Интерлюдия. Три оленя не считая спрута ч. 2

*Из глубин, предвещая погоню!*

Валентина долго и кропотливо выбирала будущего супруга. Она желала, чтобы его титул был ниже отцовского, но при этом имелся явный потенциал для военной или канцелярской службы — такой, что со временем позволил бы семье укрепиться, не угрожая балансу власти. Она хотела обеспеченного мужа и даже не смотрела на возраст: годы значили для неё куда меньше, чем происхождение, связи и характер. Её слабовольному брату нужна была постоянная поддержка, и Валентина была готова эту поддержку дать, если цена окажется разумной. Как благородная барышня, Валентина рассматривала браки так же, как иные рассматривали бы карты дорог. Любовь в этих расчётах занимала место не большее, чем удача. Приятная, но ненадёжная в долгосрочной перспективе. И потому мысль о недавно узаконенном бастарде Савиньяк показалась ей почти изящной. Арно был молод, достаточно воспитан, третий сын богатого дома, то есть не наследник и не обуза. У него не было собственной политической тяжести, зато было имя, которое открывало двери, и будущее, которое ещё не успело обрасти амбициями. Им легко было бы управлять. Валентина не обманывала себя в этом: ей нужен был муж, а не соперник. Тот, кто станет продолжением её воли, а не преградой. Она видела Арно лишь однажды — на приёме у королевы. Он стоял в стороне, немного неловкий, слишком старательно держащий спину прямо, словно всё ещё доказывал миру, что имеет право находиться в этом зале. Валентина тогда отметила это сразу. Люди, которые ещё не уверены в своём месте, куда податливее тех, кто вырос в нём с детства. Он поклонился ей аккуратно и смазанно провел губами по руке, с юношеским рвением. Едва ответил на пару дежурных фраз осторожной вежливостью. И Валентина могла только выдохнуть отсутвию подобострастия и лести. В его взгляде не было ни дерзости, ни притязаний, только внимательность и огонёк. Валентина решила, что это хороший знак. Живой. О Арно говорили мало и скупо. Кто-то отмечал его прилежание, кто-то — отсутствие яркого нрава. Узаконенный бастард — удобная формула, чтобы не объяснить ничего. Валентина слушала, кивала, запоминала. Она не нуждалась в восторженных отзывах: ей хватало того, что никто не отзывался о нём с опаской. Единственное, что вызывало у неё лёгкое раздражение, — это имя Савиньяк. Оно тянуло за собой слишком длинную тень. Дом, в котором слишком много сильных мужчин и слишком мало места для манёвра. Валентина знала такие семьи, она сама была из подобной. Решение созревало медленно, но неотвратимо. Валентина уже прикидывала, какие назначения можно будет для него выпросить, кому написать, как заговорить между танцами и после ужина. Она мысленно расставляла фигуры, не сомневаясь, что партия будет сыграна аккуратно. И всё же где-то на краю сознания оставалось смутное чувство — не тревоги, нет, скорее недосказанности. Будто она видела лишь часть доски, а остальное скрывал туман. О существовании Арьи Савиньяк она, разумеется, знала. Обожаемая лань Сэ была редкой гостей Олларии. Но в её расчётах эта фигура пока не занимала места. Женщины редко влияли на расстановку сил напрямую, по крайней мере, так считали те, кто привык смотреть на мир поверхностно. И это Валентине на руку. По своему, весьма скромному мнению, Валентина была умнее большинства. Но даже она ещё не понимала, что, выбирая Арно, она неизбежно вступает в игру, где правила давно написаны не ею. Графиня Арлетта отнеслась к рассуждениям о браке резко и без всяких колебаний — она была совершенно против того, чтобы третий сын женился раньше, чем уже вступивший в права граф Лионель. В её понимании порядок в семье был не пустой формальностью, а основой репутации дома. Нарушить его — значило дать повод для пересудов, сомнений и, что хуже всего, для скрытого презрения. Валентина поначалу даже не задумалась о том, насколько это выглядело бы неприлично: если бы у третьего сына, ещё полгода назад, бастарда, появился наследник раньше, чем у старшего. Для неё брак был инструментом, не более. Но Арлетта видела дальше, то, что могло пошатнуть легитимность её сыновей. Возражения графини были высказаны спокойно, так, что спор оказался бы пошлостью. И ко всему прочему, эр Арно не сказать, что ухаживал за Валентиной. И ей пришлось отказаться от всего, что она уже успела продумать, — от писем, от намёков, от мысленно выстроенной партии. И именно тогда отец, наблюдавший за разговором молча, словно между делом, позволил себе намёк. Привычными полутонами он, переводя темы, вышел к своей мысли: что Лионель, как действующий граф, нуждается в супруге не меньше, чем дом — в устойчивом будущем. Что союз с ним сделал бы Валентину графиней одного из богатейших и уважаемых домов королевства. И породнил два давно отдалившихся дома. И что подобное положение дало бы и Савиньякам куда больше возможностей, чем брак с третьим сыном, пусть даже из того же рода. Мысль была неожиданной. И потому опасной. Лионель Савиньяк обладал именно тем, что Валентина всегда ценила выше прочего: весом, признанным положением и безупречной репутацией. Он имел и военные, и канцелярские заслуги — как глава королевской стражи он находился при самом центре власти, но при этом не запятнал себя ни интригами, ни скандалами. В светском мире его знали как человека подчёркнуто благородного, почти старомодного в своей сдержанности, того, кто последовательно избегал всего, что могло бы повредить чести и доблести его дома. И именно это вызывало у Валентины сомнение. С таким мужем нельзя было бы управлять так же легко, как с Арно. Лионель не был ни слабым, ни неуверенным, ни нуждающимся в чьей-то опоре. Напротив — он сам был опорой, и слишком многие привыкли на неё полагаться. Брак с ним означал бы не руководство, а партнёрство, а тем падче, подчинение. Впервые за долгое время перед ней встал выбор, в котором расчёт и власть не совпадали идеально. Однако в памяти Валентины уже существовал прецедент, который не позволял ей окончательно отмахнуться от этой мысли. Она видела пример мужчины, обладающего почти безграничной властью, но при этом — добровольно и осознанно считающегося с волей своей жены. Рокэ Алва. В свете говорили об этом вполголоса, осторожно, словно касаясь запретной темы, но отрицать было невозможно: герцог Алва уважал и почитал Ришель. Чем тише были они — тем сильнее это бросалось в глаза. В каждом важном выборе, в каждом публичном шаге ощущалось её присутствие — тихое, но весомое, как вторая рука на штурвале. Валентина наблюдала за этим внимательно. Она понимала: дело было не в мягкости Рокэ и не в его слабости — слабым он не был никогда. Её брат был в восторге от герцогской четы и в бытность адьютатном часто присылал Валентине книги от герцогини. Всё решала позиция Ришель. С момента брака она ни разу не показала слабину. Если герцогиня Алва смогла — значит, это возможно. Мысль была холодной и предельно практичной. Если бы Валентина, войдя в дом Савиньяк, достаточно быстро подарила семье пару сыновей, её положение стало бы незыблемым. Наследники — это язык, который понимают даже самые непреклонные мужчины. Мать сыновей не отодвигают на второй план, с ней не считаются «по желанию». Да, она всё ещё не была бы ровней Эреа Арлетте, но и графиня не жила в столице круглый год. В таком положении Лионелю пришлось бы принимать её выше, чем данность. Она не стремилась бы подчинить его волю — Валентина была достаточно умна, чтобы понимать: прямое давление вызовет лишь сопротивление. Ей нужно было иное — устойчивость, из которой рождается влияние. Она не строила иллюзий насчёт любви, даже когда впервые от мысли о своём будущем титуле и муже сердце неровно заходилось. Зато уважение, подкреплённое долгом, наследием и общими интересами, куда надёжнее. Именно так, как это было у Алва. И если Лионель Савиньяк — человек чести и долга, каким его считали, — то он не смог бы игнорировать женщину, ставшую матерью его сыновей и опорой его дома. Эта мысль больше не казалась Валентине дерзкой. И приятной. С таким мужем нельзя было бы управлять так же легко, как с Арно. Лионель не был ни слабым, ни неуверенным, ни нуждающимся в чьей-то опоре. Напротив — он сам был опорой. Брак с ним означал бы не руководство, а партнёрство. Или подчинение. И впервые за долгое время перед ней встал выбор, в котором расчёт и власть не совпадали идеально. Даже «смерть» брата она продумала более чем аккуратно, а брак был и того опаснее.

***

Графиня Савиньяк, Валентина, на протяжении многих лет оставалась одной из наиболее противоречивых фигур своего времени. Современники отмечали в ней сочетание холодного расчёта, политической дальновидности и редкой для женщины её положения самостоятельности суждений. Её брак с графом Савиньяк изначально рассматривался как союз, выгодный обеим сторонам: дом Савиньяк укреплял свои позиции при дворе, а сама Валентина получала влияние, которого добивались единицы женщин её круга. Особое место в биографии графини занимает предпринятая ею попытка расторгнуть брак с графом Савиньяк. Для своего времени это было событием почти беспрецедентным. Разводы среди аристократии происходили крайне редко и требовали не только серьёзных оснований, но и значительной политической поддержки. Попытка графини Савиньяк тем более вызвала бурные споры, поскольку её мотивы так и не были окончательно разъяснены. Часть современников утверждала, что решение графини было продиктовано исключительно личными причинами. Другие полагали, что за этим шагом стоял более сложный расчёт, связанный с расстановкой сил между ведущими дворянскими домами. Однако, чаще всё же попытку развода списывают на узурпацию трона Альдо Раканом, что сходится по датам. Как и Герцогиня Алва, Графиня вероятно лишь решила отгородить детей от имени отца, так как выбраться из столицы им было невозможно. Как бы то ни было, сам факт подобной попытки закрепил за Валентиной репутацию женщины, готовой идти против устоявшихся правил, если того требовали обстоятельства. Для одних это стало доказательством её независимости и силы характера, для других — свидетельством чрезмерного честолюбия. Со временем споры вокруг личности графини Савиньяк не утихли. Её поступки продолжали трактоваться по-разному, и потому в исторической традиции она так и осталась фигурой, чьи мотивы и намерения до конца не поддаются однозначной оценке.