III. Мой друг демон Завоевания

      Вид чистого листа приводит в замешательство. Оставленная ручкой точка посередине страницы окончательно ставит в ступор. И вот, Бёрэм Брич уставился на эту многозначительную точку, постукивая ручкой по пальцам. Точка — она же конец всего, предложения, всей истории, но сейчас с неё всё и начиналось, с этой самой маленькой точки, оставленной для обозначения названия новой главы этой жизни. Бёрэм заполняет эти тетради уже в течении десятков лет, но всё равно остаётся безоружным перед крошечным пятнышком-островком в этом белом море тетрадных полей. На языке вертелось столько мыслей, столько прекрасных слов, что их безумный хоровод, кажется, было невозможно различить — одна размытая клякса идей. Но эти идеи были далеко не новы — Бёрэму не требовалось выдумать чего-то невообразимого, а совсем наоборот, — он должен был описать всю свою жизнь.              Размах его был в этом весьма нескромен — это была не первая, не вторая и даже не третья исписанная по счёту тетрадь. Жизнь у него сложилась долгая, насыщенная всеми цветами, от зелёно-жёлтой весны до ало-чёрного пепелища, и он не постесняется об этом как можно подробнее поделиться. Свою жизнь он разделил на конкретные пять частей, каждая из которых определена своим временным отрезком, эмоциональным состоянием и судьбоносными встречами; какая-то часть жизнь была заметно короче других, вместив в себя только одну тетрадь мелкого почерка, а какая-то, напротив, весомая, тяжело описанная на две или три тетради глубочайших потрясений. Каждая страница — его личное признание, чистосердечная исповедь, которую он ведёт и будет продолжать вести, пока грех его перед человечеством не окажется искуплён.              Эти записи, это доскональное и глубокое фиксирование всей его долгой биографии — всего лишь напоминание ему о том, что он совершил и ради чего ныне существует. И, в первую очередь, это наказ госпожи Макимы, что он не смеет забывать, какие преступления остались чёрной кровью на его руках. Раньше ему это казалось настоящим Адом, где госпожа Макима пытала его, не давая, наконец, раз и навсегда отпустить эту страшную боль ужаса, но, спустя года, Бёрэм осознал, насколько же она была праведна: она наставляла его на путь истинный через покаяние, осознание тяжести греха и принятия справедливой кары — и после этого он мог уже широко взглянуть на её план «Рая» по всей Земле. И впредь он исписывал тетради своими воспоминаниями, потому что память изводила его, грубо сжигала воспоминания, оставляя от них только обгоревшие кусочки старой плёнки, но испачканные чернилами сотни листов проливали свет на мрак запустевшего архива разума. Правда, и эти бумаги приходилось уничтожать уже самому господину Бёрэму, когда унести многочисленные записи в спешке никак не представлялось возможным, и приходилось их предавать огню забвения. Но, оказавшись на новом месте, с новым именем, он снова брал тетрадь и начинал проходить свой долгий путь заново.              А сейчас Бёрэм находился в тупике третьего отрезка своей жизни, самого короткого, но наиболее тёмного, словно он побывал в настоящих недрах Ада, откуда потом вернулся, изменившись до неузнаваемости. Впрочем, действительно, он вернулся в мир совершенно иным существом — демоном с чужим сердцем и проданной душой. И, следуя этой мысли, он ведёт из точки первое слово, а затем ещё одно, пока чёрные чернила не показали:       

«Мой друг демон Завоевания».

      Его тут же охватила блаженная волна воспоминаний, как его реки крови и ненависти распустились алыми розами любви к своей спасительнице; как когда-то Макима виделась ему сущим Дьяволом во плоти, а не Богом, каким она и оказалась, строгим, но справедливым, любящим всех созданий на этой бренной земле. Но как словами изложить весь тот калейдоскоп дней, проведённых подле неё, как он внимательно и методично впитывал все её учения и заботу? Он уже это делал и не раз, до того, как пришлось отдать эти тетради прожорливому пламени, но память его с годами была всё хуже и, чтобы вспомнить не размытые пятна знакомого образа, а целые картины с мелкими деталями, приходилось целиком и полностью отдаться тёмной тропе воспоминаний.              От бессилия Бёрэм Брич слез с дивана прямо на пол перед кофейным столиком и, в конце концов, ручка его заходила по бумаге, а тишина наполнились тихими, шаркающими звуками. С перерывами шелестели страницы.              Солнечные лучи медленно ползли вниз, вытягивая длинные тени по полу полупустой квартиры…       

I. Жизнь.

      Неизменно каждое начало своего нового дня господин Брич проводил в «Церкви Человека-бензопилы», заявляясь в неё раньше всех управляющих и верующих лиц — оно и не удивительно, ведь они ходили в школу. Только в выходные дни двери Церкви открывались куда раньше ради утренних служб. И даже в воскресенье Бёрэм приходил рано-рано утром, чтобы проверить все замки, входы и выходы, а также исправность радиовещания. Он спокойно включал аппаратуру, проверял качество звука, даже ставил песни, что отдавали свой ритм глухим стенам и пустым коридорам. Постукивая ручкой в такт, он листал сводки новостей, которые готовился зачитать в полдень, когда концентрация последователей в Церкви будет самой высокой.              Другие Орудия никогда не приходили так же рано как и Бёрэм. Напротив, они всегда были достаточно самовольными, могли позволить себе опаздывать на службы, а то и вовсе отказываться от порученной другими служителями Церкви работы, если у них не было на то особого расположения духа или отсутствовали более заманчивые идеи, как провести это время. И господин заместитель главы их никогда не отчитывал за это, закрывал глаза и позволял им довольствоваться своим положением в Церкви без каких-либо ограничений. Но стоит ему только потребовать чего-то от Орудий, и вот они уже не найдут причин отмахнуться — на этот раз они придут в указанное время и исполнят то, что от них потребуется. Всех это устраивает, все остаются довольны таким положением дел, а Бёрэм Брич чувствовал, что в нём самом есть этот крошечный бесёнок Завоевания, сыто устроившийся на подкорке его мозга.              Этот образ маленького демона Завоевания показался ему очаровательным настолько, что он начал черкать в уголке листа с текстом карикатурную картинку своего любимого второго внутреннего демона с большими глазами, про себя улыбаясь невпопад. Только рисовать он совсем не умел и выходили из-под его ручки исключительно каракули, похожие на детские передачи по телевизору, отчего узнаваемыми элементами оставались безумные глаза и коса волос. Бёрэм хотел, чтобы волосы были бесцветными, но ручка не вовремя протекла жирным чернильным пятном по рисунку, сделав демона Завоевания с тёмной чёлкой на один глаз. Из-за этого господин заметно помрачнел и оторвал край листа с неудавшимся рисунком. Затем с помощью зажигалки поджёг смятую бумажку и, аккуратно повертев в руках, выбросил пепел в урну под столом.              А на часах стрелки еле подбирались к девяти утра.              — Чёрт, ты уже здесь…              Неожиданно дверь распахнулась, и в коморку с радиооборудованием заглянул Суго Мири, с прямым и бестактным утверждением вместо приветствия. Видимо, он не смог не заметить играющую по радио музыку и направился прямо к источнику всех звуков, которому совсем не спится.              — И тебе доброго утра, — невозмутимо ответил Бёрэм Брич, убрав тоненькую стопку новостей на пульт управления.              Мири подкатил глаза на этот деликатный намёк на его грубое поведение от старшего товарища.              — Да-да, доброе утро. И я подчёркиваю — утро. Что ты опять здесь делаешь так рано? Утренняя служба начнётся только в одиннадцать часов. Мне иногда кажется, что ты прямо в своём кабинете ночуешь.              — Бывало и такое. Но подчеркну тоже — я здесь работаю. Это что-то вроде моей обязанности следить за порядком в Церкви. Хотя у меня аналогичный вопрос к тебе, юноша, — ты-то не так часто приходишь сюда до начала служб.              — Да не спалось что-то мне сегодня, — неуверенно сказал Мири в своё оправдание.              — Так остался бы дома, поиграл бы на пианино, например…              Нахмурившись, мальчишка задумчиво почесал затылок, явно недовольный столь логичным решением его проблемы.              — Захотел — и пришёл сюда. Это так плохо?              — Нет, конечно нет. Просто мне показалось ты слишком уж распереживался, что в этой коморке оказался я. Может быть, ты рассчитывал побыть тут один на один с кем-нибудь. Возможно, приглянулась какая-нибудь одноклассница?              — Да ну, — отмахнулся Мири. — Не до этого сейчас…              Пожав плечами, Бёрэм Брич оставил эти пустые расспросы, от которых Суго Мири будет только препираться и уходить от истинной причины своего раннего визита в Церковь. Если мальчик захочет, он сам поделится откровением, но исключительно по своему желанию — таким гордым он был. И Мири стал шататься по коморке без дела: осматривал провода, пульт управления, микрофон и беспечно взял бумаги с речью.              Бегло прочитав заголовки, он сказал:              — Ты что́, собрался зачитывать новости ещё и по радио?              — Конечно. Радио — один из важнейших инструментов пропаганды. Не стоит его недооценивать.              — Ты такой старик! — усмехнулся Суго Мири. — Для пропаганды сейчас используют телек.              — Пусть на телевизоре и дальше мелькает мордашка нашего лидера-основателя для публики, но и о наших прихожанах не стоит забывать. Объявленные по радио новости будут сжатыми, неполными, чтобы толпа, подогретая собственными догадками произошедшего, более активно спешила на проповедь, где услышит все ответы.              — Ловко, — сказал Мири и, подвинув табурет к пульту управления, сел рядом.              — Кстати, вот тебе занятие — нужно повесить это на главную доску объявлений, — Бёрэм вытащил из ящика несколько флаеров. — А ещё, будь добр, не постесняйся об этом рассказать своим одноклассницам, которые ходят в Церковь.              — Это ещё зачем? — удивился он, рассматривавший тем временем флаер.              На бумаге было плохо пропечатано объявление о поиске дикторов и радиоведущих на станцию «Церкви Человека-бензопилы» среди верующей молодёжи. Все желающие должны будут подойти к кабинету заместителя к определённому часу на кастинг, при себе имея хорошую дикцию, артистизм и много свободного времени.              — Ну как же? — лукаво прищурился Бёрэм Брич в улыбке. — Ты нравишься этим щебетушкам, и они будут просто счастливы, если ты им предложишь куда-нибудь сходить, например, на кастинг. Наверняка они сразу начнут лелеять надежды, что, помогая Церкви, они смогут чаще проводить с тобой время…              — Я не люблю приставучих девок как они и водиться с ними не стану! — воскликнул Мири. — Они так и норовят мне то на шею запрыгнуть, то утянуть в класс музыки, чтобы я им пару сонет сыграл, — как же достали!              — Навязчивость — вот уж точно не лучшее качество, но знаешь, как точно найти самую прекрасную девушку на свете?              — Ну?              — Даю подсказку: ей будет плевать на тебя и она никогда не заметит даже твоего присутствия. Ты будешь чувствовать себя пустым местом рядом с ней, но стоит тебе сделать что-то такое, что заставит её по-настоящему взглянуть на тебя, — тогда-то ты и поймёшь, что это — любовь всей твоей жизни.              И Бёрэм подмигнул мальчишке, оставив того с двойственным чувством, то ли это был самый настоящий совет старшего товарища, то ли очень странная шутка, которую он не смог понять. Однако эти слова, так или иначе, заставили Суго Мири задуматься, и, пока мальчик совсем не потерялся в собственных противоречивых мыслях, Бёрэм Брич протянул ему ещё один флаер.              — Я не прошу тебя общаться с ними — просто отдай им это и продолжай их избегать, — мягко предложил он.              Мири снова взглянул на листовку и, немного нахмурившись, кивнул.              — Я думал, ты сам будешь за радио следить, — сказал он.              — Отчасти. Сегодня оно целиком на мне, а там, глядишь, если наберём достаточно желающих, я буду садиться за микрофон очень редко, когда школьники не смогут из-за учёбы.              — Ну да, а то Церковь бы действительно «заговорила» твоим голосом.              — Заманчиво, но болтать мне много на радиочастотах точно нельзя.              — Почему это?              — Есть у меня опасение, что нас могут прослушивать псы из общебеза, — кивнул Бёрэм на технику передачи радиочастот. — Если мой голос будет часто звучать, то они станут больше приглядываться к нам, Орудиям. А нам ведь это не нужно, верно?              Немного оторопев, Мири замолчал, но через мгновение осторожно задал вопрос:              — Но зачем мы вообще тогда затеяли всё это радиовещание, если его могут использовать против нас?              Бёрэм Брич лишь улыбнулся и покачал головой.              — А кто сказал, что на радио мы будем говорить только правду или передавать важные координаты, распоряжения руководства и тому подобное? Немного дезинформации, я думаю, им не повредит, а нам уж точно пойдёт на пользу. Пусть их разведчики имеют ложное представление о наших настоящих делах.              — Чёрт, и как ты подобное будешь проворачивать? — Мири всё труднее становилось находить нужные слова от тихого шока перед развернувшейся у его лица схемой.              На это Бёрэм с победоносной ухмылкой помахал стопкой новостей, которой Мири и не предал особого значения сначала.              — У меня уже всё схвачено.              Мири озадаченно уставился на стопку бумаг с новой пропагандой и от удивления не мог даже рот открыть. Но, когда опомнился, вновь нахмурился и потупил взор в пол, чем-то явно обеспокоенный.              — И тебе… действительно нравится всем этим заниматься? — пробормотал Мири, не прекращая дёргать шнурок своей толстовки под школьным пиджаком.              — В каком смысле?              — Ну, то есть… Просто посмотри на это всё! — он взмахнул рукой и очертил всё пространство вокруг них. — Ты, кажись, привнёс в эту Церковь больше идей, чем этот придурок Харука или странная Кига, а это они здесь самые главные, между прочим. Ты, считай, построил это место! Сидишь тут с утра до ночи, постоянно пишешь все эти бесконечные речи, работаешь с финансами, службы проводишь и при этом улыбаешься, как будто ты об этом всю жизнь мечтал. Тебя реально от этой рутины по кайфу что ли?              — А-а, вот что́ ты имел в виду, — протянул Бёрэм и свободно откинулся на кресло радиоведущего. — Как бы тебе это объяснить… Мне действительно нравится работать в Церкви. Что уж говорить, я отлично подхожу на свою должность. Но «Церковь Человека-бензопилы» не моя главная цель, это — всего лишь ступенька к истинному счастью, к которому я иду, наслаждаясь долгой дорогой… И почему это тебя так внезапно обеспокоило?              — Просто… — Суго Мири споткнулся на первом слове, обдумывая, как же лучше высказать свою тревогу, — просто после смерти Макимы я вроде как стал свободным, всё круто. Живу, как хочу, ем, что хочу, могу делать всё, что захочу. К примеру, могу целый день музицировать, а назавтра забить и рубиться в автоматы до ночи. И что́, получается я сейчас на пике своего счастья? Я буду жить так и дальше, всю вечность? А если мне это надоест?              — Ах, эти переживания совершенно нормальны для твоего возраста, — заботливо заверял его Бёрэм Брич, ободряюще похлопав по плечу, но Мири в ответ метнул только обиженный взгляд от такого пренебрежения. — Не смотри на меня так. Увы, но с годами своей вечной жизни ты начнёшь сталкиваться с этим страхом бесконечности. И раз ты называешь меня стариком, то я дам тебе ещё одну стариковскую мудрость — тебе нужно найти путеводную звезду.              — Это как? — удивился мальчик.              — Путеводная звезда есть у каждого Орудия, и у тебя она тоже обязательно появится, но только спустя время. И эта самая звезда будет день и ночь указывать тебе своим светом путь во мраке бесконечности и неизвестности.              — И как эта… звезда может выглядеть?              — У всех она своя, зависит от личных ценностей владельцев, от их главных грёз, мечтаний и подобного. Не могу сказать, что есть стейки каждый день выглядит как путеводная звезда, но в этом может скрываться какие-то более глубокие корни заветной мечты. Но мечта — это всегда про удовольствие, поэтому поставь перед собой вопрос: «А что по-настоящему делает меня счастливым?» — и направь его прямиком в своё демоническое сердце.              — Мой демон должен сам мне дать ответ?              — Я заметил, что путеводная звезда часто имеет очертания контракта с демоном. В момент смерти, когда союзы, подобные нашим, заключаются, мы называем ценой всегда то, в чём мы нуждаемся больше всего. Ни деньги, ни власть, нет, это что-то всегда эфемерное и при этом — что-то вечное… Поэтому, да, обратись к тому, кто дал тебе перерождение. Вместе вы найдёте свою путеводную звезду.              — Хм, а как тогда звучит твоя звезда? — спросил Мири без задней мысли.              — Ах ты, хитрюга! Вздумал узнать мой контракт, м? Признавайся! — но в тоне господина Бёрэма не было и капли укора, напротив, он шутил и смеялся.              И не успел Мири среагировать, как его схватили и стиснули в удушающем захвате локтя на шее, а широкая ладонь стала трепать пушистую макушку что́ есть силы. И мальчишка, пусть и одарён чудесной силой, не мог никак вырваться из крепких рук, а его смехотворные попытки освобождения только раззадоривали Бёрэма сильнее.              — Ай-ай! Пусти! — упирался Суго Мири. — Пусти же! Да сдался мне твой контракт проклятый! Ай!              Бёрэм Брич его отпустил, и мальчик показательно как котёнок стал поправлять свои растрёпанные волосы и потирать ушибленную макушку.              — Раз тебе мой контракт не интересен, тогда я расскажу, — господи заместитель только довольно улыбался своей маленькой шалости, — моя путеводная звезда указывает мне следовать своим идеалам.              — Чего? Каким ещё идеалам? — Мири недоумевал.              — Любым, что близки мне, и которым я следую. Пока у меня есть идеалы, ради которых стоит бороться, я буду гореть ими всю отведённую мне вечность.              — Звучишь как герой сёнен-манги какой-нибудь, чес’ слово, — посмеялся мальчишка, вставая со своего места, — хотя ты мне больше напоминаешь Дьявола.              — Почему? — искренне поинтересовался Бёрэм Брич, оказавшийся даже слегка заинтригованным.              — На самом деле, когда я шёл сюда, у меня была мысль, что было бы неплохо с тобой поговорить, спросить совета… И ты действительно тут оказался! Ты всегда появляешься неожиданно, словно из воздуха, когда ты нужен как сейчас, так и в тот день, где ты собрал на всех перед Церковью… Ну сущий Дьявол, говорю же.              — Если ты забудешь флаеры, то я точно стану сущим Дьяволом во плоти для тебя.              И Бёрэм протянул забытые мальчишкой, торопящимся к выходу, листы бумаги. Мири, подкатив глаза, выхватил объявления и хлопнул за собой дверью.              Стрелки часов показывали идущий десятый час.              Вот так за хорошей беседой может незаметно пролететь весь день, а то и вся жизнь.       

II. Смерть.

      К одиннадцатому часу утра Церковь уже полнилась школьниками, вступившими на тропу войны с демонами и теперь желающими подтвердить эту роль героя почётным членством в «Церкви Человека-бензопилы». Они толпились и занимали места на скамьях, одетые в белые балахоны на голое тело, предвкушая красочное представление. Происходить оно будет в свадебной часовне Человека-бензопилы, откуда убрали трибуну и вместо неё поставили большую и глубокую чашу с красной водой.              Все были возбуждены в нетерпении, и, наконец, на солею вышли двое — господин заместитель, Бёрэм Брич, и его юный помощник, Суго Мири. Наряженные в короткие сутаны на протестантский манер, они своим появлением дали понять школьникам, что посвящение официально начинается!              Далее, после того как церковным хором была исполнена молитвенная песнь Человеку-бензопиле, которую все обязаны слушать стоя, господин Брич зачитывал длинный список фамилий и имён, по которому каждый выходил поодиночке на солею. Золотой Человек-бензопила плескался в белых лучах утреннего солнца, внушая робкому школьнику, что поступает тот правильно, посвящая свою жизнь охоте на демонов и восхвалении своего кумира. Следом Бёрэм Брич клал одну ладонь на голову ребёнка, а другую поднимал вверх, и зачитывал долгую речь наизусть, пока в конце не говорил:              — И, перед ликом Человека-бензопилы, отныне ты больше не беспечное дитя — твой путь будет полон крови и отваги. Во крови был рождён Человек-бензопила, так прими же и ты Его благословение во крови Его!..              После этих слов он лёгким движением руки отпускал голову школьника в чашу с кровью и, прежде чем позволить ребёнку вновь зачерпнуть в лёгкие воздуха, трижды повторял «Аллилуйя!» вместе с Суго Мири и церковным хором. Посвящённый же, сделавший свой первый вдох, шёл под бурные аплодисменты своих товарищей к помощнику Мири, который был обязан держать наготове алую льняную ткань, чтобы ею утереться как новый участник «Церкви Человека-бензопилы». И, только выполнив все эти действия, ребёнок в чужой крови садился на своё место к друзьям.              Кровь на молоке белых балахонов — эти дети теряли свою невинность, попробовав дар насилия на языке и не могли теперь не желать большего. Кровь Человека-бензопилы пьянила их сильнее всякого вина, и они чувствовали себя переродившимся и оттого — всемогущими. Эта новая роль заставляла их юный разум перекручиваться в сумасшедших спиралях эгоизма — каждый из них мнил себя героем-победителем.              И именно этого добивался Бёрэм Брич.              Посвящение проходило гладко, без каких-либо отклонений, и никто даже не замечал, что кровь принадлежала случайному демону, убитому в подворотне, никто даже не задавался вопросом, откуда у Церкви столько крови их идола. Дети верили в нарисованную их фантазией сказку, а господин Брич как остроумный сказочник взмахивал зонтиком Оле-Лукойе и претворял эту сказку в жизнь, словно это был прекрасный сон.              Список имён постепенно кончался, и почти в самом конце на солее появилась Нгуен Тхи Хай, которая всё-таки нашла благодарственное письмо от вьетнамской Общественной Безопасности, и сейчас сияла в белом балахоне, готовая, кажется, целиком нырнуть в эту чашу крови. И пока Бёрэм Брич зачитывал молитву, взгляд его то и дело опускался от её взопревшего лба и красных щёк к шее, перевязанной белым бантом сбоку, какого не наблюдалось ни у одной другой посвящённой девочки. У всех остальных детей балахоны были свободными, не скрывающими шею, но вьетнамка, похоже, была модницей и не стала упускать возможности выделиться даже на таинстве. В любом случае, её отличительная черта в выборе одежды никак не нарушала свод норм внешнего вида на службах, поэтому господин Брич также искупал её голову в крови. Красная теперь по иной причине и счастливая она покинула солею, а за ней поспешил ещё один школьник, потом — ещё девочка, как список уже подошёл к концу. Пропев заключительную молитву-благодарение Человеку-бензопиле за чудесное посвящение, утренняя служба была официально завершена и «перерождённые» школьники поспешили переодеваться в сменную одежду, которую предусмотрительно взяли с собой.              Раньше эта служба затягивалась на добрую половину дня от обилия желающих, и приходилось всем Орудиям в двух залах одновременно проводить посвящения, но нынче всё по-другому: желающих присоединиться как охотники на демонов стало значительно меньше после нового правила, разрешающего браки несовершеннолетних в стенах Церкви. Молодые пары уже ожидали начала этой службы, собравшись в главном холле, но после окончания посвящения у Орудий Церкви был длительный перерыв, чтобы подготовить сначала свадебную часовню Человека-бензопилы, а потом и себя к долгим часам безостановочного списка брачующихся. Суго Мири убирал огромную чашу с кровью, освобождая место как раз для трёх человек перед золотым «свидетелем», а Бёрэм Брич, тем временем, удалился в кабинку радиовещания, чтобы зачитать, как и планировалось, свежие новости.              Мягкий тембр рассказывал юному поколения совершенно разные сводки из обычных газет и политических телеканалов, но общая мысль была одна — привить молодёжи крепкие националистические идеи. Им это было бы полезно впитать вместе с кровью на губах, чтобы отрезвить от американского яда, что диктует им моду, новую культуру с уничтожением старых корней. «Церковь Человека-бензопилы» была прививкой от американизации, действующая теми же методиками: нарочито протестантское оформление, религия, построенная не на служении, а на удовольствии, — всё то, что так привлекает неокрепшие умы, которым таинственный западный мотив, уловимый в иностранных фильмах, кажется чем-то необычайно притягательным как огонь свечи для маленьких мотыльков. А потом огонь этой свечи вспыхнет, заставит обратить на себя внимание всех, никого не оставив равнодушным, и опалит крылья множеству невинных букашек — это будет яркое, запоминающееся заявление того, какому огню японское общество предало души своих детей, позволяя им вестись на привлекательную западную «обёртку». И Человек-бензопила должен стать как национальным героем, так и национальным врагом. На данный момент с первой частью плана всё шло крайне успешно: списки желающих заключить брак, а вместе с ними и занимательный контракт с демоном Огня, лопались от имён, которых добавлялось всё больше и больше не только в Японии в целом, но и во всём мире.              Поэтому, отключив радиовещание на сегодня, господин Брич пошёл в свадебную часовню, где все как и на посвящении ждали начала регистрации брака. Помощник Мири же в этот раз отсутствовал, так как был занят не менее важным делом — дежурил у комнаты «венчания», как её культурно обозвали, где молодые люди первым делом проявляли свои плотские чувства, благодаря за такую возможность своего любимого героя, а потом уже переходили в свадебную часовню для официального скрепления уз. Задача дежурного была проста: вносить в список имена входящих «под венец», а потом передавать эту информацию в часовню, что молодая пара готова к браку.              Сама церемония свадьбы поубавила в торжественности в процессе из-за массовости этого события — хор отпустили домой, поэтому музыкального сопровождения не предполагалось. А порядок проведения регистрации брака был таков: брачующиеся, услышав свои фамилии, обязаны подняться на солею, где господин Брич за трибуной зачитает важную клятву, в конце которой он всегда спрашивает:              — Согласны ли вы вместе, рука об руку, следовать учению Человека-бензопилы, брать с него пример и гореть его идеалами во веки веков?              И молодые люди всегда единодушно отвечали:              — Согласны!              Только тогда Бёрэм Брич протягивал им бумагу заключения брака, на которой юные уже муж и жена оставляли свои подписи. После этого пара получала подарок от Церкви: сборник стихов Митаки Асы, библию Человека-бензопилы, а также небольшой справочный лист с инструкцией по созданию коктейлей Молотова.              Крайне утомительная церемония, которая, казалось, не имела конца и края из бессчётных, розовощёких лиц, затянулась до вечера, когда солнце уже закатывалось на запад. И, наслаждаясь пламенным закатом, Бёрэм размеренно курил возле служебного входа и знака запрещающего это делать. Он не торопился покидать стены так полюбившейся ему Церкви, не спешил на поезд, а спокойно облизывал пересохшие губы и соскребал ногтем с них кусочки белой бумаги hi-fight, этих дешёвых сигарет с горьким привкусом. Но в этот час, в этом моменте бесконечно долгой жизни он был неподдельно счастлив. Счастлив с хрипящим от повторяющихся из раза в раз речей горлом. Счастлив настолько, насколько это возможно в мире без госпожи Макимы. Рутинная подготовка к предполагаемому концу света шла так гладко, без каких-либо кочек, загвоздок или зазубрин, что Бёрэм Брич дивился, а не предсмертный ли это пик наслаждения?              И, будто явившаяся жутким видением, рядом с ним возникла Кига, не хлопнувшая даже дверью для приличия. Однако Бёрэм Брич и бровью не повёл — он давно привык к её манере объявляться внезапно и без симптомов, ведь это означает, что она так пожелала.              — Ты не пугаешься как другие, — сказала она тихо, — почему так?              — Вы никогда не сможете меня напугать, госпожа Кига. По правде говоря, я всегда жду встречи с Вами.              Кига не изменилась в лице.              — Льстец. Я тебе уже давно больше не нужна — ты сам прокладываешь свою дорогу в вечность.              А Бёрэм, улыбаясь, непринуждённо курил дальше в её тихой компании. Он с первого взгляда, ещё в самую первую их встречу, понял, как нужно себя вести с таким демоном, — в первую очередь, он подарил ей своё молчание. Не осыпая вопросами, требованиями, Бёрэм смиренно оставил свой голос, пока Всадница не потребует услышать что-то в ответ. С ней он был податливым песком в саду камней, на котором Кига и её самая младшая сестра могли выводить любые узоры, какие им нравятся, какие их успокаивают. В конце концов, кто он такой перед всадницами Апокалипсиса? А Всадницы-сёстры всё-таки имеют одно безусловное сходство — они все любят, когда им безоговорочно подчиняются. И, как велит его воспитание, с Кигой он вёл беседу в безмолвии, внимая каждому её шёпоту, сошедшем последним дыханием с губ. Но со временем, проведённым бок о бок в пылу обсуждений планов на «Церковь Человека-бензопилы», где Бёрэм горел страстью, а Кига веяла могильным холодом безликого расчёта, лёд их общения постепенно оттаял от обжигающего обольщением нрава Человека-огнемёта, и он позволял себе иной раз заговорить первым.              Так, сбивая пепел с окурка, он уточнил:              — Дым Вам не мешает?              — Я ничего не чувствую.              Окурок был потушен и выкинут в урну. Солнце ещё сияло своей макушкой далеко-далеко, вытягивая две страшные тени выше и выше по белым стенам с плакатами героев, мальчика-бензопилы и девочки-войны.              — Демон Завоевания окончательно отказалась присоединяться к нам, — сказала Кига. — Общебез её удерживает, но она совершенно этому не противится, и, похоже, ей нравится новая социальная роль «школьницы». Этот демон просто неугомонен. Поэтому я не отказываюсь от своих прошлых слов — ты теперь наш новый демон Завоевания, пока настоящий не родился.              Эту «должность» вместе с заместителем главы Кига подарила ему ещё в самом начале пути «Церкви Человека-бензопилы», когда Наюта не согласилась с предложением старшей сестры спасти мир. Именно тогда Всадница обратилась к нему, выжидающему из тени, второму приближённому к демону Завоевания, раз сам переродившийся демон оказался бесполезен. И предложенный Кигой план полностью соответствовал идее госпожи Макимы по созданию идеального, легко контролируемого мира, что Бёрэм воспринял это не иначе, как Божье проведение. Судьба сплела их пути вместе, когда всего полгода назад они могли бы быть врагами. А сейчас Бёрэм шутил:              — Тогда мне нужны горящие янтарём глаза и харизма.              — У тебя есть харизма и власть, поверь. Ты заключаешь контракты, раскидываешь цепи, как это делала бы Завоевание, — но Кига никогда не шутила. — Признаюсь честно, я мало помню свою младшую сестрёнку-Завоевание, я с ней редко пересекалась, но знаешь, почему? Потому что я понимала — она хочет стереть меня и наших сестёр. И я чувствовала — у неё была сила сделать это. Она была так близка, она собрала столько пешек, что моя коллекция казалась такой ничтожной в сравнении. Но, даже находясь так близко к солнцу, она не забывала, что у каждого контракта есть слабое место, и её — не исключение. Она знала, что может проиграть, и поэтому оставила тебя — ты её лучшее творение. С тобой, я уверена, ей было не страшно умирать.              Бёрэм не перебивал её, слушал её поток слов, что грели его и без того пылающее сердце, пронзённое кинжалами, и достал из карману памятную вещицу — чёрную нить бус, оканчивающуюся треугольником-стартером, который был так похож на серьги Киги. Она обратила немигающий взор на перебираемые Бёрэмом бусы и спросила:              — Это розарий Человека-бензопилы?              — Да, вот придумал новый атрибут для Церкви, но потом решил, что это не впишется в нынешний концепт, и оставил прототип для себя. Чем-то напоминает Ваши серьги, не находите?              Кига ничего не ответила, только тронула свои серёжки осторожно, не отрывая от него взгляда ядовито-розовых глаз, а он смотрел на неё открыто и с теплотой, будто вместо призрака увидел старую подругу, без тени какого-либо злого умысла. Но затем она отняла пальцы от болтающихся петлями серёг и невесомо прикоснулась к его подбородку, отчего он, словно от камня на верёвке, потянулся вниз, ближе к её лицу. К этой Всаднице тянула неведомая сила, противоестественная, от которой холодит нутро, но отпрянуть он был не в силах, когда пальцы как у мертвеца прожигали насквозь кожу самим духом смерти.              — Исполни её последнюю волю, — вкрадчиво произнесла Кига почти в его губы. — Этот демон Завоевания никуда не годится.              Она притянула его лицо к себе не для последнего поцелуя, но чтобы Бёрэм Брич понял — это прямой приказ к действию. Теперь от него требовалось поставить декорации и актёров на этой сцене для заключительной, идеальной пьесы, которая не оставит Человека-бензопилу равнодушным, заставив его вернуться в этот бренный мир в своём истинном обличии.              И, напоследок, не отпуская его лица, Кига сказала:              — И когда настоящий демон Завоевания вернётся в полном рассвете сил, она должна будет ещё побороться, потому что так просто я тебя не отдам ей.              А стоило Бёрэму почувствовать, как мёртвая хватка ледяных пальцев ослабла, он обнаружил, что Кига исчезла без следа, растворившись в последних закатных лучах, за которыми уже синела ночь. Она всегда оставляла его так же, как и появлялась, — непредсказуемо, но Бёрэм Брич ощущал, что Кига всегда следует за ним по тонкой красной дорожке его преступлений.       

III. Ад.

      Поздним вечером весь последний поезд был переполнен спешащими домой работягами, но Бёрэм Брич всё-таки смог найти для себя свободное место, пока вагоны плотно набивались уставшими, зевающими толпами людей. Невидящим взором он смотрел вперёд себя и не замечал серых, унылых, недовольных лиц пассажиров, меняющихся остановок — всё сливалось в единообразную, отвратительную массу из цветов и звуков жизни, от которых не скрыться даже под землёй. Но вдруг, средь чужих спин, мелькнул родной сердцу золотой огонь глаз, и Бёрэм тут же стал присматриваться, не показалось ли ему.              И, отнюдь, ему действительно не показалось.              Около дверей, на противоположном ряду устроились двое ребят, — мальчик-подросток и девочка помладше, — которые что-то бурно обсуждали, поедая мороженое на палочке. И господин Брич, освободив своё место для стоящей рядом молодой девушки, ненавязчиво встал у выхода, будто ему была нужна следующая остановка. Но ему нужна была она — маленький демон Завоевания, хоть её братец-опекун Денджи и зовёт её по имени Наюта. И они не замечали его, охваченные пылким спором насчёт кинокартины, с просмотра которой, как понял Бёрэм Брич по отрывкам разговора, они и возвращались домой.              Увлечённые друг другом, Денджи и Наюта не видели ничего вокруг, никто им не был интересен, и только Бёрэм стоял около них невидимым, одиноким призраком прошлого, напоминал им двоим, кто они такие на самом деле и какие роли занимают в этой истории. Человек-бензопила беззаботно ходит в кинотеатр, ест мороженое и сидит в поезде, хотя несколько минут назад прошло объявление о появлении в районе большого и опасного демона, но провозглашённый герой же не изменился в лице — он выбрал жизнь жалкого Денджи. А демон Завоевания стала сильно ёрзать на своём месте — ей хотелось сесть на колени мальчишки и забрать то, что осталось от его мороженого, потому что своё она съела быстрее него. Капризничает. Но Денджи одёргивает её, мягко ругает, чтобы не устраивала сцен в людных местах, и всё же идёт на компромисс — по пути домой он покатает её на своих плечах, и они купят ещё мороженого.              И самое поразительное — демон Завоевания послушалась. Она не получила своего, но всё равно улыбалась, когда это ей навязали условия. И она казалась смирившейся с этим.              Но демона Завоевания невозможно полностью контролировать.              Это её суть, её сила — быть несгибаемой волей, тайным монархом всего мира и всех его обитателей, от мала до велика, но никогда — чьей-то пешкой.              Это противоестественно.              Демоническое сердце Бёрэма пронзил ещё один кинжал от созерцания этой абсурдной, полностью искажённой и отражённой зеркалом как в сказке Кэрролла картины. Он никогда не сомневался в указаниях Киги и сам давно понимал, что должен будет это сделать, — дать демону Завоевания новое начало, — но в этой тянущуюся патокой поездке его вера в своё правое дело только укрепилась. Это будет безумно, безумно, безумно жестоко, но даже Макима, будь она сейчас здесь, положила бы ему руку на плечо и тихо прошептала на ухо:              — Это приказ!              А Наюта продолжала «приказывать» Денджи веселить её, ведь ей становилось скучно, и мальчишка, уставший за весь день, принялся щекотать её к удивлению всех остальных пассажиров. Теперь господин Брич не выглядел так странно, пристально разглядывая ребят. Душа его изнывала от чистого смеха этого маленького бесёнка. Тёмные волосы, собранные в короткую косу, и большие, горящие золотой спиралью глаза, — она была маленьким альрауном, подумалось ему. И ведь её «мать» тоже была женщиной с огненными волосами, красивым тазом и плодовитым цепями чревом, а Бёрэму было жаль, что для создания этого альрауна, не его семенем повешенного на распятии преступника воспользовалась природа демонов. Их существование само по себе преступно, и мёртвая почва вынашивает семя греха в бесконечном цикле перерождения, раз за разом оплодотворяя саму себя.              И вдруг Наюта обернулась, будто впервые осознала, сколько людей окружает её сейчас, вглядывалась в их лица, как заметила прикованный к ней взгляд неизвестного высокого мужчины. Безумные жёлтые глаза встретились с затуманенными чёрными опалами незнакомца. Она не отворачивалась, даже не моргала, только пронзала его насквозь золотыми кинжалами, под которыми Бёрэм не отступал. Видимо, его внимание ей было неприятно; вся её скованная поза и напряжённое лицо говорили: «Отвернись! Убирайся! Не смей приближаться ко мне!» Но он не отворачивался, запоминал каждый дрог уголка её губы. Быть может, она вспомнит его? Если бы она, хрипящая и слабая под жёстким натиском его тяжёлых рук на её тоненькой шейке, сказала: «Я… помню тебя», — то, возможно, Бёрэм Брич и дрогнул на мгновение.              Но она этого не скажет, потому что никогда не вспомнит. Не вспомнит его преданности, его поцелуи на лодыжках и даже его лица — такая уж особенность у Всадниц-сестёр. А мог ли этот демон Завоевания стать его другом? Вот в чём Бёрэм Брич крайне сомневается.              И, прежде чем Наюта успела дёрнуть за рукав футболки Денджи, который сосредоточенно изучал список остановок, господин Брич поспешил покинуть вагон не на своей платформе, затерявшись в толпе. Скорее всего, она расскажет ему, как какой-то мужчина продолжительное время пялился на неё, но не сможет описать его лица, и Человек-бензопила так и не узнает, что Церковь гораздо ближе, чем он себе представляет.              Но, торопливо шагая по улице квартала Тиёда, Бёрэм Брич и сам услышал хор церковных колоколов, близкий, отдающий эхом в голове и такой неправильно знакомый. От этого звука в нём внезапно проснулось затаённое далеко-далеко желание сорваться с места и бежать, бежать, бежать, пока колокола не будут отдаляться и исчезать с фона. Он знает этот мотив, зов ночной службы, но это была не «Церковь Человека-бензопилы», это было что-то древнее, что-то злое. Следуя своему привычному маршруту, Бёрэм с неприязнью замечал, что хор не становится тише, нисколько, он нарастает и нарастает только громче.              И лишь на главной дороге он увидел ниже по улице источник своей головной боли и звона в ушах — Воскресный собор. Гадкая капля яда в сердце Токио, несущая смерть и разложение японскому обществу ничтожным ответвлением христианства, которое славяне называют православием. Благо, что настоятели этой церкви чуть-чуть сохранили рассудок и не доносят любовь к коммунизму и Советскому Союзу в целом, ведь эта безумная страна по своей воле отвернулась от своей же многовековой культуры ради больных идей большевиков. И Японию не должна постичь та же судьба, господин Брич этого не допустит. Более того, когда начнутся беспорядки, а мир ввергнется в хаос, он проследит, чтобы рассадник православия горел ярче всех. Пускай его клеймят Геростратом, но он сделает это ради благо всего народа, всего мира.              Однако это будет не так скоро, и остаётся только ждать этого прекрасного дня, когда фальшивый покой мира задрожит как накалённый воздух, а потом лопнет с громким хлопком, отчего все разом оглохнут. Но до тех пор Бёрэм Брич шёл дальше по улице, преследуемый ещё очень долго леденящим перезвоном церковных колоколов прошлого.       

IV. Чистилище.

      Будние дни в Церкви отличались все как один унылым однообразием. Школьники до вечера были в школе и только после неё спешили в своё любимое место для проведения времени с друзьями. Никаких служб, кроме проповедей, не проводилось — они назначались исключительно на воскресенье, чтобы абсолютно все нашли свободный час-другой для «Церкви Человека-бензопилы». А господину Бёрэму только и оставалось, что сочинять каждый день новую проповедь, что уже не было чем-то увлекательным, а наоборот, приобретало автоматизированный оттенок. Все речи были чуть похожими друг на друга, слова, риторики — всё едино, но так и нужно, чтобы укоренить в неокрепших умах верную идею.              Ведь если много-много раз повторять одну и ту же ложь, то она, однажды, станет правдой.              И эту правдивую ложь Бёрэм Брич будет проговаривать в ноги их общественному лидеру-основателю, Харуке Исэуми, без каких-либо заготовленных карточек или листов с опорными тезисами, чтобы потом ищейки Общественной Безопасности не смогли найти никаких улик. Он придумывал всё находу, брал отрывки из газет, что читал утром за кофе, и пережёвывал информацию для школьников, говоря при этом голосом такого же старшеклассника, будто тот был куклой чревовещателя, а господин Брич — его кукловодом.              Под полом было довольно тесно и низко для его-то роста, а также ужасно пыльно, но его совершенно не смущали подобные условия, потому что именно в них, страшных, неприметных и грязных местах, и рождается настоящая, управляющая сила, от которой отводят внимание приятной картинкой на телевизионных ток-шоу с интервью в прямом эфире. И у Харуки Исэуми было прекрасное, молодое лицо и горящий взгляд для правильного образа Церкви. А если бы лицом Церкви всё-таки стал господин Брич с Мёртвым морем в глазах и тысячами ужасов в морщинах, то их организацию куда быстрее и чаще стали бы клеймить террористической в заголовках новостей.              Но до вечерней проповеди был ещё целый долгий день впереди, на протяжении которого Бёрэм Брич пытался находить, чем себя занять. Зачастую он уходил с головой в кипу бумажных работ, но даже, казалось, бесконечной борьбе с бухгалтерией приходит неожиданный конец, и господин заместитель главы Церкви снова оказывается слоняющимся без дела. Исповедальни пустуют днём, а остальные мелкие заботы на себя берёт Старейшина — причудливый старик с проницательным для его возраста глазёнками. Его тоже привела в Церковь Кига, а потом помогла тому заключить контракт с демоном Правосудия. Оттого Бёрэм не желает встречаться с ним лишний раз один на один; знает ведь, что контрактники Правосудия любят покопаться в чужих мыслях и находить в них зачатки греха, за который уже можно опускать лезвие гильотины. Пускай старик и дальше тешит себя идеей мнимой справедливости в мире, когда Церкви это удобно — такие всегда голой грудью бросятся на нарисованного врага, только вместо крика «Да здравствует Его Величество император!» они скандируют теперь «Да здравствует Человек-бензопила!»              Мысли беспощадно утекают в устье длинной реки воспоминаний, становясь тягучими, спутанными, тяжелыми, отчего Бёрэму хотелось искать самолёты-бомбардировщики на небе и дым артиллерии на горизонте. Но небо было нежно-розовым, фиолетовым, синим, незаметно накрывшимся звёздной пеленой. Он опять потерялся в собственной голове, даже не заметил, как его зовут снова под трибуну.              И когда реальность перестаёт ощущаться чем-то бо̍льшим, чем просто перепутанными кадрами на плёнке, когда каждый свой день Бёрэм Брич проходит подобно лунатику в глубокой фазе сомнамбулизма, он соглашается на одно заманчивое предложение другой пары Орудий Церкви, Копья и Плети.              Так они втроём уже оказались в кабинке караоке-бара: красные бархатные диванчики, лакированный стол, заставленный пустыми бокалами и тарелками, плотный сигарный смог и интимный полумрак — вот всё, что требовалось Бёрэму, чтобы увлечься и отвлечься от мирской фальши.              Копьё и Плеть крайне редко были видны в «Церкви Человека-бензопилы», но без излишней скромности тратят получаемые деньги на свои удовольствия. Госпожа Плеть не скрывала, например, что любит обновлять свой гардероб на регулярной основе, что она покупает пирожные со взбитыми сливками и клубникой, и что она предпочитает их есть, запивая розовым шампанским, в джакузи в своей квартире с панорамным видом на город с высоты двадцати этажей — она никогда ни в чём себе не отказывала. А господин Копьё, в противоположность госпоже Плети, оставался скрытным, не изменяя привычкам своей прошлой аскетичной жизни; он поселился в каком-то бедном районе с дурной репутацией, а самые большие его растраты уходили на кислоты, хлор и, ко всему прочему, художественную литературу с интригующими сюжетами детективов на почве загадочных убийств. И после работы эти двое всегда приглашали своего негласного лидера отправиться на поиски веселья в этой шумной столице, будь итоговым местом их пребывания клуб или караоке.              Стоило им только оказаться в кабинке, как Плеть, вызвавшая сотрудника, приказала тому небрежно:              — Мальчик, принеси-ка нам две бутылки пива, одну бутылку джина, вермута с тарелкой оливок, потом бутылку абсента и две бутылки виски.              — У нас… нет оливок и абсента, — неловко пробормотал молодой сотрудник, наблюдая, как трое господ располагаются на диванах.              Госпожа Плеть, не теряя своего достоинства, скинула пиджак, поправила острый ворот шёлковой белой рубашки, разгладила облегающие в бедрах и широкие ниже колена бархатные штаны, аккуратно подняла тёмные очки с золотыми дужками вверх на макушку и только тогда посмотрела на него так, будто не понимала, что он здесь забыл.              — Значит, найди. Уяснил?              И через какое-то время на их столике уже стояла вся заказанная выпивка, а вместе с ними и тарелки с закусками. Пепельница пополнялась окурками, Плеть делала себе мартини и смеялась, Копьё допивал абсент, а Огнемёт мешал страшные коктейли, которые перед тем, как выпить, поджигал. И, конечно же, музыка не утихала в их кабинке — они пели то по очереди, то дуэтом, то все втроём, начиная от классической «Ue o Muite Arukou» до современной «Namonaki Uta». В перерывах между пением они звенели бокалами и курили папиросу-другую. И когда Копьё закончил исполнять неровно «Kimi ni Mune Kyun», Плеть, на одном вдохе выпив свой любимый коктейль с оливкой, сказала Бёрэму:              — Слава Богу, что ты не взял этого мелкого снова с нами! Он бы всё настроение убил своим занудством!              Она подразумевала, конечно, самого младшего из Орудий Церкви, Суго Мири, и никогда не упускала возможности припомнить, как господин Бёрэм Брич великодушно пригласил его присоединиться к их веселью. Но мальчишке мало понравилась громкая компания развесёлых, горлопанящих пьяными голосами песни старших товарищей, а также их вялые движения, совсем издалека напоминающие танцы.              — Не вижу ничего плохого в том, что он узнал нас немного поближе вне Церкви, — спокойно объяснял Бёрэм. — Пускай посмотрит, что значит быть Орудием и что ждёт его самого.              — Успокойся. «По-мостовому» это значит, что он просто видит в мальчишке сына, которого можно воспитать как следует, — Копьё осадил Плеть, но и Огнемёта не забыл подколоть.              Этот ответ почему-то безмерно рассмешил Плеть, и она заладила нараспев:              — Тогда всё понятно, понятно, поня-я-ятно!.. Может, тогда ты не «заместитель главы Церкви», а «святой отец»?              — Мири — просто ребёнок, кто-то же должен дать ему хороший пример? — Бёрэм Брич продолжил разговор с Копьём, оставляя хихикающую Плеть без внимания. — Не вы же будете заниматься его воспитанием, я прав?              Копьё медленно покачал головой.              — Ох, нет-нет-нет, никакого воспитания для нас, — пробормотала Плеть. — Всё, что я могу предложить — это уроки полового воспитания…              Она вдруг разразилась громким смехом.              — А ведь хорошая идея была! Иначе бы все эти школьники-девственники себе что-нибудь сломали или натворили дел… Я-то уж им первоклассный урок преподала, пусть знают лучше, как удовольствие получать!              — Ну да, с твоим-то многолетним опытом, — посмеялся в зелёный стакан Копьё.              — Эй-эй! Следи за своим языком! Бог сделал меня чистой и невинной вновь, я вечная девственница, ничем не хуже Марии Магдалены! — оскорблённая, она отвернулась и стала изучать заново список песен. — Ладно, что тут есть ещё не такое уж сложное…              Выбор её пал на «Sail In The Sunset», поэтому следующие несколько минут доносилось фальшивое, но до жути уверенное пение девушки, словно она новый восходящий айдол Японии. И никто её не останавливал, только улыбались и подпевали, размахивая бокалами, будто фанатскими атрибутами этой алкогольной звезды. Отправив ещё одну горючую смесь себе в глотку, Бёрэм Брич понял, что он слышит весь мир так, как если бы держал голову под водой. Эхо знакомой мелодии и другого, красивого голоса звучали так близко и далеко, что он опустил взгляд, устремив его вглубь себя, навстречу этому тонкому, тихому голосу, на приближающееся тепло колен, на ворох мурашек от изящных пальцев в его волосах, на цвет алых как закат волн локонов и горящих солнцем ореолов-глаз. Но вдруг рука извне выхватила его плечо, так и не позволив уйти на дно беспамятства, и вытащила из воды.              — Теперь ты спой, наш дивный ангел! Спой! — и услышал он голос Плети перед собой, а на плече у него лежала тяжелая ладонь Копья.              Моргая как ото сна, Огнемёт взял микрофон и выбрал первую попавшуюся песню, потому что он знал практически их все.              Но на следующее утро его певчий голос был не так силён и мелодичен, взгляд туманен, а на языке желчь, которую он заедал мятными леденцами из кармана брюк. Проповедь он смог провести из-под полы, однако, господин заместитель главы также обещал помочь церковному хору с репетицией новой песни, подготовленной специально для завершения каждой службы — это будет официальным гимном «Церкви Человека-бензопилы».              И Бёрэм Брич серьёзно удивился, увидев, как осторожно заглядывала в его кабинет школьница. Она услышала приближающиеся шаги раньше, чем он успел их сделать мягче, и в страхе отпрянула от двери, будто её поймали за чем-то провокационным и запретным. В этой школьнице Бёрэм узнал недавно посвящённую Нгуен Тхи Хай, которая тут же поприветствовала его и поспешила объясниться:              — Прошу прощения! Не поймите неправильно, я просто хотела найти Вас и напомнить о репетиции, а Суго подсказал, что, может быть, Вы сейчас в своём кабинете…              — Не извиняйся, я сам виноват, что задержался, — отмахнулся господин Брич, но поспешил к кабинету. — Я сейчас спущусь, только заберу ноты.              Ему было необходимо всё проверить, оглядеться, убедиться, что девчонка не обыскивала его кабинет, пока он отсутствовал на проповеди. В его кабинете не было ничего столько компрометирующего, но больно ему не нравилось, как Тхи Хай подловила момент заглянуть в его кабинет именно сейчас. Возможно, она только притворилась, что заглянула всего лишь на секунду, а на самом деле копалась в его столе? Но, осмотрев все ящики своего стола, Бёрэм Брич не обнаружил изменений, поэтому достал ноты и текст гимна и встретил Нгуен, всё ещё ожидающую его у дверей. Она могла бы сразу убежать к оркестру, но выбрала вернуться сразу вместе с дирижёром. Его даже уколол осколок совести, что он мог подозревать эту милую иммигрантку, но всё-таки предосторожность в подобных делах была для заместителя важнее.              И, по дороге к лифту и на десяток этажей вниз, Бёрэм Брич решил занять девочку лёгкой беседой; Нгуен Тхи Хай после своего посвящения проявила инициативу и пожелала участвовать в церковном оркестре, который выступал вместе с хором, но играла она при этом на баяне, поэтому заместитель осторожно поинтересовался, откуда проснулся в ней такой интерес к необычному музыкальному инструменту? Оказывается, отцу девочки лет двадцать назад один военный за помощь оставил баян, не забыв научить паре мелодий. Её отец часто их наигрывал, а Тхи хай потом научилась от него и даже превзошла своего «мастера», разучив больше песен. Сначала Бёрэм Брич и Суго Мири, руководящие оркестром и хором, думали ей отказать, ведь трудно им было представить в церковной музыке скрежетания баяна, но, оценив её умения и попробовав вместе с оркестром сыграть пару классических песен, которые знала Нгуен, они удивились интересному результату. А сегодня должна была начаться её первая репетиция и не простая, а самого гимна Церкви, и девочка закономерно волнуется, но за разговором ей, кажется, стало чуть спокойнее.              — Ты какая-то бледная. Хорошо себя чувствуешь? — на выходе из лифта спросил господин Брич.              — Если честно, меня немного тошнит, — тихо призналась она, спрятав лицо и шею за волосами.              — Возьми мятную конфетку — помогает от тошноты. Но если станет хуже, то не стесняйся обращаться за помощью.              Он достал из кармана ещё один зелёный леденец в прозрачном фантике и вложил его в ладонь Нгуен. Школьница смущённо поблагодарила заместителя главы Церкви и закинула сладкое лекарство в рот. Их уже все заждались в свадебной часовне Человека-бензопилы.              Когда они вдвоём вошли в зал, Суго Мири скорчил недовольную гримасу — он не любил непунктуальных людей. Но как только Бёрэм протянул ему ноты, взгляд мальчишки-орудия стал строже; он расставил листы на пюпитре пианино и начал понемногу разыгрывать мелодию, полностью отдавшись музыке под пальцами и кожей. Оркестр последовал его примеру и тоже приступил к настройке инструментов. Среди музыкантов Мири неосознанно занял роль лидера с твёрдым кулаком и не менее твёрдой преданностью музыкальному искусству — другие школьники со скрипками, флейтами и тарелками ровнялись на него. За инструментом юноша менялся, сбрасывал напускную отстранённость и грубость, потому что в этот момент был только он и пианино — они вместе наедине. Будь у Церкви больше времени на существование, то, однажды, Мири смог бы учиться играть на органе.              А Бёрэм Брич, по обыкновению своему, руководил всем музыкальным коллективом, помогая им играть новую сложную песню. Её для «Церкви Человека-бензопилы» он сочинил сам, напевая весело и торжественно о подвигах и героизме Человека-демона, в красном мире райских садов роз и о грядущем лучшем дне. Гимн был одобрен не только Харукой Исэуми, но и самой Кигой. Правда, ей больше всего понравилось название песни:       

Kömm, Happy End.

V. Рай.

             Последнее предложение этой главы увековечила толстая точка — на этот раз она действительно знаменовала конец. И эта история ещё будет продолжаться и продолжаться, но сейчас Бёрэм Брич уже видел в окне высокий полумесяц в прозрачной дымке — вечер его творческого порыва тоже подошёл к своему логическому завершению.              Нащупав одну неровную доску в полу, он убрал её и открыл лунному свету свой тайник: пространство под полом было забито пожелтевшими, исписанными тетрадями, конвертами, сложенными листами и сухими лепестками цветов. Бережно, как самое драгоценное хрустальное сокровище, Бёрэм достал конверты и сложенные пополам жёлтые листы бумаги. Все были носителями его почерка, его сосудами слёз и любви; в каждом листе была маленькая поэма, посвящённая ей, и таких поэм были десятки, почти сотня, накопленных за полвека. Его вечной музе он отправлял письма с признаниями, когда их разделяло жестокое расстояние океана. Его нежной госпоже он заказывал и приносил цветы каждый божий день, всегда находя для этого причину, будь это её удручённым состоянием или маленькой победой в их грандиозном плане. С любимым ангелом его запечатлел фотограф на потускневших карточках, и он попросил сфотографировать её отдельно и все три полученные копии её портрета носил с собой: одна фотокарточка вложена в конверт с поэмой, вторая покоится и сейчас глубоко в бумажнике, а третья — в медальоне прямо напротив золотого изображения Богоматери, но тот был разбит и утерян в роковой день полгода назад.              Все эти вещи были бесценной памятью не только для него, но и для красноволосой колдуньи, ведь именно в её чудом уцелевших апартаментах Бёрэм Брич и нашёл следы их совместного прошлого. Она сохранила всякое любовное излияние своего верного Орудия и спрятала их в своём сердце — спальне, на самом дне прикроватной тумбочки. Госпожа Макима всегда была добра и внимательна: она наизусть помнила все его поэмы, но просила его читать их вслух снова и снова; она никогда не выбрасывала цветы, подаренные им, а сушила их вместе с письмами любви в конвертах и в своих любимых книгах; она хранила негативы фотографий, сделанных в далёком прошлом, и карточки его портрета с этой наглой сигаретой меж двух пальцев. И Бёрэм Брич, на полном основании совладельца нажитого вместе имущества, забрал эти бумаги с собой, чтобы спрятать в новом месте, а потом возвращаться и возвращаться к ним, чувствовать на бумаге отпечатки её прикосновений, вдыхать аромат её оставленного парфюма, прикасаться к сухим лепесткам белых роз, окрашенных тёмно-бардовой кровью её врагов, впустить её всю в себя, грезить о ней, как только он закрывает глаза, и ждать, ждать, ждать её.              Ждать, когда же она вновь прикажет ему стянуть капроновый чулок зубам, а потом она поставит свою маленькую, холодную ножку на его обнажённое, раскалённое внутренним жаром тело, после чего прогонит спать в том же виде на лежанке из свежей крапивы, собранной им же.              Ждать, когда же снова, раз в столетие, распустятся эти цветы зла с золотой пыльцой и красными лепестками на чёрном стебле.              Но один конверт не носил в себе его почерка, а напротив, строки в нём были оставлены женщиной. Господин Брич в спешке схватил этот конверт вместе со всеми, но когда начал внимательно изучать содержимое всех до единого, обнаружил, что это было послание от госпожи Макимы. Видимо, она знала, что он вернётся в последний раз на место преступления Общественной Безопасности, и предусмотрительно оставила для него прощальное письмо, которое Огнемёт обязан был открыть только в случае её погибели, как гласила ровная подпись на нём. И в конверте был розовый лист бумаги и фотокарточка, где остались вместе навсегда улыбающиеся человек-орудие во фраке и его вечно молодая госпожа в жёлтом платье.              А на листе были выведены от прямой и твёрдой руки следующие слова:       

«Последняя воля демона Завоевания.

      Обращаюсь к моему падшему ангелу: только на тебя осталась вся моя надежда, потому что я вернусь не такой, какой ты меня запомнил. Только ты знаешь меня как никто другой, ты — моя бессмертная почва, в которой я, демон Завоевания, как семя смогу прорости и расцвести. Найди нового демона Завоевания, пересади этот злой корень в благодатную почву, помоги ей стать мной, отдай ей все свои воспоминания обо мне, искупай её в вине и позволь вкусить твоей крови. А если новый демон Завоевания ускользнёт от тебя, станет другой, и ты не узнаешь в ней меня, то не бойся, пусть не дрогнет твоя рука — дай мне новый путь. Ты, мой кровавый романтик, способен пронести свою бессмертную любовь через вечность, сохрани её, не позволь ей зачахнуть, иначе ты окончательно потеряешь себя.       Токио, 1997.09.XX.       

Твоя навеки,

Госпожа Макима».

      Перечитывая ядовито-розовую бумагу снова и снова, падший ангел и кровавый романтик в одном лице, кажется, выучил её наизусть и сложил всё обратно в свой тайник. Устроившись подле дивана на полу как чёрный, косматый пёс, он предавался постоянным грёзам о красном, красном цвете любви: о красных волосах, о красных губах, что были на вкус красного вина и красной крови, о красном солнце, о красных могильных цветах и, в конце концов, о красном Рае, куда он на своих плечах принесёт из Ада нового Бога, оказавшегося женщиной, и сам станет агнцем на закланье в её красном храме.              А до той поры он будет ждать, на это ведь у него есть целая вечность.