На кухне

      Утро началось не с будильника, а с липкого, холодного предчувствия. Я открыла глаза и не сразу поняла, почему на мне джинсы, а в кулаке зажата палочка. Потом взгляд уперся в знакомые обои с бледными цветами в моей комнате, и реальность обрушилась на меня: я дома. Но этот дом мертв. А внизу, в гостиной моих родителей, спит, или ждет ,Тёмный Лорд.       Внизу что-то звякнуло. Звук был резким, раздражающим, как скрежет ножа по стеклу.       Я скатилась с кровати, едва не запутавшись в ногах, и бросилась к лестнице. Сердце колотилось в самом горле. В голове билась одна мысль: только бы он ничего не разрушил. Только бы не сжег это место просто из прихоти.       Замерев в дверном проеме кухни, я почувствовала, как перехватило дыхание. Том Риддл сидел за нашим обеденным столом. Солнечный свет падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной, а черты — еще более острыми и совершенными. Он выглядел как ожившая статуя, если бы статуи умели источать такую концентрированную ненависть к окружающему миру. В его длинных пальцах была зажата мамина любимая чашка с тонкой золотой каемкой.       — Какого соплохвоста ты делаешь?! — гневно спросила я.       Он медленно, с достоинством хищника, повернул голову. Его глаза, густо-синие, без единого проблеска тепла, впились в меня.       — Твое гостеприимство оставляет желать лучшего, Грейнджер, — произнес он, и от этого бархатного голоса у меня по спине пробежал мороз. — В этом доме нет ни капли приличного чая, а твои защитные заклинания на дверях... — он сделал паузу, и уголок его губ дрогнул в издевательской усмешке. — Они очаровательны в своей наивности.       — Они рассчитаны на обычных людей, а не на тех, кто привык вышибать двери «Авадой»! — отрезала я, делая шаг в кухню. — Как ты?       — Лучше, чем хотелось бы моим врагам. — усмехнулся мужчина. Он плавно поднялся. Я заметила, как он на мгновение оперся о стол, когда колено чуть дрогнуло, но он тут же выпрямился, стараясь скрыть слабость. Он подошел ближе. Слишком близко. Я чувствовала запах озона и чего-то древнего, землистого.       — Ты всю ночь фонила своими воспоминаниями, Гермиона, — сказал он, выплевывая мое имя так, словно это было ругательство. — Весь дом пропитан твоей тоской. Это отвратительно. Глупая, бесполезная слабость, которую ты бережешь, как сокровище.       — Это называется привязанность. Но я не жду, что ты поймешь. Тебе это чувство незнакомо, ты его выжег вместе со своей гнилой душой. — прошипела я, еле сдерживаясь, чтобы не ударить кулаком по его физиономии. Он наклонился ко мне. Я видела свое отражение в его расширенных зрачках.       — Твоя «привязанность» не помогла твоим родителям, не так ли? — издевательски спросил он. Это был удар под дых. Я задохнулась от ярости и боли и не смогла сдержать себя. На кухне раздался громкий звук пощёчины. Звук удара показался оглушительным в стерильной тишине кухни. Моя ладонь горела, пальцы покалывало от остаточного электричества — то ли моего гнева, то ли его магии. Лицо Лорда дернулось в сторону. Секунду он стоял неподвижно. Я видела, как на его мертвенно-бледной щеке медленно расплывается красное пятно. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой. Что я наделала? Я только что ударила человека, который убивал за косой взгляд. Он медленно, пугающе медленно повернул голову обратно. В его глазах больше не было издевки. Там была бездна. Чистая, концентрированная ярость, от которой воздух вокруг начал вибрировать, а посуда в шкафах мелко задрожала.       — Ты... — прошептал он, и этот шепот не сулил ничего хорошего. Его рука молниеносно взметнулась вверх, перехватывая мое запястье. Пальцы сомкнулись на коже как стальные кандалы. Я вскрикнула — не столько от боли, сколько от того, насколько ледяной была его хватка. Он рывком притянул меня к себе, заставляя встать на цыпочки.       — Ты посмела коснуться меня своей грязной рукой? — его голос вибрировал от сдерживаемой мощи. — Ты думаешь, раз я позволил тебе тащить себя на плече, ты стала мне равной?       — Отпусти! — я попыталась вырваться, но он только сильнее сжал пальцы. Казалось, кости вот-вот хрустнут. — Ты заслужил это! Ты не имеешь права говорить о моих родителях!       — Я имею право на всё, чего пожелаю, — прошипел он мне в самые губы. — Я мог бы стереть тебя из реальности прямо сейчас. Мог бы заставить тебя умолять о смерти на этом самом кухонном полу.       — Так чего же ты ждешь?! — выкрикнула я, и слезы, которые я так долго сдерживала, всё-таки брызнули из глаз. — Давай! Убей меня! Всё равно в этом мире у меня ничего не осталось! Ты всё отобрал! ВСЁ! Это всё из-за тебя!       Он замер. Его взгляд скользнул по моему лицу, по мокрым дорожкам слез, по дрожащим губам. Гнев в его глазах столкнулся с чем-то другим — расчетливым, ледяным любопытством. Он смотрел на меня так, будто я была странным насекомым, которое решило атаковать подошву сапога. Прошло несколько бесконечно долгих секунд. Воздух дрожал между нами, натянутый, как струна перед разрывом. Потом он медленно разжал пальцы. Моя рука бессильно упала вниз, запястье пульсировало болью. Я отшатнулась на полшага, прижимая руку к груди, будто это могло унять боль. Кожа под пальцами горела и одновременно немела, словно он оставил на мне не просто синяк, а клеймо. Я не подняла взгляд — боялась увидеть в его глазах решение, окончательное и бесповоротное.       — Ты ошибаешься, — произнёс он наконец. Голос был ровным, почти холодно-вежливым. — Ты ещё не потеряла всё. Ты жива. Это роскошь в наше время. А значит, у тебя всё ещё есть выбор. Страдать. Или учиться.       Я подняла голову. Во рту было солоно, дыхание рвалось, но взгляд я удержала. Не позволю ему видеть страх. Боль — да. Ненависть — сколько угодно. Но не страх.       — Учиться чему? — хрипло спросила я. — Как быть монстром?       Он слегка наклонил голову, изучая меня так, будто вопрос был по-настоящему интересным.       — Нет, — ответил он. — Как выживать рядом с ними. — Он отвернулся, прошёлся по кухне, скользя пальцами по спинке стула — папиного стула. Я сжала зубы, чтобы не закричать. Каждое его движение здесь было осквернением.       — Этот дом, — продолжил он, не оборачиваясь, — полон якорей. Воспоминаний. Запахов. Слабых мест. Ты думаешь, они держат тебя на плаву. На самом деле — тянут ко дну.       — Забавно слышать подобные вещи от тебя, ТОМ. — прорычала я. Лорд резко обернулся. В синих глазах вспыхнул красный огонёк.       — Не смей меня называть...       — Твоим именем?! Куда бы ты не прятался, как бы себя не назвал, но это ТВОЁ имя. И ты можешь сколько угодно прятаться за титулами, масками и страхом других. Но от него ты не убежишь. — я едва успела закончить предложение, как Лорд оказался рядом со мной и силой впечатал меня в стену. В глазах на миг потемнело от удара.       — Мне не нужна будет магия, чтобы убить тебя, Грязнокровка. — прохрипел он, с ненавистью смотря мне в глаза. — Я могу придушить тебя, как цыплёнка. — его рука оказалась на моей шее и сдавила её. Воздух сразу стал густым, тяжёлым. Я вцепилась в его запястье обеими руками, не столько пытаясь освободиться, сколько удержаться на ногах. Перед глазами поплыли тёмные пятна.       — Смотри на меня, — тихо приказал он.       Я заставила себя поднять взгляд. Не потому что хотела — потому что если опущу глаза, он победит окончательно.       — Вот так, — прошептал Лорд. — Упрямая. Даже сейчас. — и это было сказано так, словно ему это нравилось. Хотя, может мне так показалось из-за удара головой об стену. Давление на шее усилилось ровно на вдох — на ту крошечную паузу, когда тело уже просит воздух, а разум ещё цепляется за упрямство.       — Тебе стоило бы бояться, — произнёс он почти спокойно. — Страх — полезный навык. Он продлевает жизнь.       Перед глазами всё плыло, но я всё-таки выдавила хриплый смешок.       — А тебе стоило меньше меня осуждать за привязанность, когда сам только и делаешь, что цепляешься за старые комплексы и сентиментальность. — Это было глупо. Самоубийственно. Но отступать я уже не могла.       — Сентиментальность? — он усмехнулся, но в глазах горел красный огонь. Он еле сдерживался, чтобы меня не убить.       — Конечно, как ещё можно назвать человека, который прятал осколки своей души в памятные вещи и места? Я думаю, что ты ненавидишь во мне именно то, что сам убил в себе. Или думаешь, что убил. Но правда в том, что мы с тобой ПОХОЖИ. Только ты трусливо прячешь свои слабости за маской чудовища, а я не боюсь их показать. Ты трус, Том Риддл!       — Всё сказала? — холодно спросил он.       — Нет! Мне искренне жаль тебя. Ты посвятил свою жизнь ненависти и отрицанию своего естества, вместо того, чтобы его принять. У тебя нет ничего. НИЧЕГО. Кроме мнимой власти. Но если ты умрёшь, что останется? Твои ПСы уже один раз сбежали, когда ты исчез, и жили прекрасно, тебя не вспоминая. О, тебя возможно будет вспоминать твоя чокнутая подружка! Но если любовь безмозглой фанатички это то, к чему ты стремился, то поздравляю! Ты добился цели в жизни! Ты можешь убить сейчас меня. Но обо мне будут помнить. Мои друзья, близкие. Они будут грустить, будут плакать, приходить ко мне на могилу. Тебя же просто будут помнить, как одну из страниц в учебнике истории. Никто не будет грустить без тебя. Никому не будет плохо от того, что ты исчез. Все будут жить так, словно тебя и не было! — каждую фразу я выплевывала ему в лицо. Рука на моей шее не разжалась, но давление перестало расти. Том замер, превратившись в ледяное изваяние. Я видела, как зрачки его глаз, на мгновение вспыхнувшие алым, сузились до крошечных точек, оставляя лишь бездонную, пугающую синеву. Мои слова попали в единственную цель, которую он так тщательно охранял всю свою жизнь — его эго и его страх перед забвением.       — Ты думаешь, их память имеет значение? — голос его был едва слышным, лишенным всяких эмоций. — Память смертных — это плесень на камнях истории. Она исчезает через поколение. А я... я стану самой историей.       Он медленно ослабил хватку. Воздух хлынул в мои легкие, заставляя меня согнуться и закашляться, хватаясь за горло. Ноги подогнулись, и я медленно сползла по стене на пол. Том сделал шаг назад, возвышаясь надо мной, как монолит.       — Ты так отчаянно цепляешься за свою моральную победу, Грейнджер, — он усмехнулся, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с глубочайшим презрением. — Но посмотри на себя. Ты сидишь на полу в доме своих мертвых надежд, избитая, дрожащая, и единственное твое оружие — это слова. Ты говоришь, что я трус?       Он резко наклонился к самому моему лицу, так что я снова почувствовала холод, исходящий от его кожи.       — Тогда докажи свою храбрость. Если ты так уверена в силе своей «привязанности» и памяти... почему ты всё ещё здесь? Почему ты спасла меня на берегу, вместо того чтобы оставить гнить? Твоя хваленая мораль заставила тебя спасти чудовище, которое разрушило твою жизнь. Это не храбрость, Гермиона. Это патология. И ты больна!       — Болен ты, раз не понимаешь очевидных вещей. — прохрипела я.       — Просвети. — Лорд вскинул чёрную бровь. — Почему ты спасла меня, когда я испортил тебе жизнь?       — Ты выгоден Ордену.       — Враньё. Ты спасла меня не поэтому. И это я ещё трус, Гермиона? — ухмылка исказила его красивое лицо. Я знала, что потом пожалею о своих словах, но раз он так требует правду... пусть подавиться ей!       — Я спасла тебя, потому что... потому что мне показалось, что в тебе есть ещё что-то человеческое.       — Жалость, значит? — рассмеялся он.       — Нет. Надежда. Что ты не мёртв окончательно. — смех его оборвался так резко, словно кто-то нажал на невидимый выключатель.       — Ты идиотка. Зря я думал, что ты умна и тратил на тебя столько времени. — Лорд поднялся и отошёл от на меня ещё на несколько шагов. — И ещё... В следующий раз бей сильнее. — сказал он, указывая на свою щеку. — Иначе не стоит начинать. — он резко развернулся и поковылял прочь из кухни.