таких связей. Особенно женщинам. Рокэ криво усмехнулся, бледный и отрешенный. Весь его вид говорил о напряжении, точно таком же, как было после «Винной». — Ты говоришь о политике, о чести, — прошептал он. — А я о девочке, разве виновата, что взрослые эры решили поиграть в межевых рыцарей. — Это одно и то же, — отрезал Лионель. Наступила пауза. Тяжёлая, вязкая. За окном кричали птицы, и этот живой звук был почти невыносим. — Пожалуйста, — сказал Рокэ. Слова которые ни разу он не говорил, теперь так просто срывались с его губ. — Пожалуйста. Лионель посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом — и произнёс слова, которые потом будут преследовать его в тишине ночей: — Подари ей детей. Вскочив с кресла Росио коротко, почти истерично хохотнул. Помотал головой. — Пха… — он резко отвернулся, затем снова посмотрел на Лионеля, глаза его бегали, словно он искал что-то в лице Лионеля. — Что же, прошу прощения, граф, за то, что потревожил. Он развернулся на каблуках, с трудом сохраняя достоинство. — Надеюсь, вам не придётся унижаться, как мне, — бросил он напоследок, — подспудно выслушивая, что нужно оплодотворить ребёнка. Дверь закрылась слишком громко. Лионель остался один. Он медленно сел обратно, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы, оставляя после себя пустоту. Он знал: Росио никогда не простит ему этих слов. Возможно, никогда не поймёт. Но он также знал другое — если Арья окажется в столице, рядом с Ришель, от этого будет не отделаться, Арья тоже станет мишенью королевы.

***

Урождённая графиня Савиньяк, Арья Савиньяк — впоследствии маркиза Дьегаррон и вторая супруга каэналиского рэя Хорхе Дьегаррона — вошла в историю как одна из немногих женщин своего времени, кто не просто публично заявил о верности королю Фердинанду II Мученику, но и подтвердил эту верность делом. В эпоху, когда от женщин знатного происхождения ожидали молчаливого благочестия, политической невидимости и осторожной лояльности победителю, Арья выбрала иной путь. Она открыто выступила против узурпации трона Альдо, прозванного современниками Лже-Раканом (Более известным как «Тагар-Ракан» или «Та-Ракан», что на талиге значит «бумажный»). В сохранившихся письмах и свидетельствах очевидцев подчёркивается: Арья рассматривала присягу королю не как формальность, чем не уступала ни одному мужчине. Во время смуты она действовала наравне с мушкетёрами, участвовала в переходах, советах и, в отдельных случаях, в столкновениях, сопровождая своих братьев и мужа. Источники упоминают, что маркиза лично отвечала за снабжение нескольких отрядов, вела переговоры с лоялистами в приграничных землях и не раз отказывалась от предложений «безопасного убежища», которые предлагались ей как женщине и дворянке. Особое внимание хронисты уделяют тому, что Арья не использовала своё положение для смягчения собственной участи: она делила тяготы походной жизни. Подчинялась военной дисциплине и принимала решения, последствия которых распространялись не только на неё, но и на её дом. Это сделало её фигурой неудобной для врагов и сложной для союзников — слишком видимой, слишком самостоятельной. А так же была известной дуэлянткой, введшей в моду дуэль из огнестрела для мадам и барышень. После падения узурпации имя Арьи Савиньяк не было выдвинуто на первый план официальной историографии: победившая власть предпочла говорить о мужских подвигах и династических заслугах. Однако в частных хрониках, письмах и поздних записях современников она остаётся символом редкого для своего времени союза личной верности, политической воли и готовности отвечать за сделанный выбор до конца. Именно поэтому в исторической памяти она закрепилась не только как маркиза Дьегаррон или супруга каэналиского рэя, но как человек, который в час распада не уклонился от стороны, которую считал правой — даже когда это было опасно, невыгодно и почти безнадёжно.