Спасёмся

За двадцать три года своей жизни Пэнси повидала немало, даже если судить по меркам самых матерых, прожженных и премудрых. Например, мало кто из Пожирателей знал о привычке Антонина делать интимную прическу посредством опасной бритвы, а Паркинсон знала, потому что однажды в процессе его укусила оса и пришлось собственноручно накладывать заживляющее на его мошонку. Еще Пэнс легко поставила бы стопку галлеонов и бутыль выдержанного огневиски на то, что не каждый целитель в Мунго был так хорошо ознакомлен с внутренним миром человека, как она. Целебные зелья и взмахи палочкой явно пасовали против заталкивания кишок обратно в брюшную полость пациента посредством коленки, пока над головой свистят лучи заклинаний, а вокруг орут раненые. Рвотный рефлекс Паркинсон послал ее далеко и надолго еще в первые месяцы службы Темному лорду, а руки могли трястись разве что от холода, но никак не от ужаса, вызванного окровавленным сломом кости, торчащей из чьего-то бедра, или кожаной лапшой, в которую превращалось чье-то лицо после тройного Жнеца, или глубокой багровой бороздой на месте вырванного позвоночника. Короче говоря, Пэнси на своем веку повидала некоторое дерьмо и неплохо разбиралась в его сортах, но тварь, поглотившая Лукрецию Хьюз, была каким-то совершенно новым, доселе невиданным сортом. — Я же говорил! — Теодор резво вскочил с пола, куда они с Паркинсон грохнулись несколько секунд назад, и торжествующе ткнул в тварь пальцем. — На мне проклятие! Прозвучало как «ура, мне подарили новую метлу на Рождество». — Ты дурак? — поднявшись следом, с искренней обеспокоенностью поинтересовалась Пэнси. Проклятий она тоже успела повидать немало и самых разных, от безобидных, вроде крокодильей чешуи на жопе, до весьма фатальных, сулящих скорую смерть, но еще ни один проклятый на ее памяти не радовался своей участи. — Я черный вдовец! — возликовал Нотт и на сей раз ткнул пальцем в Малфоя и Грейнджер. — Съели? Прозвучало несколько издевательски в контексте судьбы, постигшей Лукрецию. — Ты погоди, — осадил его Драко, — еще ничего не доказано. — Издеваешься?! — мигом взвился Тео. — Какие еще, блядь, доказательства тебе нужны?! Ответить Драко не успел, потому что тварь вдруг мелко затряслась, а затем с чавкающим звуком исторгла из себя нечто влажное, слипшееся и оранжевое. Оно шмякнулось аккурат под ноги Нотта, и Пэнс опознала в этой неаппетитной куче то, что некогда являлось рыжей копной Лукреции. Ну привет, рвотный рефлекс. Давненько тебя не было. Паркинсон натужно сглотнула подступивший к горлу комок и представила себе лимон, кислый-прекислый, исходящий желтоватым соком. Обычно это помогало, помогло и на сей раз — тошнота отступила. — Пиздец, — сухо констатировал Малфой, разглядывая блевотину твари. — Волосы, — не согласился Теодор. — Кошмар… — побледневшими губами промолвила Грейнджер, согнулась пополам, и ее тут же вывернуло наизнанку. А Драко поспешил придержать ей волосы. Джентльмен херов. Интересно, проявил бы он аналогичную заботу, если бы это Пэнси выплевывала свой завтрак ему под ноги? Едва ли. У нее же каре. А у него отдельный угол в извращенно-больном любовном треугольнике. Поджав губы, она отвернулась от этой тошнотворной во всех смыслах сцены и совершенно случайно встретилась взглядом с Лонгботтомом. Его болотные глазки поблескивали сквозь щель в утыканной щепками ширме, и Пэнси невольно задалась вопросом, в курсе ли он, что его дорогая подруга раздвигает ноги сразу перед двумя Пожирателями смерти. Если до сего момента и был не в курсе, то сейчас-то должен о чем-то догадаться. По их разговорам, взглядам и несвойственной Малфою заботливости, с точки зрения Паркинсон, куда более красноречивой, нежели групповушка, которую ей не посчастливилось застукать. Чтобы трахнуть девицу, Драко не понадобилось бы ничего, кроме стоящего члена. Чтобы заботливо гладить девицу по спине, пока она выблевывает содержимое своего желудка, ему понадобилось бы… Ебнуться, наверное. Слово «влюбиться» отказывалось звучать даже в мыслях. — Какой план? — Грейнджер выпрямилась, деловито утерла губы рукой и почему-то посмотрела на Пэнси. — Ну, у меня, судя по всему, нарисовался внеплановый перерыв, — фыркнула она, — ибо мою пациентку сожрали. Так что я собираюсь прогуляться до столовой и выпить чаю. А тебе рекомендую прополоскать рот. Грейнджер уронила равнодушный взгляд на лужу блевотины на полу, а затем достала палочку и быстро все устранила. — Всем стоять, я на минутку, — распорядилась она и пошагала в сторону неприметной двери с эмблемой писающего мальчика. Это вот серьезно сейчас? Тут человека слопали, а гриффиндорская принцесса и впрямь отправилась полоскать зубки? Как-то у нее туго с распознаванием сарказма. И где оголтелое желание бороться со злом? Вышло вместе с рвотой? Упомянутое зло на остатках койки, кстати, сидело неподвижно, хотя Паркинсон вообще не была уверена, что глагол «сидеть» в данной ситуации уместен. У твари не было ни ног, ни задницы, ни других идентифицируемых частей тела. Правда, приглядевшись, Пэнси обнаружила примерно по центру студенистой туши пару маленьких злобных глазок. Глазки таращились на Нотта. — Чего это оно? — Тот тоже заметил внимание к своей персоне и с любопытством склонил набок кудрявую голову. — Понятия не имею, — пожал плечами Драко. — Присматривает десерт? — Я невкусный. — Вкусовые качества Луки тоже вызывают сомнения, однако ему это не помешало. — Надо вызвать из Министерства специалистов по магическим существам. — Грейнджер показалась из санузла с посвежевшим лицом и командными нотками в голосе. — И пока они не прибудут, следить, чтобы сюда никто не совался. Сейчас все выходим из палаты, аккуратно, без резких движений. Запечатываем вход… Договорить она не смогла, потому что глазастый студень вдруг шевельнулся и угрожающе заурчал. — Кажется, этой штуке не нравится твое предложение. — Теодор задумчиво склонил голову на другой бок. — Мне не интересно ее мнение, — жестко отчеканила Грейнджер. Похоже, гриффиндорская принцесса и впрямь вознамерилась хорошенько покомандовать. И несмотря на разумность и логичность озвученного порядка действий, все нутро Паркинсон активно воспротивилось. Захотелось поступить с точностью до наоборот: никого не вызывать, никуда не выходить и потыкать тварь палочкой, чтобы посмотреть, что будет. Нотт, кстати, наверняка так бы и поступил, но у Грейнджер, по-видимому, вагина была с виброрежимом или выделяла Амортенцию вместо смазки, потому что этот главный бунтарь всея пожирательского сообщества, эта своенравная заноза в жопе Темного лорда и надоедливый перезрелый прыщ на яйцах Долохова покорно склонил кудрявую головушку и бочком двинулся к выходу. Драко, чуть помедлив, последовал за ним. Ну охуеть! Очевидно, Грейнджер и у этого выдернула хребет, а взамен вставила каблук в задницу. Теперь захотелось зарычать и топнуть ногой. И надавать отрезвляющих пощечин парням. Наблюдать, как они волочатся за юбкой, было невыносимо. Ей-Салазар, даже Волдеморт не видел от них такой покорности. Метка, легилименция и Круциатус проигрывали в эффективности, и чему? Возможности присовывать заучке раз через раз, потому что их двое, а она одна? Немыслимо. — Пэнси? — Грейнджер испытующе уставилась на нее и приглашающе повела рукой в сторону выхода. Хуенси, захотелось сказать в ответ, но Паркинсон чудом сдержалась. Чудо, кстати, так и пялилось на нее сквозь ширму повлажневшими болотно-зелеными глазами. Теодор, верно, забил хер или просто забыл. Или, что более вероятно, был не прочь оставить Лонгботтома на съедение твари. — Вали уже, — достав палочку, вздохнула Пэнс. — Я сейчас… И она начала по дуге обходить койку Лукреции. Грейнджер, кивнув, начала отступать к выходу, где нетерпеливо топтался ожидающий ее Малфой. А тварь, громко захлюпав, начала расти в размерах. Дальше все произошло очень быстро, буквально за несколько секунд, хотя Паркинсон показалось, что эти секунды растянулись смолой. Словно в замедлении она увидела, как желейная туша подобралась, вытянулась почти до потолка и плюнула в Грейнджер полупрозрачным черным сгустком, в сердцевине которого блеснуло золото. Шмяк! Сгусток влепился в правое грейнджеровское плечо, стек ниже, обволок предплечье, зашипел. Вытаращив глаза, Паркинсон смотрела, как черная слизь растворяет одежду, кожу, как лицо Грейнджер искажается гримасой боли, а затем она левой рукой касается оголившихся мышц там, где вплавился в мясо маленький золотистый ободок. И как подкошенная валится на пол. — Герм! — Малфой кинулся к ней, остаток пути проехал по линолеуму на коленях, схватил, прижал к груди. Тварь протестующе забурлила и стекла с койки на пол. Вспышка — с палочки Драко сорвалось заклинание, но, угодив в бурлящую тушу, просто утонуло в ней, не нанеся никакого вреда. Тварь даже как-то сыто причмокнула и продолжила неумолимо надвигаться. Еще пара лучей, прилетевших со стороны выхода, увязла в ней — это почуявший неладное Нотт вернулся в палату. Рявкнул на Малфоя: — Забери ее! Агрессивный студень словно воспринял сказанное на свой счет и выстрелил тонким склизким щупальцем. Оно вот-вот должно было коснуться головы Грейнджер, но коснулось лишь пустоты: в самый последний момент Драко обернулся знакомым черным дымом и исчез из палаты вместе с ней. Кажется, твари это не понравилось. Она злобно задрожала и принялась раздуваться, как пузырь жевательной резинки. — Пэнс! — Теодор швырнул еще одно заклинание, с тем же успехом. — Сюда! Скорее! Паркинсон подчинилась было. Сделала несколько торопливых шагов, держась поближе к стене и подальше от твари, но замешкалась, зацепив локтем ширму, за которой неподвижным изваянием застыл Лонгботтом. Вот казалось бы, какая, на хер, разница? Какое ей дело до этого валенка? Она даже не знает, что такое «валенок». Какое-то русское словечко, которым Долохов окрестил этого недотепу, когда выдавал Пэнси задание на его поимку. Если бы тогда она справилась, смогла бы заманить его на заклание во славу Темного лорда, недотепа не стоял бы сейчас здесь. Но ей не удалось, причем именно по причине его тотальной недотепистости! Это каким непроходимым идиотом надо быть, чтобы пропустить мимо ушей все намеки, и каким надо быть везунчиком, чтобы твой же идиотизм в конце концов спас тебе жизнь. Пожалуй, по везучести он мог поспорить даже с Поттером. Или и вовсе его переплюнуть, ведь Мальчик, Который Выжил, давно кормил червей, а Лонгботтом пережил и войну, и все, что за ней последовало. И тварь эту, похоже, переживет. По той только причине, что Паркинсон совершенно невыносимо тошно от его глазенок с грустной поволокой. — Пэнс, блядь! — гаркнул Нотт. — Шевели задницей! Аппарируй! Оказывается, той секунды, которую она легкомысленно посвятила рефлексии и сомнениям, хватило твари, чтобы разрастись еще и перегородить палату от стенки до стенки. А также ощетиниться новыми щупальцами, десятками новых щупалец! Рефлексировать и сомневаться и дальше стало откровенно опасно, поэтому Пэнси взмахнула палочкой: — Фините Инкантатем! Палочка вылетела у нее из руки. Это был какой-то странный эффект, такого от Финиты она не ожидала. Но вроде бы ее заклинание подействовало, потому что Лонгботтом отмер. И грустная поволока из его глаз тут же пропала. Сжав губы в суровую утиную жопку, он толкнул Пэнси в грудь, прижал ее к стене своей длинной ручищей, аж дыхание вышибло. — Ты охренел? — вцепившись в его пальцы и силясь разжать их, просипела Паркинсон. Впрочем, вопрос отпал сам собой, когда пространство в том месте, где она стояла мгновение назад, рассекло щупальце. Пэнси сама охренела, заметив, что оно сжимает ее палочку. — За мной! — Лонгботтом скомкал медицинский халат у нее на груди и рванул так, что верхняя пуговица брызнула в сторону, звонко щелкнула по окну. — Быстрее! Возмутиться Паркинсон не успела, он поволок ее через палату, и она даже ноги толком не успевала переставлять, потеряла по дороге туфлю, зацепилась чулком за щепку, торчащую из ширмы, и сердито зашипела, когда он резко распахнул дверь с писающим мальчиком, едва не заехав ей по носу. — Что ты… — Заходи. — Вопреки своим словам, Лонгботтом сам зашвырнул ее в тесную комнатушку, никак не рассчитанную на двоих посетителей, и шагнул следом. — Потеснись-ка. Крепкая мужская грудь тараном продвинула Пэнси вглубь, в поясницу уперся прохладный край раковины, хлопнула дверь. — Салазар, что ты наделал? — пропыхтела Паркинсон, неловко поерзав между раковиной и аврорской грудью, судорожно решая, к чему ей хочется прижиматься больше. Или, наоборот, меньше? — Спрятал нас. — Идиот! — чуть не плача, простонала Пэнс и заехала кулаком ему в плечо — бум! — Не спрятал, а запер в ловушке! В тупике! Теперь эта тварь нас точно сожрет! — и она ударила еще раз, хотя результата особого не было, только кулак заныл, а этот валенок и не шелохнулся, не поморщился даже хотя бы из уважения к ее стараниям. — Не сожрет, — не очень уверенно буркнул он. — Я запер дверь. — Толку-то! Дверь в палату эта туша разнесла в щепки! — Ну… — Лонгботтом озадаченно поскреб затылок. — Будем надеяться, что она сюда не сунется. Слыхали? Он будет надеяться. Вот ведь придурок малахольный. Волок Пэнси сюда так решительно, она аж сама почти понадеялась, что у него есть план. Нормальный! Действенный! Не сводящийся лишь к тому, чтобы таиться в сортире и уповать, что мерзкое желе просто забудет про них и уползет по своим желейным делам. — Пиздец, — упавшим голосом заключила она. — Меня слопает гигантская черная сопля… Надо было сдохнуть еще в битве за Хогвартс. Или в какой-нибудь из многочисленных аврорско-пожирательских стычек. Слава, почет, сухое упоминание из уст Темного лорда на очередном собрании. Могила, в конце концов, которую смогли бы навещать Малфой и Нотт. Ага, если бы вспомнили вообще. У них ведь теперь эта гриффиндорская юбка. — Можно попробовать аппарировать отсюда, — смущенно потупившись, предложил Лонгботтом. — Дохлый номер, — вздохнула Паркинсон. — Слишком тесно для двоих. — Она обхватила ладонями фаянсовые края, подтянулась и уселась на раковину. Оказалась почти лицом к лицу с недотепой. — Тогда давай ты. — Он протянул свою палочку рукоятью вперед. — Рыцарство свое в жопу засунь, — от души посоветовала Пэнс и задрала левую ногу. Кое-как стащила порванный чулок и бросила на пол. — Это не рыцарство. — Лонгботтом смутился сильнее и жарко выдохнул ей в лоб. — Меня бы уже не было, если бы ты не отменила парализацию, так что это… должок. — Херок, — Паркинсон поковырялась в кармане халата, вытянула оттуда конфискованный у Нотта гольф. — Помоги лучше, — и ткнула босой ступней в твердокаменный аврорский живот. Лонгботтом уронил взгляд на ее лодыжку, замешкался, тяжело сглотнул. Поднял глаза выше и на сей раз залип на краешек кружевного лифчика, который выглядывал из декольте лишившегося пуговицы халата. — Ну и? — Пэнс поджала пальцы ноги, намереваясь прихватить ткань черной водолазки, но хрен там: водолазка облегала аврорский пресс плотно, как вторая кожа, никаких складок, только жесткий рельеф под подушечками. — Там щепки и слизь на полу. Не хочу ходить босиком. Если мне вообще еще светит ходить… Кажется, теперь Лонгботтом понял, что от него требуется. Он забрал гольф и принялся скатывать его гармошкой. Попутно отметил: — Снаружи тихо. Паркинсон, прислушавшись, признала его правоту: из-за двери сортира не доносилось ни звука. Возможно, идея спрятаться здесь не была такой уж идиотской. Возможно, им удастся отсидеться и выбраться из этого дерьма живыми. — Нужно еще подождать, — решила она. — Ага. — Лонгботтом натянул гольф на ее ступню и бережно раскатал ткань по голени, легонько касаясь кожи костяшками пальцев, отчего вверх по бедру будто заструилась теплая молния, задела по касательной, разветвилась, проводя свое тепло под полу халата, трескуче электризуя скользкий шелк нижнего белья. Что за хрень, как-то отстраненно подумала Пэнси. Что за реакция, откуда такой эффект? И тут же ответила самой себе — от недотраха. У нее давно никого не было, что бы она там ни напела Теодору, а сейчас перед ней стоит мужик — косой ярд в плечах, темная щетина на волевом подбородке и пальцы, которыми, судя по виду, можно гнуть галлеоны. — Слышишь? — шепнул не подозревающий о ее мыслях Лонгботтом, поправляя резинку гольфа. — Что-то… Что за звук? Паркинсон снова напрягла слух и действительно уловила нечто… непонятное. Больше всего это было похоже на низкое, вибрирующее пение — о-о-о-о — монотонное и тягучее, будто поющему вовсе не требовалось хоть изредка переводить дыхание. — Не знаю, — шепнула она в ответ и замерла отчего-то, как мышь в тени орла. И подумала о том, что неплохо было бы попросить этого недотепу засунуть в нее свои пальцы, такие сильные, с загрубевшими костяшками и порослью темных волосков на первых фалангах. — Мне кажется, это она. Тварь. — Лонгботтом не спешил убирать руку с голени Паркинсон, так и стоял, запустив кончики пальцев под резинку гольфа, словно размышлял, не стянуть ли его обратно, хотя бананы на синем фоне неожиданно хорошо сочетались с лимонно-желтым халатом целителя, так что если уж снимать гольф, то и халат тоже снимать, а если снимать халат, то пусть Лонгботтом тоже что-нибудь снимет. Справедливости ради. Для равновесия и мира во всем мире. Утвердившись в этой мысли, которая почему-то совсем не казалась глупой, а казалась правильной и логичной, Пэнс потянулась и подцепила ногтями край аврорской водолазки. Потянула вверх, одновременно склонив голову набок, рассматривая, попутно вынимая из глубин разума детское воспоминание о том, как выглядит Барселона сверху. Красиво. Не похоже на беспорядочный, хаотичный Лондон. Выпуклые квадраты городских кварталов, как дольки шоколадной плитки. Прямые мышцы пресса, как выпуклые квадраты городских кварталов. Симметричные, обтянутые сливочной кожей — хочется коснуться рукой, попробовать на вкус. Пока Пэнс созерцала этот четкий во всех смыслах слова рельеф, таинственное пение за пределами туалета усилилось, будто просочилось под дверь, будто обвило ее запястье невидимым щупальцем и заставило плашмя вжать ладонь в живот Лонгботтома. Он ведь прав, подумала Пэнси, это тварь там, за дверью. Она поет, может, даже танцует, мелко дрожит своей студенистой тушей, и хочется закатать водолазку выше. Посмотреть, на что похожа аврорская грудь. Неуместное желание, но такое навязчивое и при этом все ее, без остатка, этого она не может отрицать. Нелепый мальчишка, валенок и недотыкомка — еще одно любимое словечко Долохова, — словно рожденный для того, чтобы стать предметом насмешек всех слизеринцев, неловкий, невзрачный, молчаливый, вечно получавший магические тумаки и язвительные словечки, вырос в высокого, статного мужика, способного шириной плеч поспорить с Малфоем. И руки чесались ощупать эти плечи. И рот сам собой наполнялся слюной при виде еле заметной капельки томатного соуса, застывшего в уголке губ. — Невилл… — бормотнула Пэнси, требовательно царапнув ногтями его живот, зацепив средним неглубокую выемку пупка. Впервые озвучив его имя. Его так зовут друзья, Грейнджер зовет Невом, а бабушка наверняка кличет как-нибудь по-идиотски, как позволено только бабушкам, например, Вилли, и покупает ему, здоровенному лбу, подштанники. — Что? — тихо шепнул в ответ Лонгботтом, разглядывая руку Паркинсон со спрятанной под водолазкой кистью. — Иди сюда. — Второй рукой Паркинсон дотянулась до его головы. Широко расставив пальцы, обхватила затылок. — Тебе же тоже хочется. — Да, — ответил он, хотя это был не вопрос, вообще-то, а утверждение. Уверенность. Непререкаемая истина. Тварь за дверью монотонно пела, и Пэнс знала, что это пение действует на него точно так же, как действует на нее: выворачивает наизнанку мозг, вынимает наружу мысли и образы, и от них стремительно слабеет в животе какой-то узел, о существовании которого нельзя даже догадаться, пока он завязан. У них в распоряжении было всего минут пятнадцать, об этом Пэнси узнала позже, когда министерские спецы по проклятиям выволакивали ее из туалета, ошалевшую и разомлевшую от оргазма, под белы рученьки. Коллега колдомедик заботливо шлепал по щекам и пихал под нос нюхательное зелье, отвратительное, бодряще-вонючее, на раз прочищающее мозги, но носоглотку все равно заливал иной запах — старомодного хвойного одеколона, пота и тушеных в томатном соусе бобов, и Пэнс глотала эту смесь, и вылизывала собственные губы, и улыбалась сыто и капельку безумно, вызывая смутную тревогу у каждого свидетеля этой улыбки. Половина палаты была покрыта черной слизью и еще более черной копотью, из рыжей шевелюры Лукреции Хьюз на полу, как свечка из омерзительного торта, торчало древко Паркинсон, целое и невредимое, но Паркинсон едва ли испытала по этому поводу радость или хотя бы облегчение. Все, что волновало ее в тот момент, — это взгляд Лонгботтома, пристальный и тоже немного взволнованный, лежавший на плечах как мягкое уютное одеяло в непогожий осенний день. Но все это было потом, пятнадцатью минутами позже, а здесь и сейчас Пэнси жадно въелась в колючий подбородок самого нелепого в мире аврора, потому что выше не смогла достать. Закинула ногу в дурацком банановом гольфе на изгиб его поясницы, напрягла бедро, притянула, вжала в себя и с чисто женским ликованием ощутила низом живота твердую выпуклость аврорской ширинки. Ну а как же. Кто бы сомневался, а Пэнс не сомневалась ни секунды. Она запустила обе ладони под водолазку, пересчитала кубики пресса — сказочная Барселона прямо под пальцами, — пробралась выше, ощупала четкую, с мягкой порослью волосков выемку между грудными мышцами и снова прихватила зубами подбородок Лонгботтома. Лонгботтом замер. Окаменел, будто снова словил парализацию от Нотта, и неуверенно промямлил: — Я это… Как его… Зелье от подагры бабушке забыл купить, мысленно продолжила Пэнси. Или должен отвести ее в лавку через дорогу от дома, чтобы ее не сбил лихой пешеход. Или подержать Люмос, пока она пришивает резинку к варежкам внука. Или найти любой другой идиотский повод, чтобы сбежать. Паркинсон даже не сомневалась, что если бабуле будет нужно, он сейчас же извернется, голыми руками разверзнет портал в кафельной стене и будет таков. Снова. Вот только Пэнси не намерена была больше его отпускать, поэтому прорычала куда-то ему в кадык: — Заткнись. — Ладно. То-то же. Хороший мальчик. Это были всего лишь пятнадцать минут, четверть рабочего перерыва, период высыхания лака на ногтях, но Паркинсон провела их с толком, использовала по-максимуму. Первая минута ушла на то, чтобы избавить себя и Лонгботтома от лишних деталей одежды. Она сделала это быстро и ловко, она умела управляться, пока горит спичка — Долохов так натаскивал подчиненных ему псов. Рванула халат на своей груди, сорвав к черту оставшиеся пуговицы, выдернула из аврорских брюк толстый кожаный ремень, вжикнула молнией на ширинке. Еще несколько секунд потратила на торопливый поцелуй, потому что таким мальчикам, как Невилл Лонгботтом, кажется, необходимо было поцеловать девочку, прежде чем засунуть в нее член. Может быть, еще спросить благословения у бабушки, но вот это уж точно на хер, пренебречь и забыть. Еще минута ушла на то, чтобы распутать завязку на подштанниках, запустить руку под мягкую фланель и основательно огладить твердый член. И придвинуться ближе, пока Лонгботтом стоит неподвижно и при этом, как маятник, раскачивается между желанием и неверием, то блаженно прикрывая веки от прикосновений Паркинсон, то ошарашенно таращась на кружево ее бюстгальтера и как бы спрашивая без слов — это все мне? Правда? Правда, и Пэнси, черт возьми, это нравилось. Еще никто не смотрел на нее так. Словно на нежданный подарок, роскошный и дорогой, доставшийся не по праву и бывший не по карману. Тебе, Лонгботтом. Бери скорее, только бабушке ничего не говори. Пэнс резко сдернула вниз дурацкие подштанники, сдвинула вбок тонкий шелк своего белья и, подавшись еще ближе, нетерпеливо насадилась на крепкий аврорский член. — Батюшки… — Болотные глаза напротив закатились под дрожащие веки, как вишенки в магловском игровом автомате. Следующие десять минут были потрачены на фрикции, на первые две, медленные и тягучие, потому что Паркинсон двигалась сама, вцепившись руками в холодные края раковины, и на последующие не поддающиеся счету десятки размашистых, глубоких, высекающих искры из глаз, потому что Лонгботтом наконец принял и осознал свалившийся на его член подарок. Пэнси закусывала губы, но все равно иногда невольно охала от особо мощных толчков, и кафельные стены гулко отражали эти охи, под задницей скрипели ржавые крепления раковины, а тварь за дверью тянула свое тантрическое о-о-о-о. Последние секунды ушли на оргазм. Пэнс выгнулась до хруста позвоночника, уперлась макушкой в стену позади себя и кончила так, что загудело в ушах, и икры, скрещенные на пояснице Лонгботтома, одну в паутинно-тонком чулке и вторую в банановом гольфе, свело короткой судорогой. И стало так неебически хорошо… Ей показалось, что она парит над истертым полом больничного сортира, и только член, все еще скользящий в ней, удерживает от того, чтобы взлететь выше и коснуться потолка. — Я… сейчас… — пропыхтел Невилл. Ритм его движений порвался, стал сбивчивым, и Пэнси опустила запрокинутую прежде голову, взглянула на место соединения их тел, на сказочную Барселону живота, покрытого тонкой испариной, а затем подняла глаза выше. Потому что ей внезапно стало любопытно, как он кончает. Едва ли это видели многие, почему-то хотелось думать, что не видел вообще никто, кроме, разве что, какой-нибудь пуффендуйки, которая впервые глотнула смесь огневиски и тыквенного сока и отдалась ему на выпускном. К сожалению, в этот интересный момент дверь сортира щелкнула, приоткрылась, и в образовавшуюся щель всунулась обеспокоенная физиономия Драко. Еще через мгновение обеспокоенность сменилась высокоградусным офигеванием, и, судя по направлению взгляда, причина этого офигевания заключалась вовсе не в том, что он застукал Паркинсон в столь пикантной ситуации. Лонгботтом тем временем двинулся еще пару раз, содрогаясь всем телом, прильнул к Пэнси, глухо простонал что-то ей в шею, и она с сожалением заключила, что вот, пропустила все самое интересное, черт бы побрал этого Малфоя. — Ты в конец охуел? — обернувшись через плечо рявкнул тот. — Определённо, — раздался в ответ голос Теодора, — но хотелось бы больше конкретики. — Его кудрявая голова тоже замаячила в проеме. — Вау! — присвистнул он. — Ты гляди, мы так торопились ее спасать, а она тут Лонгботтома трахает… — Завали. И свали, — блаженно улыбнувшись, посоветовала Паркинсон, а Невилл и вовсе промычал что-то невнятное и устало ткнулся лбом в ее плечо. Она ласково погладила его по взмокшей макушке, все еще ощущая в себе его член и теплое семя, плавно сочащееся наружу, отстраненно думая о том, что нужно сделать что-то важное… Что же? Ах да, выпить противозачаточное зелье, точно… — Мой гольф, — злобно прорычал Малфой и отвесил Нотту затрещину. — Я смирился с тем, что ты пиздишь мои носки, но это уже переходит все грани! — Эй! — Тео попытался вернуть ему затрещину, но Драко уклонился. — Она сама его у меня отобрала! — Где пострадавшие? — раздался позади них чей-то деловитый голос. — Драть меня за ногу! А это что такое на полу..? Количество народа в палате быстро росло, суета множилась, а Пэнси сидела в раковине, как в гнезде, гладила по спине своего орла в подштанниках и ловила последние мгновения случившегося с ними… Чего? Сейчас она не хотела об этом думать. Потом, все потом. Чуть позже ее выведут из туалета бравые авроры, осмотрят обеспокоенные колдомедики, еще позже вызовут совой в Министерство для дачи показаний, покажут специалисту по проклятиям, даже объяснят произошедшее в двух словах, но сейчас… Пэнс ловила мгновения. Длинные руки Лонгботтома робко обвили ее талию, а над самым ухом зазвучал смущенный шепот: — Я сегодня вечером должен отвести бабушку в Косой переулок за саженцами цапня. Да ты, блядь, издеваешься, почти сказала Пэнси, но он шумно сглотнул и еще более смущенно продолжил: — Но я подумал, что вместо этого мы могли бы… Могли бы… Ну… Паркинсон не стала дожидаться продолжения фразы, а поцеловала его хорошенько, без слов сообщая, что да. Почему нет? Они же спаслись в итоге, тварь их не сожрала. Следовательно, они очень даже могут.