VIII. Открытый огонь

      Тёплый весенний день клонился к закату, когда они ехали на машине, и солнце на горизонте беспощадно било последними лучами двигающееся строем автомобильное движение. Бёрэм, мягко поворачивая руль, прищурился, а Резе, расположившаяся на соседнем от водителя сидении, закрылась от остро слепящего света рукой, уткнувшись в тонкую стопку листов с факса по их, как он предполагал, новому заданию. Он не мог утверждать, потому что не спрашивал. Они за всю недолгую дорогу перекинулись парой слов, и те были лишь указаниями Резе, куда ему стоит свернуть. В остальное же время Резе переключала станции встроенного радио, но, так и не отыскав подходящую волну с музыкой, бросила свои безуспешные попытки и остановилась на гудящей двигателем тишине. Но на уме у обоих, Бёрэм подозревал, был один и тот же диалог с капитаном.              — Первое главное управление КГБ СССР нам доложило, что в Японию прибыл американский охотник на демонов, — без долгих предисловий обозначил Кишибе, сидя напротив них за металлическим столом. — Судя по всему, разведке США стало известно о нашем сотрудничестве с Советским Союзом, а также о нахождении Орудия Бомбы здесь. И поэтому был приказ: не ждать — убрать. Твоё начальство, Резе, посчитало, что нужно не отсиживаться по углам, а действовать на опережение. Привлечь контрразведку Японии я не могу — это создаст много внимания вокруг бюро в государственных отделениях, которые мы не должны беспокоить слишком часто. А охотники наши пришли сюда не убивать людей, а защищать их, — мужчина закурил, — поэтому убийством охотника займётесь вы двое.              Кишибе сделал новую затяжку, а Орудия терпеливо ждали, когда он выдохнет едкий дым через ноздри и заговорит:              — Я бы мог назначить на это задание других людей-орудий, к примеру, Лук и Самурая, но тут требуется один немаловажный критерий — аккуратность. А они, пускай и отменные убийцы с бешеной скоростью, но оставляют за собой слишком много грязи и шума. Вы же работаете предельно чисто и тихо, так повторите свой успех и здесь. Аккуратно, бесшумно и без грязи. Понятно?              Синхронно они отозвались коротким «так точно», как по старой заученной указке, и встали. Резе получила папку без печати и названия, а Бёрэм — ключи от служебной машины, замаскированную под обычную иномарку. Он понял, что его напарница уже наверняка была в курсе большинства деталей, и эта воодушевляющая речь в холодной и тёмной коморке предназначалась только для него одного. И пожилой капитан с сухим лицом и полупьяными глазами буравил взглядом одного Огнемёта, у которого запястья заныли воспоминанием о тугих наручниках, и тушил бычок сигареты о стол.              — Брич, — окликнул тот последовавшего за Резе на выход Бёрэма, — без глупостей. Иначе я найду, кем тебя заменить, будь уж уверен.              Бёрэм не сомневался в самой что ни на есть серьёзной угрозе Кишибе, ведь второй побег станет для него последним, после чего его разберут на части и расфасуют по контейнерам. Он этого не забывал, когда следовал всем правилам дорожного движения в стройном течении потока других таких же торопящихся водителей. Он думал, как изменить это, казалось бы, никудышное положение в свою пользу, и каждая его мысль приводила к тому, что он украдкой поглядывал на скучающую напарницу. Сегодня её обычная форма работника Общественной Безопасности приобрела небольшие изменения: она раньше никогда не носила пиджак, но в нём определённо выглядела строже, классические зауженные брюки изменились на клёш, под которыми были бархатные ботинки на небольшом каблуке, а чёрный галстук на белой рубашке остался заправленным в жилетку того же тона. Её внешний вид одновременно сохранял отголоски охотника на демонов и при этом был слишком вычурным, слишком богатым для простой убийцы, которая не должна бояться замарать обувь в крови и кишках. А Резе, тем временем, снова принялась настраивать радио на известные одной ей частоты. Убедить её помочь ему, пожалуй, был самый безрассудный и один-единственный его план, не обладавший какой-либо чёткостью. Поэтому мистер Брич откинулся на спинку кресла, принимая расслабленную позу, чтобы не выдавать внутреннего напряжения, натянутого как струна. Только пальцы его тихо барабанили по рулю, также обтянутым приятной кожей. Им выдали чертовски отличный автомобиль.              — Ага! — не сдержала короткого ликования Резе, наконец, найдя нужную радиостанцию.              К удивлению Бёрэма, из радиоприёмника начала литься задорная русская речь, которую он не мог понять. Откуда приёмник смог поймать сигнал с русской радиостанции, он не понимал, но предпочёл не уточнять. Радиоведущий что-то весело тараторил, а Резе внимательно вслушивалась в каждое слово, шуршащее из приёмника. Это стало медленно сбивать Бёрэма с толку, и он осторожно спросил:              — Тебе только эта волна нравится?              — Она мне нужна для дела. А что́? От большого количества разговоров на русском у тебя глаз дёргается?              — Тебя информируют по радио? — он оставил без внимания её намеки на его националистическое прошлое.              — Зависит от ситуации, — Резе пожала плечами. — Но сейчас это мой основной источник информации.              — То есть, у тебя должно быть всегда под рукой радио?              — Наверное. А почему ты интересуешься?              — Просто слышу часто после отбоя странные голоса на другом языке и песни… Думал, может, с ума схожу уже.              — Уверена, так и есть, — усмехнулась она. — Поверни здесь.              — Ты можешь просто сказать, куда мы едем? — спросил он, но послушно повернул руль налево, заезжая в жилой район. — А то складывается такое ощущение, что мы просто скитаемся по городу без цели.              — Если ты помолчишь пару минут, то я скажу, куда нам надо.              Бёрэм не успел возразить, потому что внезапно из приёмника раздались первые ноты объявленной, наверное, ранее песни. Вроде бы ведущий произнёс громко и торжественно слово «Малиновка», что́ бы оно и не значило. Играющая мелодия миловидно переливалась птичьей трелью, подбадривая постукивать указательным пальцем по рулю в такт. Но тут донёсся нежный, певучий мужской голос:       

«Малиновки заслыша голосок

Припомню я забытые свиданья

В три жердочки берёзовый мосток

Над тихою речушкой без названья…»

             Конечно, Бёрэм ничего не смог из спетого понять, но зато различал неподдельную оживлённость на лице Резе, которая делала быстрые очерки в своём блокноте.              — В три жердочки берёзовый мосток… — она задумчиво повторила строчки песни. — Ты не знаешь, здесь есть неподалёку мост через реку?              — Буквально в следующем квартале, — махнул рукой куда-то вдаль Брич. — Тебе песня подсказала дорогу?              — Можно и так сказать.              — Интересные у вас методы передачи информации.              — А самое главное — неочевидные, — сказав это, на губах Резе мелькнуло подобие улыбки, но, возможно, ему показалось.              Она отвернулась к окну, чтобы Бёрэм так и не понял, что это было: мираж или не расколотый лёд между ними. В окне, помимо её уставшего лица мелькали невысокие многоэтажки спального района, в чьих окнах зажигались огоньки жизни, вернувшихся с работы жильцов. И среди этого бетонного сада мирного рая стояло разбросанное ветром пепелище, где когда-то был жилой комплекс.       

«А волны шли неведомо куда

И камушки у берега качали…»

             — Помнишь ты говорил, что будешь мне должен? — неожиданно припомнила она, не поворачиваясь к нему.

«И пела нам малиновка тогда…»

      — Уже придумала, что хочешь с меня взять за помощь? — выдавил из себя эти слова Бёрэм и был готов прикусить себе язык за то, что позволил себе тогда сболтнуть лишнего. Он не ожидал, что Резе воспримет его неосторожно брошенную фразу так серьёзно, но теперь он был обязан ей за неудачный и короткий побег.

«О том, о чём напрасно мы молчали!»

      Резе всё-таки развернулась к нему и сделала музыку потише.              — Да. Больше не преследуй Денджи и не порти ему жизнь.              — Вот уж не ожидал, что у тебя остались старые симпатии к нему, — он не пытался скрыть смешок.              — У меня нет к нему никаких симпатий, просто тебе нельзя в это вмешиваться, — она никак не отреагировала на его намёки. — Откуда вообще у тебя такое маниакальное желание разрушить его жизнь?              — По-моему, это же очевидно — мальчишка это заслужил.              — Уточни, это лично твоё мнение или опять навязанное Макимой?              — Не имеет значения. Важно одно: он грешен, он виновен и должен принять очищающее пламя как своё заслуженное наказание и явить миру Человека-бензопилу.              — А я вижу это так: для тебя важно то, что Денджи — это всего лишь препятствие перед Человеком-бензопилой, а не живой человек.              — Пойми, страдания мальчонки здесь необходимый компонент, без которого мир не будет спасён от пророчества Нострадамуса. Это ведь также и в интересах СССР, я прав?              — А моё руководство тут причём?              — Да так, прикинул кое-что. Например, откуда ты помнишь о существовании ядерного оружия? О нём могут помнить только Всадники Апокалипсиса, и это знание мне передала Макима. Я, признаюсь честно, почти забыл об этом, как все, но ты…              — Об этом мне рассказал демон Бомбы, он больше всех желает возвращения демона Ядерного оружия. Думаю, ты знаешь почему.              — Конечно, я даже видел его собственными глазами в самом рассвете сил. Тогда всё складывается в более-менее ясную картину. Получается, СССР хочет стать единственной ядерной державой во всём мире? Я даже не удивлён, учитывая вашу страсть прибирать все лавры побед себе.              — О чём ты говоришь?              — Брось, ты и сама это видишь. С какой ещё стати великой и могучей коммунистической партии внезапно помогать японскому бюро Общественной Безопасности и посылать девушку-бомбу, которая до этого похоронила добрую часть второго подразделения охотников и несколько десятков мирного населения за одну ночь, если не ради получения силы ядерного оружия и славы, что должны по праву принадлежать Человеку-бензопиле? Годы идут — ничего не меняется в головах коммунистов…              — Наших побед никто и так не помнит, — Резе устало разминала переносицу, явно утомлённая этим разговором. — Ты ещё скажи, что именно СССР сбросили ядерные бомбы на Японию.              — А разве это не так?              — Нет, чёрт возьми! Это сделали американцы, а потом Человек-бензопила съел демона Ядерного оружия, и историю переписали. Не могу понять, что хуже: искажённая память или же вовсе её отсутствие?              Не зная, что ответить, Бёрэм замолчал. Он никогда не отрицал своих пробелов в памяти, потому что, как и все, находился под влиянием сил Человека-бензопилы, но эта информация определённо поставила его в тупик. Все эти годы его память была сильно искажена, что он забыл такое событие, окончательно уничтожившее его «обычную» жизнь с лица Земли? Брич тряхнул головой, решая не углубляться в тёмные пучины его глубинных воспоминаний и сконцентрироваться на дороге. Улицы начали пестреть вывесками самых разных цветов и размеров, а перед выездом к мосту был магазин «Три жёрдочки», вероятно, специализирующийся на разведении птиц.              Мост быстро оказался позади, а они продолжали безмолвно ехать, и только песня заполняла душащую тишину своим тихим и ненавязчивым напевом:

«Сожжён мосток, ушла из сердца боль,

Исчезла речка, вдаль умчалась юность…»

             — Значит, ты не отрицаешь, что в этом и был ваш план? — но Бёрэм ещё не поставил точку в их разговоре, вернувшись в изначальной теме беседы.

«Но песня, словно первая любовь…»

      — На такие вещи я не имею права отвечать ни утвердительно, ни отрицательно, — холодно отрезала Резе. — Мне всё равно, какой план станет итоговым, я — всего лишь Орудие в чужих руках — как мне прикажут, так я и поступлю.       

«Малиновкой опять ко мне вернулась…»

      — Как ловко ты сбрасываешь с себя всю ответственность.              — У безвольного создания не может быть ответственности — в этом вся проблема.              — Многие бы всё отдали за жизнь без ответственности…              Но Резе лишь тяжело вздохнула, спросив в ответ то, что волновало именно её:              — Так ты сдержишь обещание?              На секунду он закрыл глаза и вдохнул поглубже, собирая своё мёртвое спокойствие воедино, потому что понадеялся, что девушка уже успела потерять нить того, с чего они начали этот странный диалог. Но она не забыла.              — Да.              Резе кивнула и открыла записную книжку, пока песня шептала свои последние строчки припева: «Как дорог край берёзовый в малиновой заре». Но стоило ведущему после музыкальной паузы снова обратиться к слушателям, так девушка быстро выключила радио и захлопнула блокнот, в котором вычеркнула пару записей. Она что-то высматривала в улочках, то и дело давая указания по дороге. Как будто Резе знала только направление, но не точное место.              — Ты владеешь какими-нибудь языками, кроме японского? — вдруг спросила Резе.              — Да, но какое это имеет отношение к делу?              — Кишибе тебя не предупредил, поэтому это сделаю я, — отстранённо начала она, будто зачитывала приказ с бумажки. — Пока мы не будем убеждены, что нас никто не подслушивает, следует притворяться простыми иностранцами. Если ты захочешь обратиться ко мне, то делай это на другом языке, чтобы не каждый прохожий понял.              — В таком случае я хорошо знаю английский и немецкий, — честно признался Бёрэм, но это не произвело на его напарницу никакого впечатления.              — Немецкий подходит. Я им отлично владею, трудностей не возникнет.              — Ещё я немного владею русским языком.              — Серьёзно? Ты что-то можешь сказать на нём? — Резе, кажется, искренне удивилась.              — Только пару слов слышал от русских солдат. Они вроде говорили «сдавайтесь!» и «не шевелись!» и, сама знаешь, смысл таких слов я сразу понимал по происходящему.              Бёрэм знал, что у него был ужасный акцент, когда он говорил по-русски, и специально воспользовался этим, чтобы хоть немного развеселить и расположить к себе советскую шпионку. И у него это, видимо, получилось, потому что Резе улыбалась, пускай и одними уголками губ, слушая его попытки правильно произнести русские словечки. Тон его голоса становился комедийным, а говор смехотворным, словно персонаж из кино, плохо говорящий на неродном языке.              — А кем мы будем притворяться, если не секрет? — спросил Бёрэм. — Может быть, мне нужно заранее подготовиться, чтобы вжиться в роль?              — На тебя и так Оскара не хватает после всей твоей искромётной игры в «Церкви Человека-бензопилы», — Резе насмешливо махнула на него рукой. — Это элементарная роль: мы — деловые партнёры, приехали в Японию по работе и просто посмотреть на столицу. Общаемся между собой на родном языке, то есть на немецком. Всё естественно.              — А с именами как быть?              — Тебе лучше обзавестись ещё одним псевдонимом, потому что твоя Церковь успела навести шуму во всём мире, и на тебя могли навести справки. И кстати, как ты вообще пришёл к такому имени, поджигатель мостов?              — А, этот забавный каламбур придумал не я, но мне он понравился, вот и оставил, — на лице Бёрэма растеклась скользкая улыбка. — Давно я себе имя не менял. Или у тебя уже есть для меня какое-нибудь колкое прозвище?              — Да. Ты теперь мистер Синнер, — беспристрастно объявила Резе, но он готов поклясться, что услышал нотки гордости в её интонациях за столь «остроумную» идею.              — Это… просто грубо.              — А по-моему очень даже подходяще.              — Что ж, а как мне тогда к тебе обращаться? Поделишься ещё одним своим забавным прозвищем?              — Если только одним, то… Ну, например, леди Совершенство.              — А что в нём забавного, если это правда?              — Извини, я думала ты с Макимой успел посмотреть советскую экранизацию «Мэри Поппинс, до свидания». Там звучит песня, которая так и называется — «Леди Совершенство».              Подкатив глаза, Бёрэм дивился, как Резе умудрялась неочевидно подшутить над ним.              — Поделюсь с тобой маленькой тайной, леди Совершенство, — сказал он, — я на самом деле больше люблю театр. Киноискусство, конечно, очень увлекательно и поразительно и оно для меня таковым, наверное, останется навсегда. Я, можно сказать, застал его популяризацию. Но всё-таки я остаюсь достаточно старомодным, чтобы окончательно остыть к настоящей жизни на сцене, если ты понимаешь, о чём я.              — Кажется, понимаю. Мне нравится.              — Что именно?              — То, что ты понемногу сепарируешь свои вкусы от влияния Макимы, — усмехнулась она, будто бы и не сказала только что очередную гадость. Но, взглянув на обычный переулок, резко сказала: — Тормози. Мы приехали.              Вовремя среагировав, Брич сориентировался в движении и ловко проскользнул на одно свободное место возле тротуара. Ручник тут же был опущен, двигатель заглушён, записная книжка закинута в бардачок, а ремни безопасности отстёгнуты. Но Резе вдобавок распустила свой слабый пучок на затылке, и тёмные с фиолетовым отливом волосы ниспадали ей по плечам, закрывая предательски видную чеку на шее. Хлопнув себя по бёдрам для привлечения внимания напарника, она сказала:              — Сейчас мы зайдём в антикварную лавку. Тебе ничего особенного делать не нужно, просто будь иностранцем, который ищет интересный сувенир. Говорить с владельцем буду только я. Понятно?              — Предельно ясно.              — Отлично. А если ты захочешь меня позвать, то называй меня…              — Я буду звать тебя «Секс-бомбой», понял, — Бёрэм звонко рассмеялся и моментально вышел из автомобиля, оставив Резе в лёгком недоумении от своего нового прозвища.              — Что? Нет же, постой!              Резе поспешно выскочила на улицу, громко закрывая дверь с характерным хлопком, а мужчина всё также тихо посмеивался с её бурной реакции. У них снова была объявлена ничья в количестве издёвок друг над другом, но Бёрэм не торопился расслабляться, ведь следующая подколка может в любую минуту воткнуться ядовитой иглой ровно в солнечное сплетение. Обойдя машину спереди, Бёрэм вальяжно подошёл к напарнице, ждущей его на тротуаре. Но Резе уже не выражала того яркого недовольства как полминуты назад, и было больше похоже, что она бесконечно устала от этих препирательств. Или, возможно, и её секундная вспышка ярких эмоций были просто напускными, чтобы потешить его эго, подумал мистер Брич. И, смотря на неё под таким углом, Бёрэм видел лишь её тусклые зелёные радужки, в которых на секунду зажглась крохотная искорка чего-то живого и радостного, но вмиг потухшая. А он и не заметил, как размышляя об этом, её свежая улыбка стекла по лицу, оставив после себя неловкий след неуместного веселья.              — Это и есть тот антикварный магазин? — Бёрэм кивнул на крохотную лавку с выцветшей вывеской «Зарянка», ловко переводя русло застоявшегося разговора по новому течению сразу на немецком языке.              — Да, он самый, — и Резе с явным облегчением подхватила новую тему, также заговорив по-немецки. — Помни, ты — просто иностранец, которому интересно поглазеть на странный антиквариат. Разговаривать буду только я.              Одного кивка с его стороны было более чем достаточно, и они двинулись к лавке. На входе мелодично звякнул колокольчик, потревоженный распахнувшейся дверью, и оповестил продавца, иссушенного возрастом, а также крошечную пичужку в позолоченной клетке прямо на прилавке. Птичка запрыгала на жёрдочке и усердно щебетала, вторя колокольчику, а то и вовсе чирикая громче и громче, будто перекрикивала непонятный звон. Если пожилой владелец лавки и не услышит звонка из недр какой-нибудь каморки с хламом, то вот звонкую трель своей пернатой любимицы точно услышит и поймёт — в магазине посетители. Но старик был уже за прилавком и следил водянистым взглядом из-под длинных седых бровей через тоненькие щёлки век за парой возможных покупателей в строгих костюмах.              — Я могу вам чем-то помочь? — без приветствия проскрипел старик-коллекционер немного настороженно.              — Здравствуйте, — поздоровалась с ним Резе, взявшая на себя всё общение с владельцем лавки, как и обещала, — мы интересуемся любым антиквариатом, который нам приглянется в качестве сувенира из Японии.              Бёрэм же, пока она разговаривала с продавцом, стоял поодаль и осматривал поверхностно всё не шибко просторное помещение, сверху донизу забитое хламом разной степени ценности, а про себя отмечал, с какой точностью Резе разрабатывала детали своего образа. Она говорила со стариком снова на японском, но добавила в речь вкрапления акцента, который был естественен, а не комичным.              — Иностранцы, значит… — тяжело вздохнул продавец, но, судя по всему, он поверил странной леди Совершенство. — За сувенирами могли бы сходить в магазины попроще.              — Разумеется, но мы ценители чего-то более оригинального и стоящего. К тому же, у нас есть на такое увлечение средства.              — Что ж, смотрите, выбирайте, раз вам так интересно…              Легко было различить в недоверчивом тоне и пристальном внимании владельца к возможным клиентам его ревностное отношение к своим драгоценным вещам, которые для обычных туристов вдруг стали «побрякушками в качестве сувенира». Но Резе это пренебрежение было глубоко безразлично и она спокойно прогуливалась до дальнего угла лавки, а Брич, последовав её примеру равнодушия, двинулся в другую сторону осматривать всякий древний хлам. Проходя мимо прилавка, он на мгновение остановился, чтобы рассмотреть золотую клетку и её маленькую обитательницу. На жёрдочке замерла птичка зарянка, моргающая и незаметно дышащая, будто игрушечная. Видимо, старик назвал свою лавку в честь домашней любимицы, но сколько зарянка у него живёт, и что же он сделает, когда птица испустит дух: заведёт новую для поддержания названия лавки или смирится с утратой, увековечив память питомца на вывеске? Бёрэм без стеснения бы спросил об этом напрямую, но помнил строгий наказ Резе и отошёл от прилавка.              Всё помещение было сплошь уставлено стеллажами без явной систематизации или какого-либо порядка, из-за чего больше казалось, что это склад барахольщика, а не магазин антиквариата. Пыльные полки ломились от ящиков, полных другого хлама разной степени ценности. Карты, книги, ручки, пустые чернильницы, подсвечники и канделябры, посуда от кастрюль до расписных тарелок и прочее, прочее, прочее, что может показаться интересным человеку, страстно увлекающимся историей и коллекционированием. Возле стен стояли, притаившись, безголовые манекены в первых европейских платьях, вошедших в моду ещё в Японской Империи, кимоно и юкаты, а над ними трещали множеством скрипучих механизмов настенные часы и все они были разными, от небольших до гигантских, с поющей кукушкой или танцующими по кругу человечками в национальных костюмах. Какие-то часы работали, какие-то были выключены, но Бёрэм был уверен, что шуму от них предостаточно в определённое время, которые они с энтузиазмом пробьют, а барахольщик и не услышит. Присмотревшись, Брич понял, что ничего поистине ценного на полках он вряд ли обнаружит, потому что действительно редкий антиквариат, будь то драгоценные украшения или древнее оружие, скорее всего, хранится или у старика за прилавком, или в подсобке. А это значит, что ему придётся и дальше смотреть по коробкам в поисках чего-либо стоящего.              Он глянул в противоположный конец лавки и заметил, что Резе прошла мимо расписных вееров и остановилась возле полки, где в ровный ряд были выставлены японские традиционные куклы, разные в своих размерах, прическах и нарядах. Почему именно детские игрушки прошлых веков ей приглянулись, думал он и хотел было подойти и спросить, но тут его взгляд неожиданно зацепился за слабый отблеск на одной из полок шкафа. Наклонившись, Бёрэм обнаружил коробку, полную старых зажигалок, как японских, так и заграничных. И вдруг всё его внимание замкнулось на этих пустых, немного заржавелых зажигалках, которые он вытащил и поставил на длинный прилавок, чтобы владелец не стал его подозревать в воровстве. Перебирая маленькие источники огня, всё ещё пахнущие едким, но не менее манящим, керосином, Брич не сразу различил перезвон колокольчика на входе и трель зарянки, увлечённый с головой найденным сокровищем.              Одновременно Резе и Бёрэм обернулись посмотреть, кто же ещё решил посетить маленькую антикварную лавку поздно вечером. И это был обычный на вид мужчина, по выглаженной белой рубашке с чуть-чуть приспущенным галстуком которого можно было предположить, что он, как и многие, работал офисным клерком. Так, по крайней мере, рассудил Бёрэм, быстро потерявший к посетителю интерес, вернувшись к зажигалкам. Резе тоже повернулась обратно к куклам. Единственный, кто был рад клерку, был старик-продавец, по-доброму прокряхтевший:              — Какими судьбами, Араи? Чего нового принёс или только зарянку мою навестить пришёл?              По заметно потеплевшему тону коллекционера было слышно, что только и рад зацепиться за знакомое японское лицо, нежели следить мутными рыбьими глазами за парочкой странных иностранцев.              — Как же после работы не прийти и не послушать её милейший голосок, — сказал Араи, подойдя к прилавку. — До чего же прелестная птичка в клетке.              Последнее слово Араи нараспев протянул, улыбаясь рядом больших передних зубов.              — Чаще заходи да слушай, она горло дерёт по утру особенно беспощадно, — и старик просунул палец в клетку, к которому зарянку подпрыгнула поближе и позволила пощекотать ей шейку, после чего вся встрепенулась. — По глазам вижу, принёс что-то. Показывай.              — У тебя что ли чуйка на всякое старьё? — шутя, спросил Араи, а сам полез в свой портфель, потому что старик был прав. — Посмотри, что нашёл. Тот ещё раритет.              Клерк достал из портфеля маленький бумажный сверток, в какой обычно оборачивают хрусталь, аккуратно развернул и показал керамическую куклу грозного самурая. Её хорошо было видно сбоку и Бёрэму, и Резе. И если Бёрэм стал равнодушен к ситуации практически сразу же, то Резе продолжала открыто следить за диалогом мужчин, увлечённо рассматривающих старую игрушку.              — Хаката-нингё, — задумчиво заключил коллекционер, бережно взяв куклу в руки. — Откуда взял?              — На днях разбирал оставшиеся вещи после покойной бабушки и нашёл в одном узелке эту куклу. Бабушка моя долго прожила, застала смену Тайсё на Сёву, вот и подумал, что куклу ей, наверное, в детстве кто-то подарил? А это, сам понимаешь, давно было, может даже в прошлом веке.              — Не спеши. Кто знает, вдруг твоя бабка просто любила традиционные куклы и купила новенькую незадолго до смерти? Ты сам-то этого не знаешь?              — Да я её один раз в жизни видел, в семье у нас не ладилось…              Их разговор сместился с куклы на старые, как вещи в этой лавке, воспоминания о детстве, частых переездах, семейном конфликте, которые были обыденностью среди настоящей винтажной редкости, какой могла быть эта оставленная хозяйкой игрушка. Бёрэм мысленно отдалился от личной беседы, снова углубившись в изучении коробки, полной маленьких блестящих «драгоценностей». Многие из этих зажигалок принадлежали старым японским кампаниям, однако, Брич обнаружил и парочку иностранных моделей, а именно: немецкую зажигалку «Cards» тридцатых годов с примечательным рисунком игральных карт на скользящем боку и, с первого взгляда похожую на маленькое складное зеркальце, американскую зажигалку «Compact» того же времени. Но, кроме этих двух экземпляров, ничего привлекательного в коробке не оказалось, и Огнемёт вновь прислушался к разговору, к которому неожиданно присоединилась Резе.              — Прошу прощения, господа, что прерываю вашу беседу, — сказала она, — но могу ли я узнать у Вас, господин Араи, не продадите ли Вы мне эту куклу?              — На что она Вам, госпожа? — ответил за Араи лавочник. — У меня есть куклы гораздо красивее. Даже хина-нингё имеются!              — Ничего не могу с собой поделать, я чувствую, что именно эта кукла мне нужна для коллекции, — а Резе продолжала настаивать на своём.              — Ну, если она Вам так понравилась… — сказал клерк, поправив оправу очков на носу и обратился к старику: — Сколько, говоришь, она примерно может стоить?              — Раз, с твоих слов, кукла появилась у твоей бабки примерно в десятом году и, учитывая, как она неплохо сохранилась, то на рынке её стоимость примерно тысяч пятнадцать йен, хотя стоит, конечно, оценить спрос.              — Я заплачу Вам двадцать тысяч йен сейчас.              — Двадцать тысяч?! — Араи оторопел. — По рукам!              Резе, будучи щедрой леди Совершенство, достала кошелёк из кармана пиджака и отсчитала нужное количество купюр, протянув их господину Араи. Обычный офисный работник, не веря своим глазам, пересчитал банкноты дрожащими пальцами, но, когда убедился в их верном количестве и подлинности, расплылся улыбкой человека, выигравшего в лотерее. Он, идя сюда, и представить не мог, что сможет продать пропахшие нафталином и пылью вещи покойной старушки так быстро и за такие хорошие деньги.              — Удачная сделка, госпожа, — довольно сказал клерк, убирая деньги в портфель. — Хорошего Вам вечера!              — Взаимно, господин.              И в этой короткой сцене Бёрэм был немым зрителем, оставшийся в тихом изумлении от своей напарницы. Но, не показывая этого в лице, он изобразил снисходительную улыбку и обратился к ней по-немецки:              — Ну что́, будешь ещё что-нибудь себе присматривать в сувениры?              — Думаю, на этом маленьком самурае мой бюджет развлечений и подошёл к концу, — отшутилась она тоже на немецком языке, немного приободрившаяся хорошей покупкой. — А ты нашёл что-то для себя?              — Вижу, господин заинтересовался зажигалками, — удачно вклинился в разговор старик, будто бы понимал иностранный язык, в чём Резе и Бёрэм очень сомневались.              — Есть интересные модели? — леди Резе заглянула в коробку, спрашивая снова по-немецки Бёрэма.              — Если я не ошибаюсь, это американский «Compact» тридцатых годов? — уже по-японски уточнил Брич у продавца.              Лавочник активно закивал.              — Всё верно, господин. Коллекционируете?              — Немного. Стараюсь из каждой страны, которую посещаю, увезти зажигалку на память.              — Прекрасное хобби, господин. У меня есть зажигалки из разных префектур Японии. Некоторым почти сто лет!              И старик принялся рассказывать о каждой японской зажигалке, из какой она префектуры, в каком году была создана, в чьих руках побывала, и как старый барахольщик её заполучил. В эти минуты рыбьи глаза пожилого человека загорались живым огоньком — так он горел своей страстью к антиквариату, что каждый предмет в его лавке — его история, которую он готов передать в руки совершенно чужого человека, чтобы начать уже новую ветвь истории. Но, посмотрев на напарницу, Бёрэм заметил, что она, стараясь изобразить заинтересованность, чтобы не обидеть продавца, подавала тихие знаки, стуча указательным пальцем по запястью другой руки, — изображала часы.              — У моей подруги, кстати, тоже есть интересная зажигалка, — Бёрэм прервал рассказ старика, поддев локтем Резе. — Не покажешь?              — А… Конечно, — она быстро скрыла недовольство за маской беспечности, достав свою зажигалку, привезённую с родины.              — Дайте-ка взглянуть… — барахольщик нацепил на нос очки в толстой оправе с линзами-лупами, вкладываясь в маленький предмет перед ним, как вдруг его глаза распахнулись. — Не может быть! Эта зажигалка прямиком из Советского Союза?! Откуда она у Вас, госпожа?              — Друг привёз, когда был там в командировке.              — Не хочу Вас пугать, госпожа, но я читал про эти зажигалки и, если мне не изменяет память… Да, всё верно, Кремль, слово «Москва»… Такие зажигалки дарят за службу в КГБ! Возможно, это всё сказки, но на Вашем месте я бы поменьше доверял такому другу…              — Вы сами должны понимать, что все рассказы про закрытый СССР, а уж тем более про их комитет безопасности, — просто слухи, которые мало кто готов подтвердить.              — Ваша правда, госпожа, — старик не стал спорить, — но лучше не показывайте эту зажигалку кому попало. Мало ли, что о Вас другие подумают…              Но его перебил пищащий звук из кармана брюк Резе, откуда она достала телефон-раскладушку с входящим вызовом, который без промедления приняла. Она обходилась короткими фразами «слушаю», «прошу прощения», «уже сейчас?» и, захлопнув телефон обратно, в нетерпении засуетилась:              — Звонил начальник, у нас срочное совещание через полчаса, — быстро объяснила она на немецком своему напарнику и, моментально перейдя на японский, поспешила попрощаться с барахольщиком: — У нас только что появилась очень важное дело, и нам нужно поспешить. Надеюсь, мы ещё успеем к Вам зайти до окончания командировки.              — Конечно, я всегда буду здесь — никуда не денусь, — старик закашлялся и стало понятно, что из лавки его заберёт только смерть.              Резе и Бёрэм в скором темпе покинули антикварную лавку с одной-единственной купленной куклой хаката-нингё, и уже за дверьми магазина Резе также по-немецки сказала:              — В машину. Быстро.              Как-то перечить ей Бёрэм не имел никакого желания, а её тон голоса отдался холодком по его позвоночнику. Никогда до этого он не слышал от неё контральто, отличного от её привычного и миловидного сопрано. Но и она больше не строила из себя бойкую и молодую девушку-школьницу. Её быстрая смена образов была схожа с нажатием кнопки рубильника: как включается и выключается свет, так и в ней включается и выключается агент разведки огромной державы. Хлопнув за собой дверью машины, Резе вернулась на своё переднее место, и Брич не заставил её долго ждать, сев снова за руль.              — Сам назовёшь свои ошибки или мне перечислить? — бесстрастно заявила она, словно была его экзаменатором.              — Я разговаривал с продавцом.              Девушка кивнула.              — Во-первых, мы потеряли время, а, во-вторых, нам всё нужно делать скрытно, чтобы по нашим следам не пошли другие ищейки. Зачем ты вообще спросил у него про мою зажигалку?              — Хотел кое в чём убедиться, и некоторые мои мысли подтвердились, — безразлично отвечал Бёрэм, достав из пиджака сигареты, пачку которых успел стащить у охранников их маленькой «тюрьмы для людей-орудий». — Кстати, дашь огоньку?              Резе подкатила глаза, но не отказала в просьбе и с коротким щелчком подожгла сигарету между пальцами напарника. Тот медленно курил, выдыхая дым в приоткрытое окно.              — Лучше бы ты у меня спросил про эту зажигалку, — сказала она.              — А ты бы рассказала?              — Могу, потому что это самая обычная история. Как-то раз, один разведчик предложил мне закурить, так как по его словам «мне это было нужно», что́ бы это не значило. Я никогда до этого не курила. И у него была эта самая зажигалка, которой он дал мне прикурить, а потом подарил её мне на память. Конец.              — Дорожишь ею?              Он продолжал курить, а Резе задумчиво крутила в пальцах памятную зажигалку и вместо ответа спросила иное:              — Ты правда коллекционируешь их?              — Да. Небольшая, но вполне приличная коллекция есть. А что́?              — Тогда хочешь я отдам тебе свою? Советская, такую тебе ни за что не достать больше…              От внезапности предложения Брич отвлёкся, и тлеющий пепел с сигареты упал на сидение, но мужчина с недоверием смотрел на напарницу, в попытках разгадать, какую игру она ведёт.              — Конечно, не просто так, — обогнав его мысль, продолжила Резе. — Вот тебе условие: если ты сможешь когда-нибудь меня спасти, то зажигалка — твоя. Договорились?              — Спасение, я так понимаю, не просто от опасности?              — Это должна быть серьёзная передряга, пожалуй.              — Хм, пойдёт, — согласился он и выкинул окурок в маленький выдвижной отсек на двери.              В это время Резе осматривала куклу и абсолютно обыденно отняла от плеч маленькую голову самурая. Бёрэм, не моргая, следил за ней и заметил, что кукла была полая. В плечах куклы зияла чёрная дырка, в которую девушка засунула два тонких пальца, подцепив сложенную вдвое бумажку. Всё происходящее напоминало фильмы о супершпионах, двойных агентах, коими люди-орудия были и сейчас, но Брич не надеялся оказаться так близко к этой сфере разведки. Его первостепенной задачей была одна и та же функция: сопровождение. Наблюдение, защита в случае опасности, но слежка и прямое участие в шпионаже, где полно шифров и тайников, для которых нужен острый ум и невероятная смекалка, без малого увлекали его.              — Я подозревал, что ты купила куклу не случайно, но не думал, что в ней будет что-то спрятано…              — Это не просто «что-то», — сказала Резе и снова щёлкнула зажигалкой, — это последний адрес.              Она повела огоньком чуть ниже бумажки, на которой стали появляться иероглифы с цифрами. Одно неловкое движение и их подсказка станет пеплом, но Резе действовала предельно осторожно и аккуратно, как будто не в первый раз, в чём Бёрэм был уверен.              — Знаешь, где этот дом? — она показала ему окончательно ясно проступивший адрес.              — М-м, да, это недалеко отсюда.              — Тогда не будем терять ни минуты.              И Бёрэм, повернув ключи в зажигании, мягко выехал на дорогу, ведущую их в самый дальний и не самый богатый квартал. Но полностью сконцентрироваться на вождении у него не получалось, потому что не мог отвлечься от размышлений об их странном походе в антикварную лавку на отшибе мира.              — Могу я задать несколько вопросов? — всё-таки спросил он, съедаемый любопытством.              — Да, всё это было заранее спланировано, — предугадав, что он собирался узнать, ответила Резе. — У нас был план на такой случай и вот он пригодился.              — А барахольщик? — но Бёрэму было недостаточно такого ответа.              — Он ничего не знает об этом. Его положение оказалось очень удобным для нас.              — И этот Араи тоже случайный прохожий? Или…              — Да, он тоже шпион-разведчик. Ты не поверишь, если я скажу сколько нас здесь из Штаба живёт, притворяясь простыми гражданами, — её губы тронула лёгкая усмешка.              — А выглядел совсем как японец…              — Он из Хабаровской области. Не забывай, что СССР не просто так поддерживает дружбу народов.              — Но барахольщик с ним хорошо общался, словно они были старыми знакомыми.              — Так он и не первый день в Токио. Я тебе больше скажу, он здесь больше года.              — А кто звонил тебе?              — Тоже он. Хотел выяснить, почему мы долго не выходили из лавки.              — За нами ещё и следят?              — Привыкай, что со мной всегда будут чужие глаза и уши. Ровно с того момента, как мы покинули Центр, контролируется каждый наш шаг уже другой организацией. Кстати… — Резе достала телефон, — спасибо, что напомнил, — и с ярким треском сжала его, что пластиковый корпус незамедлительно треснул и разбился напополам.              — А это было к чему?              — Небольшая предосторожность. Опасаюсь прослушки.              — И кто нас может прослушивать, например?              — Например, охотник, на которого мы открыли охоту.              — То есть, как я правильно тебя понял, разведчики вынашивали этот план «на всякий случай», втирались в доверие к какому-то невинному старику-барахольщику, прокладывали для нас путь из хлебных крошек, чтобы мы нашли какого-то американского охотника и убили его. Что это за охотник такой, раз для него создали настолько закрученную схему?              — Это не простой охотник на демонов или наёмник. Он такой же шпион и двойной агент как и я.              — Могу я узнать хотя бы его имя? Может быть я слышал о нём.              — Вряд ли. Видишь ли, вся его личность — загадка для Штаба. Но его предполагаемое имя — Аллен де Эллон.              — Ален Делон? В смысле, актёр? — недоумённо переспросил Бёрэм, вспомнив американскую кинозвезду.              — Нет, «де» как во французской фамилии, — поправила его Резе, — но совпадение, соглашусь, забавное.              — Ладно, о таком охотнике я никогда не слышал. И что́, он настолько неуловим?              — Настолько, что мы не уверены, настоящее ли это имя, — кивнула она. — Мы не знаем его возраста и даже только предполагаем, что его пол — мужской.              — Почему?              — Это, конечно, тоже предположение, но у него, скорее всего, заключён контракт с демоном Кожи. Он никогда не появляется в одном обличие дважды на охоте — всегда найдёт кем обратиться, хоть мужчиной, хоть женщиной. Только по сводке об убийствах и находим, чей облик он украл.              — А предположили, что он — мужчина по характеру убийств, логично. Шпион с контрактом демона Кожи та ещё заноза, как ни посмотри… Но где же он промахнулся, что вы начали находить его среди толпы?              — Есть у него очевидная черта внешности, которую ничем не скроешь. Вот, — она достала из папки маленькую фотографию. — Скажи, что здесь не так?              Затормозив на долгом светофоре, у него была минута на то, чтобы вглядеться в смазанный снимок мужчины со спины, куда-то торопящегося, ускользающего от объектива слежки. На нём был строгий костюм с иголочки, подчёркивающий широкие плечи и высокий рост. За господином в костюме раскинулось ночное шоссе, освещённое сетью фонарей, от которых по тротуару тянулись длинные столбы теней. И за эту крохотную деталь на нечётком снимке Бёрэм зацепился, настолько это было очевидно и бросается в глаза.              — У него нет тени, — сказал он и переключил коробку передач, готовясь нажать педаль газа.              — Верно, — но Резе не торопилась убирать фотографию обратно. — Мы подозреваем, что у него контракт с демоном Теней.              — Ну да, только ему интересно отбирать у людей их тени в качестве оплаты. Этот Ален Делон…              — Аллен де Эллон, — снова поправила его Бомба.              — Какая разница? Я говорю, что он ещё должен был постараться найти этого демона, чтобы заключить с ним контракт. Но зато хоть какая-то яркая примета.              — Из мелких деталей могу ещё отметить, что кем был он не притворялся, у него всегда остаётся на указательном пальце золотой перстень с красным камнем, — она указала на маленькую красную точку на снимке, — вот даже здесь.              — Странно оставлять хоть какие-то постоянные приметы, когда меняешь внешность.              — Именно. Поэтому наши разведчики предполагают, что кольцо ему способствует в гипнозе.              — В гипноз же невозможно ввести без тщательной подготовки. Откуда такие выводы?              — Аллен не может полностью избежать контакта с другими людьми до того, как убьёт подходящую жертву, поэтому по его следам постоянно находились свидетели его настоящего облика, будь то работники отеля, продавцы и так далее…              — И что же они говорили?              — Когда их спрашивали описания нужного нам клиента, реакция всегда была разная: кто-то всё отрицал, кто-то признавался, что не помнит, и если это ещё можно списать на обычную усталость работников, у которых таких клиентов под сотню за день, то другие впадали в истерию или настоящий ступор, из которого вывести было уже не так просто. Единственная свидетельница, сохранившая светлый разум описала Аллена как мужчину с необыкновенным голосом, красивыми пальцами, но совершенно неясным лицом.              — Интересный должно быть вышел фоторобот по таким красочным показаниям, — саркастично заметил Бёрэм.              — Для всех, кто разговаривал с ним напрямую, Аллен остался в памяти как человек без лица вовсе. Из-за этого многие в Штабе подозревают в заключении им контракта ещё и с демоном Гипноза.              — Если у него действительно три предполагаемых контракта с демонами Кожи, Теней и Гипноза, то я больше удивлён, что он всё ещё живой и ходит по земле. Демон Гипноза, по слухам, любит в обмен на свою силу забирать у человека часы сна, а то и весь сон сразу, в зависимости от желанной «мощности» гипноза. И, судя по твоим описаниям, у него должна быть явно хроническая инсомния.              — Тут явно что-то не сходится, — кивнула она и захлопнула папку с досье на охотника, — но у нас нет больше зацепок. Остаётся узнать правду здесь и сейчас.              — Мы скоро приедем, — сказал Бёрэм, но Резе мертвенно уставилась вперёд себя и, кажется, снова глубоко ушла в какие-то свои раздумья.       

***

      Это был захудалый район, полный тесных и компактных многоэтажек, серых и угрюмых, запрятанных за цветастыми кварталами, как грязная тень. Холод пистолета ощущался на пояснице через рубашку, и Бёрэм одёрнул шлицы пиджака вниз, сохраняя непринуждённость своих движений, будто и нет у него никакого оружия за спиной. С большим недоверием Резе протянула ему короткоствольный и, — самое важное, — бесшумный пистолет, прежде чем выйти из машины. Нет, она выражала недоверие к Бёрэму не словами или мимикой, в последнем она стала очень скупа, даже на малейший дрог уголка губы, но глаза, её огромные зелёные глаза, кажется, говорили всё и больше. И мистер Брич понимал её сомнение в доверии ему, недавнему беглецу, табельного оружия, но эта миссия требовала полной подготовки.              — Жаль, что всё-таки не можем войти в полном демоническом облачении — быстрее бы управились, — вздыхает он.              — Нам нельзя поднимать столько шума, — напомнила Резе, твёрдо шагая впереди к нужному дому. — Придётся убивать как люди.              — Знаю, — ответил ей Брич и, бегло скользнув взглядом по фигуре напарницы, приметил нечто странное. — У тебя изменилась походка.              — В чём именно? — она продолжила идти, не оборачиваясь.              — Твои руки не шевелятся.              Это было бы мелочью, если не оказалось так заметно со стороны: при бодрой походке положение рук шпионки оставалось накрепко зафиксированным вдоль туловища, словно те пригвождены к уровню бёдер.              — Меня учили ходить по-разному, — расплывчато объяснилась Резе, — если будешь ходить как я, то сэкономишь несколько секунд на вооружение.              Подступая к логову врага, её шаг стал практически бесшумным, руки готовы в любое мгновение выхватить из-за пояса пистолет, а глаза блестели сталью в поисках каждой зацепки. За одну автомобильную поездку Резе вновь преобразилась до неузнаваемости, обратившись настоящей ищейкой. Такая всегда найдёт оставленный след и будет гнаться до последнего вдоха своей жертвы, думал Бёрэм, улыбаясь невпопад своим мыслям. Если бы у Макимы всё получилось, то из Резе бы вышла отличная русская гончая, преданная своим хозяевам, радующаяся каждому брошенному огрызку или кости и дрожащая в страхе от одной тени угрозы наказания.              — Скажи лучше, чему тебя не учили? — спросил он.              Резе лишь на секунду задумалась.              — Готовить, — и улыбнулась странно, будто в этом была какая-то понятная ей одной ирония. — Пока что этот навык от меня никогда не требовался. Но зато я хорошо убираю и подчищаю… следы. И любую другую грязь.              — Конечно, — Бёрэм вернул ей такую же непонятную улыбку, разгадав все её намёки.              Нужный им дом был, как и любой другой из этого квартала, непримечателен и тих, но с осознанием, что за человек скрывается за одной из этих дверей, общее умиротворение жилой многоэтажки обернулось затишьем, словно притаившийся хищник, ждущий, когда жертва сама подберётся чуть ближе, прежде чем резко схватить и проглотить без остатка. Несмотря на поздний час, когда работающие жильцы должны как раз ужинать, разговаривать с семьёй и смотреть телевизор, большинство окон не горели домашним светом, а были завешаны и мрачны. Будто здесь никто и не жил. Бёрэму это не нравилось, но он продолжал следовать за Резе, ведущей его всё выше и выше по лестничной галерее.              Её собранность в облике и походке никуда не исчезла, она так же строго отбивала низким каблуком каждую ступеньку, что отдавали глухой железной дрожью, но мыслями Бомба была где-то далеко, позволяя себе напевать что-то под нос. Прислушавшись, Брич сначала не мог понять её неразборчивое бормотание, но, стоило её голосу набрать силу, как он услышал, что Резе поёт на русском незамысловатую песню.              — Ален Делон… говорит по-французски.              «Делон» она особенно певуче растягивала, задерживаясь всего на секунду у перил, как будто ждёт, когда за ней поспеет напарник, и снова спешит по лестнице.              — Ален Делон, Ален Делон, — на каждое слово в имени актёра она шагала по ступенькам, соблюдая этот ритм, заданный известной только ей мелодией, — не пьёт одеколон.              Ещё на один этаж выше.              — Ален Делон, Ален Делон, — а Резе продолжала напевать свою своеобразную считалку, — пьёт двойной бурбон.              Верно рассчитав слоги песни, Резе вышла на длинную галерею последнего этажа вместе с последней строчкой:              — Ален Делон… говорит по-французски.              — Насколько я понял, у вас есть целая песня про американского актёра? — поинтересовался Бёрэм, неспеша поднимаясь за ней.              — Смысл песни не в этом, — покачала головой девушка. — Как-нибудь я дам тебе послушать её полностью. Ну, а сейчас… Предпоследняя дверь — наша.              Он сразу понял, какая квартира им нужна, неторопливо прогуливаясь вместе с напарницей по галерее, непринуждённо подметив:              — А соседи не будут сильно негодовать из-за… шума?              — Их уже нет ни на этом этаже, ни на нижем, — ответила Резе. — Так кстати ушли по разным причинам.              — Как удобно… — ухмыльнулся Бёрэм. — Тогда точно есть ли смысл не быть при всём своём оружии?              — Только в самом крайнем случае. У нас и так практически идеальные условия, нечего тут подрывать и сжигать.              Встав напротив самой обычной, с виду хлипкой двери, Бёрэм только сильнее убедился, что здесь что-то не так. Они пришли на территорию врага, где против их эффекта неожиданности стоит подготовленность противника, который может устроить любую засаду. Но два Орудия поравнялись и, посмотрев друг на друга, кивнули, словно их мысли переткали и сливались в единое русло, придя к одной и той же идее.              — Насчёт «три», — тихо сказала Резе. — Раз…              Она согнула одну ногу и подняла на уровне живота.              — Два…              Мистер Брич почувствовал, как напряглись его мышцы в икре и бедре.              — Три!              Синхронно на входную дверь обрушился мощный удар двух сильных ног, от которого тонкая преграда с жалким треском поддалась и слетела с петель вглубь тёмной квартиры. Не дожидаясь настоящей угрозы, Бёрэм и Резе выхватили оружие из-за спины и выставили перед собой в пустоту. Но никакой ответной реакции не последовало, из пустоты квартиры не послышалось и шороха. Бёрэм посмотрел на напарницу, ожидая её решения, что им делать дальше. Она кивнула в сторону открытого прохода, и мужчина пошёл вперёд. Если внутри их, взаправду, ожидает ловушка, то он, как телохранитель, обязан это обнаружить в первую очередь. Резе двинулась следом за ним, не прекращая твёрдо держать палец на курке.              Крошечная и пустая прихожая быстро привела их внутрь просторной однокомнатной квартиры, погружённой в тяжёлый полумрак. Но, как только Бёрэм ступил на порог гостиной, он наставил дуло пистолета на слабо освещённый настольной лампой силуэт мужчины, неподвижно сидящего на диване. Сначала Брич не поверил, что это живой человек, а не восковая фигура, но единственный глаз этого мужчины блеснул в свете лампы и вонзил свой ледяной взор во вломившихся в квартиру непрошенных гостей. За своей спиной Огнемёт услышал щелчок — это Резе навела своё оружие, но не на сидящего за кофейным столиком мужчину, а на фигуру в глубине комнаты в большом кожаном кресле. Второй мужчина остался незамеченным Бёрэмом, потому что он, как назло, устроился в самом тёмном углу, и кресло его было повернуто к столику спиной, оставляя лицо неизвестного господина во тьме.              — Руки вверх, чтобы я их видела, — железным тоном приказала Резе мужчине в кресле.              — Положил руки на стол, быстро, — одновременно с ней обратился Бёрэм к одноглазому мужчине.              И тот, и другой беспрекословно выполнили указания. Отсутствие сопротивления только сильнее настораживало Орудий, и они ожидали чего-угодно. Но тут на правой поднятой руке мужчины в кресле тускло мигнул красный огонёк золотого перстня с огромным алым рубином, зловеще горящим одним глазом дикого животного. Блеск камня притягивал внимание и пленил, но Бёрэм силой заставил себя посмотреть на сидящего на диване сообщника Аллена де Эллона. Всё-таки они действительно нашли этого опасного охотника, который сейчас держал свои руки по первому требованию ровно и позволил держать свой затылок на мушке.              Державшаяся у стены Резе на ощупь нашла рубильник, но, щёлкнув им пару раз, не добилась освещения гостиной. Закрытое плотной шторой окно поглощало любой свет с улицы, оставляя комнату оторванным от мира куском темноты.              — Почему в люстре выкручена лампочка? — спросила Резе, смотря только на одного человека в этой комнате. — Отвечай.              — Такова цена самой дешёвой съёмной квартиры, — раздался его мягкий баритон, проникающий почти под кожу, заставляя слушать только его и внимательно внимать каждое слово. — Что ж, я и не надеялся, что мне позволят без осложнений остановиться в Токио…              — Прикуси язык, — прервала его медовую речь Резе. — Я знаю, чего ты добиваешься, и если хочешь прожить ещё несколько месяцев, то отвечай только на мои вопросы.              — Чёрт возьми, — проговорил неожиданно Бёрэм, вглядевшись повнимательнее в худое лицо мужчины под его прицелом. — Это же ты, Тамура?              — Ты его знаешь? — спросила она строго.              — Пересекались пару раз. Он был в первом подразделении, а потом уволился, когда его принудили заключить контракт с демоном Будущего, но контракт вышел неудачный. В прошлом году это было, если память не изменяет.              — В каком смысле «контракт вышел неудачным»?              — К сожалению, Шуичи Тамура лишился глаза и языка, но получил, как он считает, совсем невыгодные способности, — объяснил Аллен де Эллон, махнув рукой с перстнем. — Сами видите, он уже не молодой, силы свои кончаются, вот для сохранения работы и пошёл на сделку с Дьяволом.              Тамура и бровью не повёл, когда его личную трагедию вывернули наизнанку, чтобы все увидели, в каком он отчаянии. Коротко подстриженные чёрные волосы с седыми висками, острые скулы на поросшем щетиной лице, левая впалая глазница зашита, а единственный глаз смотрит немигающим взглядом в пустоту. Перед ним на столе лежали исписанные листы бумаги, на которых он, скорее всего, оставлял для американского шпиона прогнозы на будущее нервным, скачущим почерком. Бёрэм склонил голову, чтобы попытаться разобрать пророческие каракули, а Резе всё допытывала ответы из другого шпиона.              — Как ты вышел на Шуичи?              — Ко всем недавно уволенным сотрудникам Общественной Безопасности присматривалась наша организация, но только Шуичи откликнулся на наше предложение.              — И что же это было за предложение?              — Вы знаете. За ценную информацию и помощь сделаем гражданство Штатов и неплохое пособие. Лучше предложения не сыскать, чтобы начать жизнь с чистого листа, не находите?              — Повторяю, не болтай. Теперь перечисли, что Шуичи успел тебе описать и предсказать.              — Он смог рассказать только об устройстве Токийского Центра содержания демонов, поделился некоторой информацией об управляющих и личностях Орудий… А предсказание вышло не таким уж и полезным, раз вы стоите здесь.              — Не шевели руками, — приказала Резе, и только в этот момент Бёрэм обратил внимание, что Аллен де Эллон ненавязчиво шевелил пальцами во время разговора, активно жестикулируя, и как бы невзначай его перстень всё блестел и блестел…              — Прошу прощения? Мне тяжело разговаривать без жестов. Как в старой шутке: итальянцу на допросе связали руки и он так ничего и не рассказал, — он мягко рассмеялся.              — Ты итальянец?              — Pas. Je suis français, madame…              — Тогда держи руки смирно, — зло процедила Резе. — Отвечай, где ещё двое?              — Не понимаю, о чём Вы.              — Я знаю, что сюда заходило ещё два человека, но я их не вижу в этой комнате. Говори, где они прячутся?              — Ах, эти двое, — наигранно проговорил Аллен, будто только что понял, о чём идёт речь, когда на самом деле остался разочарованным, что его маленький блеф не сработал. — Один отошёл по нужде, а второй — отдыхает в спальне.              — Прикажи им выйти с поднятыми руками, — выдвинула требование девушка, — и назови их имена.              Её голос был твёрд, вид непоколебим, но Бёрэм различал, как напряжение полностью сковало советскую шпионку. Контракт Тамуры Шуичи с демоном Будущего, двое неизвестных убийц, ожидающих где-то в комнатах, размышлял Бёрэм, вызывали напряжение от одного лишь предположения, как это может обернуться большой неприятностью для людей-орудий. Квартира внезапно стала минным полем, где один неосторожный шаг приведёт к неминуемому концу.              — Конечно, но… одну секунду, — перебрал пальцами де Эллон, — для начала представьтесь сами.              — Это ни к чему. Ты всё равно умрёшь, так зачем тебе наши имена?              — Мне просто стало интересно, под какими псевдонимами вы предстанете на этот раз. У мистера Синнера их не так много, но у Вас, госпожа, — точнее, — леди, есть где разгуляться. Вампирша, Ночная ведьма, Фрау Чёрная Смерть, но, я так понял, Вы привыкли к имени, которое Вам дали в Штатах. Я прав, леди Рэйз?              Неизвестно, что произошло быстрее: приглушённый выстрел Резе или внезапная ослепительная вспышка софитов за креслом Аллен де Эллона. Подлый трюк оппонента — разместить в тени дальнего угла высокую лампу, какую обычно используют в кино — на мгновение дезориентировал Орудий. Всё происходило в считанные секунды — действовать приходилось практически вслепую при белоснежном свете, как на съёмочной площадке. Не теряясь в заплясавших перед глазами разноцветных кругах, Бёрэм выстрелил в Шуичи, который уже дёрнулся к бумагам, но больше не шевелился. И почти сразу же до слуха Огнемёта донёсся хлопок дверей большого шкафа, а затем — выстрел. Ещё один. И ещё! Пули обычного пистолета свистели точно у самого виска, но не обжигали, пока стрельба не прекратилась также резко, как и началась. В безумной пальбе убийцы из шкафа Брич и не различил, как тихо пули Резе заставили замолчать прятавшегося сообщника охотника. И, вспомнив, из-за кого они только что попали в эпицентр пулевого вихря, Бёрэм, не закрываясь от света гадкой лампы, увидел, что сам Аллен де Эллон исчез.              — Следи за своей тенью! — предупредила Резе, обернувшись назад.              Из-за прямого света их тени разлились длинными чёрными кляксами за спины, а там, словно из пола, вырос всё такой же покрытый мглой Аллен де Эллон в его полный внушительный рост.              Над головой Резе блеснула сталь длинного ножа.              Будь они взаправду актёрами в ожесточённой экшн сцене, то режиссёр, увидев отснятый материал, сделал бы динамичную нарезку кадров, где Резе успевает вовремя выставить пистолет и сделать несколько прямых выстрелов в Аллена, но тот растворяется в тени, оказавшись прямо напротив Бёрэма. Острие ножа скользнуло вдоль подбородка, когда Огнемёт, предугадав действие врага, одёрнул голову и выстрелил в упор. Но все их быстрые пули проходили сквозь увёртливую тень шпиона, который не проронил и капли крови. Тогда Брич выбрал другую тактику: оставил Резе без прикрытия на долю секунды и обернулся к слепящей проклятой лампе ради одного нажатия на курок.              Раздался звон лопнувшего стекла перед тем, как квартира окончательно погрузилась в полную и непроглядную тьму.              Начался страшный переполох, и лишь короткие вспышки из разгорячённого дула пистолета освещали совсем немного перед самым носом Орудий, а Бёрэм уже хотел нажать один верхний зуб и осветить это место ярким пламенем. Но Аллен де Эллон отныне был более чем осязаем и не бросался так лихо под покровом чужой тени. Напротив, он жался по углам, чтобы в одном прыжке наброситься кому-нибудь на спину.              Резе же не стала ждать, когда её глаза привыкнут к перемене освещения и бросилась стремглав через всю комнату, сбивая с дороги диван и кресло, а Бёрэм двинулся в противоположную сторону, надеясь, что они вдвоём обступят охотника, но сам споткнулся о сдвинутый диван и, проклиная всю черноту комнаты, со злости сорвал тяжёлые занавески с окна, дав пролиться нежно-голубой реке ночного света по полу.              И в этой полосе заплясали две чёрные тени, отчего казалось, что этот танец только между ними, но главный участник этого смертельного вальса оставался без тени. Аллен выскальзывал невообразимым образом прямо из рук, словно был бесформенным демоном Призраком, и Бёрэм с Резе постоянно сталкивались друг с другом неаккуратно. Выдавал охотника из мрака ловящий бледно-голубые блики нож, что рассекал черноту с одной целью — добавить в цвета квартиры помимо черного и ночного лазурного ещё и ярко-алую кровь. Но вдруг Брич почувствовал, как смог вцепиться в фланелевый пиджак, который носил только Аллен де Эллон, и, пока тот не успел выкрутиться, рывком бросил того к окну, чтобы они лучше его видели. Покатившийся нож тихо звякнул поблизости, а охотник крепко ударился лбом о пол, но тут же подорвался и схватился за своё оружие. Бёрэм прицелился, чтобы поставить точку в этом задании через его затылок, но Аллен определил его, одним лёгким движением полоснув себя по шее лезвием ножа.              Американский шпион упал замертво на пол и оставался неподвижным, уже навсегда. Только мерно растекалось озерцо тёмной крови из его шеи.              — Вот так номер, — разочарованно проговорила Резе, первая озвучившая мысль, что было у них обоих на уме.              — Неожиданно, — заключил Бёрэм, кивая.              — Эх, а я всё-таки хотела взять его живым, — вздохнув, она опустилась на корточки перед трупом. — Он слишком много знал и решил не дожидаться допросов, покончив с этим сразу.              А Бёрэм осмотрел диван, на который упало бездыханное, остывающее тело Тамуры. Пуля попала ему в висок. Разобрав листы на столе, Брич догадался, почему бывший сотрудник Общественной Безопасности потянулся именно к бумагам — среди них был завален пистолет. Но он не успел вовремя среагировать, за что и поплатился своей бессмысленной жизнью.              — Мёртв? — поинтересовалась Резе у напарника.              — Ага, — Бёрэму не нужно было иных других подтверждений очевидной истины.              — Не жалко. Он предал свою Родину, так что это — вполне заслуженный конец для него, — с безразличием сказала она.              — Хм, а я вот о чём подумал: троих мы убили, но должен быть ещё один…              — Верно. Проверь остальные комнаты.              И Бёрэм, привыкший к устоявшейся темноте, быстро нашёл дверь в ванную, которую решил осмотреть первой. В отличие от гостиной, в этой комнате работала лампочка, стоило нажать на рубильник. Поморщившись от резкой смены освещения, Бёрэм, щурясь, огляделся: бо́льшую часть помещения занимала длинная керамическая ванна, полностью закрытая серой душевой шторкой. Ему это показалось подозрительным.              Одним рывком он отодвинул зашуршавшую ткань в сторону, зазвенели её кольца по металлической перекладине, и в углу ванны показалось бледное, в цвет плитки, лицо. Последний по случайности выживший союзник Аллена де Эллона, выпрямившись, прижался к стене и поднял руки на уровне головы, а в глазах застыл настоящий ужас.              — Пожалуйста, я хочу жить… Я буду тихим… — шёпотом молил он трясущимся голосом. — Пожалуйста, не говорите ей.              Ничего не ответив, Бёрэм задвинул штору обратно и услышал облегчённый стон. Но, так как он ничего не обещал преступнику, он завёл пистолет за шторку и сделал два выстрела. Ткань мигом отметила попадание красными брызгами на себе. Доносились мерзкие булькающие звуки, но Брич выключил свет и вышел, закрыв за собой дверь.              — Порядок? — спросила Резе.       Она, конечно, слышала всё предельно ясно. Стоя к нему спиной у окна, Бомба больше не интересовалась покойным американским охотником; она достала из-за пазухи пиджака приобретённую куклу и оставила её на подоконнике так, чтобы та точно была видна с другой стороны улицы. Должно быть, ещё один сигнал для её «коллег» по работе.              — Да… порядок, — погодя, ответил Бёрэм и наставил на её спину курок с характерным щелчком.              Резе отреагировала мгновенно: развернулась к нему лицом и выставила оружие. Тишина стала невыносимо густой. Каждый выжидал следующего шага, намёка, но ничего не происходило. Всё вмиг замерло вместе со временем. Бёрэм слышал отдалённо повторяющиеся слова старика Кишибе: «Без глупостей…», но, конечно, он не прислушался к этому наставлению. Наивно было со стороны бюро надеяться, что сбежавший однажды не попытается вновь. Огнемёту нет интереса оставаться во власти Общественной Безопасности, когда есть конкретные планы на ближайшие месяцы до Судного дня воплощения предсказания Нострадамуса, а в особенности — на мальчишку-бензопилу был поставлен сильный акцент. Ещё не все рычаги давления на него были приведены в действие. А мистер Брич неумолимо терял драгоценное время сначала в камере, слушая преследующее эхо советских песен, а теперь с ней, советской шпионкой, умело отвлекающей его от истинной цели. Один выстрел, её обездвиженное тело рядом с трупом американского охотника-шпиона, и у Бёрэма был бы шанс ускользнуть, взять машину и затаиться на какое-то время.              Резе смотрела на него беззлобно, без капли удивления на лице, а во взгляде — слабая заинтересованность сложившейся ситуацией. И тут она сделала шаг вперёд.              Его рука дрогнула, но он не выстрелил.              Твёрдость его намерений рассеялась в прах перед ней, а Бёрэм и сам не понимал, почему не выстрелил сразу же, как она подступила ближе или как он наставил на неё дуло? Она бы увернулась, подумал он, и началась бы драка не хуже, чем в Церкви. А Резе усмехнулась, дёрнув уголком губы вверх. На этот раз она сделала два смелых шага дальше, подойдя почти вплотную к мужчине.              — Если уж решился, то стреляй точно. — Девушка оказалась так близко, что пистолет Бёрэма упёрся ей в грудную клетку, чуть левее солнечного сплетения. — Сюда.              И приставила свой пистолет туда же на широкой груди Огнемёта.              Они — два человека-демона, бессмертные Орудия, но бесконечно ли их бессмертие, если навредить их демоническим сердцам? Никто этого не проверял, ведь Орудия слишком редки и бесценны, чтобы находить способы их полного и бесповоротного уничтожения. И Резе с невозмутимым видом, полным немого вызова, подставила своё дорогое сердце-взрывчатку под чужой прицел, как и его огненное сердце было её мишенью. Сделать шаг назад, отступить для них было бы проявлением слабости. Они взялись играть в русскую рулетку, где вся надежда уповает на соскочивший палец с курка.              — Насчёт «три», — тихо повторяет Резе. — Раз…              — Два, — продолжает Бёрэм.              — Три, — сказали они одновременно, спустив курок.              Щёлк.              Оба смотрели друг на друга неотрывно, уверенно, но раздавшийся двойной щелчок вызвал у них единое недоумение. Осмотрев своё оружие, они обнаружили нечто одновременно очевидное, но всё ещё обескураживающее…              У них закончились патроны.              Это поставило Орудий в тупик. Резе раздражённо разминала переносицу, а Бёрэм с озадаченным видом почёсывал вспотевший лоб прикладом, медленно выдыхая. Неудачное двойное самоубийство оставило между ними постыдный след неловкости, который никто не знал, как лучше и незаметнее убрать.              — Тебе… нужна помощь с уборкой? — предложил Бёрэм неуверенно, кивнув в сторону трёх трупов.              — «Уборкой»? — Резе посмотрела на тела охотников. — Ах, эта уборка… Нет, этим займутся другие люди… Пойдём отсюда. Атмосфера здесь давит.              — Да, надо выйти, — кивнул Бёрэм.              Выбитая дверь закрывалась туго, и Резе, выходившая последней, после неудачных попыток хлопнуть ею, сдалась и оставила квартиру приоткрытой. А мистер Брич, тем временем, стоял в галерее, принимая с благодатью лёгкие порывы вечернего ветра. Весной воздух обладал какой-то особенной свежестью, но, возможно, Бёрэму так казалось после пропахшей дымом и кровью душной квартиры. На улице мысли действительно постепенно приходили в порядок, успокаивая весь тот ворох сумасшедших идей и странных наваждений. Но люди-орудия, спускаясь с последнего этажа до машины, молчали, каждый в своих каких-то раздумьях.              И Резе вдруг остановилась перед домом. Бёрэм тоже встал и посмотрел на неё, ожидая объяснений.              — Я думаю нам нужно развеяться. Ты знаешь какое-нибудь подходящее место для такого?              — Разве мы не должны сейчас вернуться обратно в Центр? — прищурился он, словно мог рассмотрев её бесстрастное лицо понять, что замышляет эта девушка.              — А ты хочешь этого? — спросила она с улыбкой на раскрасневшихся щеках. — Ты же мне в спину целился, чтобы сбежать, так почему сейчас вздумал быть послушным?              Брич только пожал плечами.              — Если бы я тебя подстрелил, как и планировал, то твоей вины в моём побеге не было бы. А так, нарушая приказ вместе, ты обрекаешь себя на такое же наказание.              — Ошибаешься, Бёрэм. Я уже давно обречена.              Резе говорила обычным, будничным тоном, словно читала в утренней газете прогноз погоды. И выглядела она смирившейся со своей незавидной участью ещё с самого начала. Вымученно удерживая слабую улыбку, она открыла дверь машины и, прежде чем сесть внутрь, сказала:              — Этой ночью я хочу танцевать.       

***

      С наступлением ночи город кардинально изменился: шумные дороги, забитые толкучкой вечно торопящихся машин, сменились почти свободным шоссе и быстрой россыпью уличных фонарей, бликующих в свете фар, а высотные здания горели тысячами софитов билбордов и экранов. Даже в поздних часах Токио дышал, принимая облик сумасшедшего мегаполиса, где найдётся развлечение под стать каждому. И в поисках такого развлечения Орудия рассекали на служебном авто кварталы, объезжая, кажется, весь город по самым непримечательным поворотам. За рулём неизменно был Бёрэм, ведущий в такое место, которое, как он предполагал, ответит всем запросам Резе о танцевальном субботнем вечере. И, чтобы завязать непринуждённую беседу, он спросил издалека:              — И часто ты позволяешь себе подобным образом сбегать повеселиться?              — А почему ты спрашиваешь? — Резе отвернулась от полностью открытого окна к мужчине и добавила немного игривым тоном: — Неужели боишься?              — За себя — нет. А вот о строгости твоего начальства я наслышан.              Бомба потупила взгляд в свои колени, став на несколько мгновений строже на вид. Возможно, она редко встречала беспокойство за её жизнь, предположил Брич, постукивая пальцем по рулю, пока светофор отсчитывал свои красные секунды.              — Нормально всё будет, — сказала она неожиданно ровным голосом, без ужимок и нарочито тонких женских интонаций. — На это убийство нам дана вся ночь, так что всё оставшееся время по праву наше. Если не привлечём к себе внимание, то об этом никто не узнает. Мои знакомые прикроют.              — Такие знакомства очень ценны…              — И поэтому нельзя наглеть. У нас нет права на ошибку, иначе наверху узнают и начнут внутреннее расследование, кто из моих «руководителей» виноват в моей оплошности. Они и так делают слишком много для меня, хотя и не должны были вовсе, потому что я, в первую очередь, орудие в человеческом теле.              — Ты никогда не задумывалась, почему они помогают тебе?              — Конечно, задумывалась, — она посмотрела в окно, и скоростной ветер нещадно трепал её чёлку и передние прядки, но ей это совсем не мешало. — Я даже спрашивала. У всех одна и та же причина — жалость. У кого-то младшие сёстры, у кого-то — дочери моего посмертного возраста, а кто-то просто молод — и все они видят во мне человека. Но таких мало. Многие запрещают себе такое отношение ко мне. Я их не виню, они повидали слишком много, чтобы жалеть меня.              — И что́, тебя даже не награждают каким-нибудь премиями за работу?              Резе усмехнулась.              — Об этом, однажды, один мой начальник высказался так: «Давайте ещё каждую винтовку орденами увешивать за то, что выстрелила без отдачи. Это предназначение оружия — служить человеку безукоризненно».              — Как-то это… бесчеловечно, — последнее слово Бёрэм не смог произнести без смешка. — Не знаю, утешит тебя это или нет, но меня успокаивает мысль, что все трудности в жизни — это испытания, посланные Богом, и нет такого испытания нам не под силу.              Резе ничего не ответила, а Брич, мимолётно взглянув на неё, заметил, как она улыбалась особенно печально. Ему показалось, что глаза её заблестели, но их тут же закрыли непослушные локоны, встревоженные буйными потоками усилившегося сквозняка. Девушка убрала волосы с лица и снова стала прежней, розовощёкой, бодрой и пустой во взгляде. Она посмотрела наверх и сказала:              — У этой машины случайно крыша не открывается как у кабриолета? Было бы круто!              Бёрэм понял, что так она пытается сменить тему разговора.              — Нет, к сожалению, эта марка такого не позволяет.              — Жаль, могли бы прокатиться с ветерком как в каком-нибудь кино. Ты уже как раз походишь на персонажа какого-нибудь американского фильма.              — Может быть я даже знаю, о каком персонаже ты говоришь. Меня с ним часто сравнивали.              — Правда? Я просто ни одного американского фильма не смотрела, слышала только пересказы.              — Тогда почему ты сравнила меня с таким образом? — удивился Бёрэм.              — Сама не знаю. Наверное, общее впечатление так сложилось.              — Забавно. В следующий раз, значит, я покажу тебе этот фильм…              Бёрэм осёкся с осознанием, что сейчас сказал. Резе тоже замерла, чётко услышав из его уст «в следующий раз». Обычная формулировка в их случае приобрела двусмысленный окрас, который мужчина по неосторожности занёс. Кашлянув, Бёрэм продолжил говорить:              — И к слову о кино. Всё это убийство с поиском адресом — почти готовый сценарий для блокбастера о шпионах. У тебя часто жизнь похожа на фильм?              — Только если этот фильм документальный и засекречен на государственном уровне, — заметила Резе.              — А я бы хотел жить в мюзикле, — сказав это, Бёрэм заставил напарницу открыто рассмеяться. — Что? Если бы я мог песнями решать все проблемы, то, Богом клянусь, я бы пел без остановки!              — А как же танцевальные номера? В мюзиклах всегда танцуют, — еле справляясь с неконтролируемым смехом, уточнила Резе.              — Куда же без танцев, конечно же! Скоро ты убедишься, что и с этим я справлюсь, — своей уверенностью он продолжал смешить её, отчего девушка не могла перестать улыбаться, а румянец на щеках как будто стал живее. — Мы скоро приедем.              — Наконец-то! — выдохнула она. — Не терпится уже увидеть, что за клуб ты выбрал, ещё и так далеко.              Дорога, действительно, была неблизкая, им пришлось ехать в совершенно другой район Токио, сворачивая окольными путями, чтобы не замедляться в центре, где всегда был самый тягучий и медленный трафик машин даже ночью. Дорогу Орудия пытались коротать беседами, но все их попытки в диалог так или иначе обрывались на немой ноте, поэтому тишину заполняла музыка из радио. На этот раз Бёрэм объявил, что тот, кто за рулём, отныне выбирает радиостанцию, с чем Резе, подняв руки в примирительном жесте, согласилась, посмеиваясь. И, спустя какое-то количество радиостанций, салон стали наполнять звуки старых, по меркам нынешнего времени, музыкальных хитов таких легенд индустрии как Kiss, The Beatles и многих, многих других, в том числе и Элвис Пресли. Одной из песен последнего Бёрэм подпевал себе под нос, отбивая ритм по рулю в такт музыки:              — You're the devil in disguise, oh, yes, you are! Devil in disguise…              — Элвис? Серьёзно? — с усмешкой спросила Резе. — Не ожидала, что ты любишь такое.              — А что́ ты ожидала? Что я буду слушать только церковный хор или военные марши? — по салону вместе с припевом раскатился его смех. — Я застал восхождение Элвиса на трон как Короля рок-н-ролла и, честно, хоть это и не мой жанр совсем, но под его музыку всегда было хорошо танцевать.              Он не стал упоминать, что танцевать было хорошо именно с Макимой, которая улыбалась ему особенно лукаво, когда мелодичный голос пел: «Heaven knows how you lied to me, you're not the way you seemed». Словно эту песню написали про неё и только для неё. По крайней мере, у Бёрэма одна-единственная песня Элвиса Пресли будет навсегда принадлежать госпоже Макиме и тому знойному вечеру лета, когда они могли отдаться небольшому отпуску в Штатах, на крыше одного неплохого местного клуба.              — Ты, кажется, часто ходил на танцы, раз знаешь, под что хорошо танцевать, а под что — нет.              — Это было самым лучшим развлечением в мои годы. И я так преуспел в танцах, что меня по праву называли «Королём диско»!              — «Король диско»?! — Резе истерично рассмеялась. — Я, конечно, подозревала, что ты остался старомодным во многих вещах, но не настолько же!              — Боюсь представить, что ты обо мне подумаешь, когда увидишь, куда я тебя привёз, — сказал Бёрэм, резко припарковавшись на свободном месте у небольшого заведения.              Резе, отсмеявшись, хотела открыть дверцу, но мужчина опередил её.              — Подожди, я сам.              В неожиданно вежливом жесте он, выйдя из машины, открыл дверь с её стороны и галантно подал руку. Девушка сначала удивлённо перевела взгляд с его открытой ладони на его лицо, как будто ожидала подвоха, но тут же улыбнулась хитро и приняла его жест.              — Ты такой джентльмен, — сказала она, — может быть, твой устаревший вкус не так уж и плох.              — А Вам, юная леди, напротив, нужно поучиться манерам, — нарочито чопорно и строго ответил Бёрэм, не скрывая дразнящих интонаций.              — «Юная леди»! Как давно я этого не слышала! — подобное обращение привело Резе в восторг, от которого она продолжала посмеиваться.              — Странно, ведь все обращаются к тебе не иначе, как к «леди».              — Но никто не знает, сколько лет я живу.              Брич кивнул, сам точно не зная её возраста. Были только предположения от года поражения демона Бомбы и его захвата советскими властями. Но и этой информации всё-таки недостаточно, однако, спрашивать девушку о таких вещах, пожалуй, невежливо, подумал Бёрэм и не стал развивать этот разговор дальше, переводя внимание напарницы на небольшое здание, из которого была слышно эхо танцевальных песен.              — «Fujimoto’s Hills»? Странное название для клуба, — сказала Резе, рассматривая неоновую вывеску. — И этот Фудзимото… Я видела ещё караоке с такой же фамилией. Настолько распространённая?              — Или какой-нибудь бизнесмен развлекательной сферы называет каждое заведение своей фамилией, — предположил Бёрэм и, открыв дверь клуба, пропустил девушку вперёд.              — Если так, то у этого Фудзимото на редкость скудная фантазия…              Но, войдя в просторный зал, Резе начала заворожённо озираться по сторонам, и Бёрэму без слов было понятно — она признала поспешность своих выводов. Снаружи клуб казался очень маленьким и компактным, но внутри, оказывается, Орудия стояли на балконе, с которого открывался вид на заполненный танцпол. Сам балкон, что квадратом огибал этаж, также не пустовал: весь периметр был заставлен столиками и креслами для гостей, а между ними сновали туда-сюда официанты с подносами и меню. И пока Резе осматривалась, Брич зорко приметил столик у железной ограды на краю балкона и, дёрнув девушку за рукав, показал ей найденное местечко. Резе, опомнившись, последовала за ним и не прекращала вертеть головой даже устроившись на широком красном диване, обитом приятной на ощупь кожей. Весь интерьер заведения был скрупулёзно воссоздан в стиле классического американского ретро с шахматной плиткой на полу, белыми столиками на железной ножке, плакатами с рекламой старого пива и кока-колы, а также вырезки из фильмов со знаменитыми актёрами. Даже чуть дальше на стене висел капот блестящего красного кабриолета с горящими фарами, а между столиками порой стояли неработающие музыкальные автоматы.              — А вечер, я так посмотрю, продолжает быть какой-то кинолентой, — подмечает Резе на немецком, намекая напарнику даже в клубе не выходить из образов. — Ты не говорил, что это ещё и кафе.              — Мелочи, — отмахнулся Бёрэм. — Да и не хотел выкладывать все карты на стол.              К ним подошла официантка в холщовом бирюзовом сарафане с розовыми кантиками и белом переднике, не забыв милый ободок с оборками в гамме её униформы, и, бегло поприветствовав гостей, положила на стол два меню, тут уже удалившись, видимо, имея ещё множество необслуженных клиентов.              — М-да, американизация не прошла бесследно для Японии, — невзначай бросает Резе, читая ламинированное меню, в котором была привычная для Соединённых Штатов еда в виде бургеров, картошки фри и жаренных во фритюре крылышек.              — Брось, это всего лишь тематический клуб, — ответил Бёрэм, откладывая меню в сторону. — Не ищи здесь политический подтекст как у себя на родине.              — Хорошо. Скажи лучше, а чем тебе понравилось это место?              — Атмосферой. Навевает воспоминания о лучших временах.              — У тебя есть «лучшие времена»?              — Таковыми могу назвать, наверное, семидесятые. Вот для тебя чем это время запомнилось?              — Ну, например, я тогда родилась.              Нервно поправив воротник рубашки, Бёрэм подозвал официанта, обсуживающего других посетителей, чтобы уйти от неловкого оборота беседы. Молодой парень в очках, розовой рубашке и простых брюках с подтяжками, открыв новую страницу в блокноте, внимательно слушал новый заказ.              — Большую колу, пожалуйста, — быстро сказала Резе.              — А мне обычный молочный коктейль, — добавил Бёрэм.              Официант сделал пару росчерков в блокноте и удалился, забрав с собой меню. А Орудия вновь остались наедине, в ощущаемой даже среди шумной музыке тишине.              — У них неплохая выпивка, я бы мог порекомендовать что-нибудь по твоему вкусу, — он попытался завязать разговор с новой стороны.              — Чтобы опьянеть мне нужно выпить очень много, так что лучше не тратиться со мной на алкоголь, — вздохнула Резе с улыбкой на губах. — Ты бы мог сам заказать себе выпить, а я за руль сяду на обратной дороге.              — Мне не сложно быть водителем. И к тому же, — Бёрэм посмотрел куда-то в сторону, — здесь подают чертовски хорошие коктейли.              Откинувшись на спинку дивана, Резе не поддержала слабую попытку напарника в сокращении этого странного неуютного молчания. Мучаясь от острого желания закурить, Бёрэм прожигал её взглядом, а девушке, напротив, эта игра как будто пришлась по вкусу. Она сняла пиджак и, кажется, вздохнула от облегчения. Бёрэм и сам приспустил душащий галстук от общей духоты. Совсем скоро и очень кстати им принесли прохладительные напитки, с которыми Орудия всё так же молчали, помешивая кубики льда и молочную пену.              Наконец-то, спустя несколько иностранных, преимущественно американских, песен, зазвучал японский хит, где женский голос бодро повторял одну строчку на английском:       

«I can't stop the loneliness…»

             — Хочешь попробовать? — внезапно предложил Бёрэм напарнице, пододвигая к ней высокий стакан с полосатой трубочкой и вишенкой на верхушке взбитых сливок.              Резе отказываться не стала и, отодвинув красно-белую трубочку в сторону, аккуратно пригубила с краю. По стакану не было видно, что она хоть сколько-то отпила, но салфеткой Резе убрала молочный след над губой и сказала:              — Действительно вкусно. Но мне много такого нельзя — слежу за фигурой.              — От одного коктейля вряд ли что-то случится.              — Мне лучше не рисковать.              — Не эта ли девушка, которая дважды меня подбивала ослушаться приказов начальства, сейчас говорит мне о рисках? — поддел её Бёрэм.              — Ты прав, не вяжется, — легко согласилась она, задумчиво помешивая звенящие кубики льда в шипящей газировке. — А ещё эта девушка обещала посидеть, поболтать, покурить в более неформальной обстановке. Так что можешь спрашивать у меня что́ хочешь.              — В чём подвох?              — Я расскажу только то, что посчитаю нужным тебе, естественно, — лукаво ухмыльнулась Резе. — Прости, государственными тайнами я с тобой делиться не собираюсь.              — Справедливо, — пожал плечами Бёрэм, но подвинулся поближе, почти навалившись на стол. — Но я всё-таки спрошу немного о твоей стране, ты же не против? СССР, что уж говорить, слишком неприступен и не поймёшь, где слухи, а где — правда.              — Валяй, — махнула Резе, потягивая через трубочку колу с самым непринуждённым видом.              — Мне не давал покоя вопрос, почему твоя страна упрямо помнит Вторую мировую войну, когда весь мир живёт в благом неведении?              — Ты ошибся. Мы помним не Вторую мировую войну, а Великую Отечественную. У них даже даты начала разные.              — Хм, интересно… По этой же причине вы и нацистов помните?              — Их, скорее, сложнее было не забыть. Когда это слово было вычеркнуто из существования, советские власти прибегали к любым лазейкам безумной способности Человека-бензопилы. Мы их называли чаще всего просто немцами, фашистами или карателями, даже «коричневой чумой»… — она невесело усмехнулась. — В любом случае, нам не дадут забыть миллионы погибших солдат и мирного населения, сотни сожженных деревень и тысячи братских могил. Стерев имя демона, никуда не уйдёт боль, скорбь и ярость…              — Но, если бы Человек-бензопила смог стереть само имя Войны, то эта боль потери исчезла бы вместе со страхом, что это снова повторится.              Резе только покачала головой.              — Всё как раз наоборот. Забыв эту историю, человечество имеет все шансы повторить её снова. Нужно учиться и превозмогать через всю эту боль, притупляя её, а не закрывая на неё глаза.              Помолчав недолго, Брич спросил:              — Это твои мысли или твоих руководителей?              — Ты бы и сам это понял, но ты живёшь мечтой утописта, а там всегда всё хорошо кончается…              — Как будто бы ты не мечтала однажды не просыпаться от кошмаров, где постоянно видишь огонь прошлого, слышишь чужие крики, а, проснувшись, не ощущать, что всё окружающее тебя спокойствие, как сломанный кран, капает тебе равномерно на темечко, пока ты рвёшь на себе волосы от бессилия перед беспощадностью вечности… — Бёрэм с каждым горьким словом говорил всё тише, а под конец и вовсе захрипел, забыв вдохнуть.              — Ты, наверное, удивишься, но я знаю, о чём ты говоришь… Даже слишком хорошо знаю. Я ощущала это на себе, наблюдала это у солдат, но никому из нас не приходила в голову такая навязчивая идея извратить всё мироздание ради мнимого благополучия, — она, подвинувшись к нему навстречу, разговаривала с непривычной мягкостью, не пытаясь бросаться обвинениями, как раньше, но при этом не теряла твёрдости в важных акцентах на словах. — Хватит идти за своими невозможными идеалами и прикрываться ложным богом.              — Это были идеалы Макимы, и я не собираюсь их оставлять. — твёрдо заявил Бёрэм.              Резе, вскинув брови, медленно отдалилась от него, облокотившись на диван, с нескрываемым разочарованием.              — Так я и думала.              Бёрэм вопросительно посмотрел на неё.              — Ты действительно ничего не знаешь о Макиме и её мечтах, хотя служил у неё, как дурак, полвека, — покачала головой Резе, улыбаясь чему-то такому, что знала только она одна.              И от этого у мужчины заходили желваки.              — Я знал её лучше, чем кто-либо другой, и был ближе всех к ней.              — И что́ с того? Ты хоть задумывался о том, что демон Завоевания так сильно желала Человека-бензопилу потому, что видела в нём равного себе? Демон Завоевания мечтала о друге, которого она не может завести из-за особенностей её поганой природы Всадника, — Бомба говорила всё быстро, почти выплёвывая с долью пренебрежения и обиды. — Её амбиции спасти человечество были продиктованы её желанием подчинять, но, с другой стороны, быть ещё и любимой. Под её контролем каждый человек бы её любил, как собака своего хозяина, безусловной любовью. Ей нужен был друг, а не фанатик. Знал ли ты, что она мечтала быть обнятой?              Не найдя, что ответить, мистер Брич упрямо смотрел в стол, когда в голове творился настоящий хаос из вороха мыслей, что перекрикивали друг друга наперебой. Сразу же заболели виски и заложило уши. Его окутал абсолютный вакуум, в котором он слышал только одно и то же эхо услышанного. Была ли это ложь или правда, которую он никогда не хотел принимать? В его картине образа Макимы упорно отсутствовал один важный элемент, который он позабыл спустя множество лет. Что-то не давало ему понять, в каком конкретном отрезке времени его видение оказалось искажено.              — Бёрэм, ты и не хотел её знать, — донеслось до него приглушённый голос Резе, — поэтому это твои и только твои идеалы.              Ошарашенно уставившись на неё, он встретился со спокойным, как штиль, выражением лица девушки. Это не была её очередная попытка задеть его, поддеть нанесённые раны, наоборот, своими словами она прижигала каждую кровоточащую ссадину, ею же и принесённую. Удивительная забота с её стороны, но Бёрэм рассеянно смотрел в пустоту, осознавая одно:              Картина получила свой недостающий элемент.              Глубоко выдохнув, Бёрэм растёр лицо ладонями, но спокойнее ему от этого не стало. Его полвека с ней, под её покровительством были ничем, кроме как горящим воспоминанием, что оставит после себя лишь пепел разрушений, из которых он, подобно птице Фениксу, восстанет демоном. И какофония мыслей вмиг растворилась, образовав полный штиль в голове, бездумное опустошение в зияющей дыре его повреждённого разума. Наверное, также себя чувствовала и Резе, стоило напомнить ей неприятную правду её положения или загнать в угол собственных запретов, подумал Брич. В какой-то степени, они, получается, снова были квиты.              — У меня есть к тебе деловое предложение, — но она вновь напомнила о себе, сказав это неохотно, словно наступая себе на горло.              — Какое у тебя может быть ко мне предложение? — отрешённо поинтересовался он.              — Деловое, — повторила Резе, нахмурившись, но, вдохнув, произнесла: — Ты никогда не думал присоединиться к нам?              Сразу поняв, о чём именно говорит Резе, Бёрэм приложил некоторые усилия, чтобы сохранить внешнюю невозмутимость, когда внутри разгоралось настоящее пламя чистой ярости. Подобного рода предложение он воспринимал как личное оскорбление, но, не выдавая своих чувств, ровно ответил:              — Я вроде бы достаточно ясно обозначил своё отношение к твоему государству, поэтому я, пожалуй, откажусь.              — Не торопись, Бёрэм, — но Резе не отступала, — ты сам не видишь, что у нас идеальные условия для тебя? Ты разве не хочешь вернуться к жизни, где всё за тебя предрешено, каждый твой день, час, шаг? И цели у нас совпадают: СССР тоже желает спокойствия в мире и прекращение войн, — о чём-то таком говорила твоя Макима, не так ли? Нам нужны такие идейно заряженные, как ты…              — Вряд ли я вам подойду. Я ведь преступник.              — На твоё прошлое мы готовы закрыть глаза, главное — это то, как ты послужишь на будущее, — быстро парировала она.              — Я ненавижу православие.              — Мы тоже.              Бёрэм на мгновение впал в замешательство от такого ответа.              — Шучу, — Резе улыбнулась, но взгляд её всё ещё был серьёзен, — я поняла, что ты имел ввиду. Ненавидишь наше ответвление в христианстве. Но, несмотря на то, что у нас поддерживаются антирелигиозные идеи, людям не запрещают иметь свою веру. В некоторых городах есть храмы разных течений христианства, в том числе и католицизма.              — Как ты догадалась, что я католик?              — Для протестантизма ты слишком много молишься и, вдобавок, несёшь «слово божие», как крестоносец какой-нибудь, и благо что́ обошлось без святой инквизиции. Да и на пряжке ремня у тебя вроде бы не выбито «Gott mit uns».              — Что ж, и вправду, слишком очевидно…              — Но меня удивило, что ты знаешь что-то из русского языка. Может, и целую фразу какую-нибудь скажешь?              — Могу. Запомнилось мне как-то выражение… «Против закона Божьего и человеческого», — выговорить русские слова ему было особенно тяжело, но Резе его поняла.              — Так у нас охарактеризовали огнемёт, когда он только появился, — она кивнула. — Видишь? Ты идеально подходишь нам…              — А я вижу только одно — ты прекрасная актриса, леди Совершенство. Не притворяйся больше. Теперь мне ясно, что все наши маленькие приключения и твои сладкие речи — это просто жалкая попытка перетянуть меня на вашу сторону. Весь мир ожидает следующую войну, и советы решили заполучить больше Орудий, дав тебе такое поручение, я прав?              Помешивая толстые кубики льда в стакане, Резе больше не бросалась быстрыми ответами, даже не смотрела открыто на напарника. В ней не было негодования из-за разоблачённого обмана, обиды на необоснованные обвинения или гнева от осуждающих речей об её родине — она выглядела опустошённой и разбитой, словно окончательно устала от этого разговора. Словно и не хотела вовсе его начинать.              — Я не буду объясняться, всё равно это бессмысленно, — выдохнула она. — Решай для себя сам, где я врала, а где я говорила честно. Но скажу вот что — я правда хотела танцевать.              Прямо в эту секунду решать, сколько лжи и притворства она обронила по дороге, ему не прельщало, но и не мог не отметить про себя, каким печальным был тон её слабого голоса. Эта девочка, если захочет, будет сердце каждому резать без ножа. От своего первого впечатления о Резе он никогда не откажется: она была идеальной актрисой и шпионкой. Сколько высокопоставленных мужчин падали к её ногам, готовые прошептать ей все тайны и умереть от её же рук, Брич не решался предполагать эту внушительную цифру и благодарил волю судьбы, что Денджи был слишком пустоголовым, чтобы хранить важные тайны Общественной Безопасности, а то и их бы Резе увезла с собой в СССР. И, смахивая со лба непослушные выбившиеся прядки, спросил:              — Ты умеешь танцевать диско?              — Да, — прямо ответила Резе, но вся она тут же оживилась, поняв, на что он намекает, — но большинство песен тут подходят больше для твиста.              В подтверждении её слов играла классическая песня рок-н-ролла, где солист неустанно повторял:

«Go, go, go, Johnny, go…»

      — Значит, попрошу диджея поставить мою любимую песню, — сказал Бёрэм с заговорщицкой ухмылкой. — Я здесь часто бывал, и он меня знает. Думаю, не откажет моему музыкальному вкусу.              — Подожди, — остановила его девушка, потянувшись к карману пиджака, откуда достала несколько купюр. — Это точно заставит его согласиться, если вдруг засомневается.              Диджей мог и смениться за полгода, подумал Бёрэм и взял пару сотен йен, чтобы избежать возможных недопониманий с новым сотрудником клуба.              — Иди договаривайся насчёт музыки, а я пока оплачу счёт, — Резе помахала ладонью в лёгком отгоняющем жесте.              — Буду ждать тебя внизу.              Кивнув, Резе подозвала официанта, а Бёрэм, не теряя времени, отправился на нижний этаж. С балкона спускались две лестницы с противоположных сторон, и он спускался с ближайшей к их столику. Каждая ступенька под его шагом загоралась разными цветами, а танцпол горел ярко-белым квадратами, невольно напоминая ослепительный свет в тёмной квартире Аллена де Эллона. Но, отмахнувшись от этой мысли, Брич быстро прошмыгнул в коморку диджея, что находилась за длинными полосатыми колоннами — опорой балконов. В коморке сидел неизменный ведущий всей музыкальной подборки и, по совместительству, старый знакомый, поэтому тот не отказал в одном маленьком заказе на песню, но и Бёрэм всё же оставил тому небольшую бумажную «благодарность» за хорошую работу.       

«Go, go, go, Johnny, go…»

      Доносились последние строчки припева текущей песни, пока на последних гитарных рифах не прозвучало:       

«Johnny B. Goode»

      Танцевавшие до этого люди остановились, чтобы взять небольшую передышку после интенсивного твиста, а многие и вовсе уходили наверх, освободив место на площадке. Покинув коморку, Бёрэм стал искать глазами Резе и почти сразу увидел её спускающейся по лестнице. Она неспеша наступала на каждую ступеньку, а те становились то красными, то фиолетовыми, то зелёными, синими, а на жёлтой девушка дошла до белого конца и, оглянувшись, обнаружила своего напарника и партнёра по танцам. Вовремя, потому что свет постепенно стал затухать, а площадка, некогда сияющая белоснежными квадратами, обернулась чёрным зеркалом.              — Ну что, взорвём этот танцпол? — шутливо предложила ему Резе, а в зелёных глазах заплясали недобрые огоньки.              Или, скорее всего, это был отсвет от зажжённого под потолком диско-шара, переливающееся сияние которого заставил толпу радостно улюлюкать, а первые бодрые ноты новой песни уже не оставили места другим мыслям — пришло долгожданное время танцев. С удивлением Бёрэм наблюдал, как Резе с первых секунд легко поймала ритм музыки, а сам расслабленно постукивал в такт низким каблуком форменных ботинок, позже добавив движения рук, которые девушка повторила вслед за ним. Их целеустремлённость, сконцентрированная друг на друге, кому-то могла показаться даже сопернической, а кому-то всепоглощающей, но каждый из людей-орудий был отдан лишь уносящему все тревоги на какое-то время мелодии и зажигательному танцу. И, спустя инструментальное вступление, раздался хор группы исполнителей:       

«Burn, baby, burn!»

             Брови Резе вопросительно изогнулись, и она посмотрела наверх, чтобы убедиться в услышанном. А хор повторил ещё трижды нараспев: «Burn, baby, burn!», когда Бёрэм, не скрывая, улыбался этой реакции Резе, которая уже опустила подбородок обратно и смотрела на него. И, мотнув головой так, словно это было задумано танцем, она в два ловких шага оказалась справа от мужчины и, не теряя ритма, сказала ему на ухо:              — Я даже не удивлена в твоём выборе.              И звонко рассмеялась, увлекая его в танец уже настойчивее. Бо́льший интерес для Бёрэма был не в любимой песне, не в знакомых движениях, а в девушке, танцующей так, словно её ждал последний рассвет. Обращая внимание на язык тела, Бёрэм не видел в ней и толики сексуальной игривости, какая заметна у большинства девушек рядом с их партнёрами. Резе, закрывая глаза, отдавалась себе, становилась свободной хотя бы на одну ночь.

«It was so entertaining…»

      Бёрэм почти почувствовал себя лишним в этом танце её жизни, но она подхватила его руку и подняла вверх, посмотрев прямо в его глаза. И ему не понадобились другие намёки, чтобы понять её направление, — он повёл её по танцполу вперёд на несколько шагов, а квадратные плитки под ними зажигались разноцветными огнями, и раскружил в пару оборотов.       

«When the boogie started to explode…»

      Точные повороты, плавные выпады — они танцевали так, как если бы на площадке, в целом мире не было никого, кроме их двоих, танцующих диско в преддверии Судного дня. И где-то внутри отдавались повторяющиеся строчки:       

«Burn, baby, burn!»

      Классическим, даже в каком-то смысле культовым жестом одной руки они поднимали указательный палец к диско-шару, когда прозвучало раскатистое:       

«Disco Inferno!»

             Припев повторялся, и Бёрэм, зная каждую строчку наизусть, поднял перед последнем звучном «burn that mother down» Резе за талию над своей головой так легко, словно девушка весила с пушинку. По крайней мере, для него она уж точно ничего не весила по его ощущениям. Поднятая вверх, Резе изумлённо выдохнула, но, когда он отпустил её обратно на горизонтальную поверхность, она снова улыбалась, нисколько не обиженная таким неожиданным трюком. Только её распущенные волосы ещё сильнее растрепались, но Резе это, кажется, совсем не волновало. А Бёрэм невольно задумался, что он сейчас не в лучшем виде для танцев в клубе: неряшливо собранный хвост, не самый свежий костюм, туфли неподходящие для этого стиля и заправленный по привычке галстук в карман рубашки. Резе поймала его взгляд и ладонь, заставив того несколько раз притягивать её к себе и невесомо отталкивать, и сказала рядом с его лицом:              — Ты так следил за мной, а лучше бы за собой последил, — она перехватила и вторую руку мужчины, чтобы ещё раз закружиться и поднять сцепленные ладони. — Больше не перед кем прихорашиваться?

«Satisfaction came in chain reaction…»

      — А перед кем мне прихорашиваться? — спросил он в ответ, положив ладонь ей на поясницу, плавно нависая над ней, когда Резе, наоборот, откинулась на спину, не давая Бёрэму приблизиться к ней. Но он одним движением поднял её обратно в вертикальное положение, чтобы уточнить: — Перед тобой?              И, прежде чем она успела судорожно выдохнуть, закружил её вполоборота, что Резе быстро подхватила и вновь уверенно двигала бёдрами. Секундное смущение исчезло без следа. Возможно, Бёрэму просто показалось в бегущих по кругу огнях?              — Я уж точно смогу оценить это, — игриво сказала она. — Всё равно в тебе из хорошего только твоя внешность, не считая лица.              Бёрэм хмыкнул.              — Подумаешь, внешность — это хотя бы что-то настоящее. А вот в тебе нет ничего настоящего, потому что ты — насквозь фальшивая.              Когда Резе отвела взгляд, Бёрэму показалось, что он, наконец, смог одержать безоговорочную победу в их словесной перепалке, но в тот же миг она вернула ему злую ухмылку:              — Но тебя же такое в девушках и привлекает, не так ли?              От такого вопроса он чуть не запутался в ногах, но быстро выправился, а второй куплет песни подходил к концу:

«And that is when my spark got hot…»

      И снова она издевалась, подшучивала над ним, но её заливистый смех выдавал, что делала она это без упрёка, а из некоторого дружеского соперничества. Бёрэм отплачивал её той же разменной монетой и, сам того не замечая, начинал улыбаться как дурак. Песня затихала, а их ночь только-только начиналась.

«Burn, baby, burn!»

      Прогремело на весь зал, как выстрел. Точнее, это и был выстрел.              Ничем не приглушённый хлопок бесцеремонно нарушил музыкальную гармонию, и Бёрэм ощутил себя в замедленной съёмке, наблюдая, как Резе неестественно дёрнулась, как зажигается основной свет, в котором красным огнём вспыхивает простреленное плечо напарницы, и как он выставляет свою руку перед ней, закрывая от следующей пули, пока другой рукой доставал из-за пояса свой перезаряженный пистолет. Тут же Брич почувствовал раскалённую боль в вытянутом запястье, поймав собой новый выстрел, и, сориентировавшись по траектории, быстро нашёл стрелка на балконе. Не дожидаясь третьего выстрела, который бы точно пришёлся кому-нибудь из них двоих прямо в голову, Бёрэм выстрелил почти вслепую, щурясь от дроблёной раны в кости. Но вместе с его пулей понеслась и следующая от очнувшейся Резе.              — Не задело? — бегло спросил Бёрэм, имея в виду пулю, прошедшую сквозь его руку.              Покачав головой, Резе посмотрела на свою рану, и он увидел, что прострелено у неё было надплечье чуть выше ключицы. Поднялся крик и гомон, который Орудия почти не различали, оглушённые одним и тем же вопросом: «Что это, чёрт возьми, было?!». Они бегом бросились к лестнице, и никто из танцевавших не вздумал им препятствовать, здраво испугавшись вооружённых убийц. На самом балконе их уже ожидал новый труп с двумя пулевыми ранениями в груди, вокруг которого столпилась толпа зевак из посетителей и официантов. Лицо наёмника было повёрнуто к зрителям, но Орудия разглядели слегка вьющиеся у затылка чёрные волосы, фланелевый костюм, но главная деталь, от которой Бёрэм оцепенел, была на пальце мертвеца — золотой перстень с крупным рубином.              — Уходим отсюда, — одёрнула его Резе, успевшая схватить свой оставленный на диване пиджак, и Брич опомнился — они всё ещё были участниками перестрелки на виду у гражданских.              Спешно покинув клуб, где их никто не осмелился задерживать, они моментально влезли в машину, и Бёрэм, нервно трогая зажигание, очень сильно ударил по педали газа, отчего автомобиль с диким визгом колёс развернулся и умчал вдаль к неизвестности.              Ехали они продолжительное время молча, ошарашенные таким неожиданным концом их танца, от которого Резе зажимала кровоточащую ключицу, а Бёрэм пытался не тревожить свою левую руку, управляя рулём одной правой. Но думали они об одном и том же — страшной, неутешительной для них перспективе в бюро, которое уже через час, а то и раньше, всё узнает. Огнемёт покосился на Резе, но та тупо пялилась в пустоту невидящим взглядом, белая как лист бумаги, с немного посиневшими губами, которые она прокусила до крови.              — Это был он… — тихо проговорила она, не поворачиваясь.              — Ты думаешь? — Бёрэм видел то же, что и она, но кого же они убили в квартире?              — Такое же кольцо, на том же пальце, костюм и волосы — это не могло быть просто совпадением… Но Аллена не может быть несколько.              — Демон Доппельгангер? — предположил Бёрэм, но Резе только обессиленно уронила голову на ладонь. — Не хочешь сорвать чеку? Быстрее регенерация пройдёт…              — Не хочу обращаться… — жалобно произнесла она. — У меня слишком заметная трансформация… Мы и так навели шума.              Громко выдохнув, Бёрэм не собирался переубеждать её или как-то ободрять, потому что ситуация действительно была безвыходная.              — Ну, а твои знакомые не смогут прикрыть тебя в этой ситуации? — попытался аккуратно предложить он вариант.              Резе обернулась, словно только что вышла из транса.              — Они сокроют нас от общественности, но меня от начальства, а тебя — от общебеза, уже нет, — ответила она, проводя рукой по лицу. — Теперь нас точно запрут куда подальше…              От её чистой обречённости Бёрэму и самому стало не по себе. Сначала она так искусно вплетается под чужим обликом в «Церковь Человека-бензопилы», потом сражается с демоном Цунами верхом на Тайфуне, а сейчас содрогается от одной мысли о будущем наказании. Было в этом какое-то противоречие, но таковое он уже давно замечал за Бомбой. И, не найдя лучше слов утешения, он сказал:              — Что ж, по крайней мере, этот риск того стоил.              Резе вдруг отняла руку от лица и внимательно на него посмотрела. От её взгляда Бёрэма бил мороз по коже, насколько это был жуткий и не похожий ни на один другой взгляд, каким одаривала его до этого шпионка. Было в нём что-то человечное… Например, настоящий страх.              — Поехали в твою квартиру, — резко указала она.              — Что? Это ещё зачем? — недоумевал Бёрэм. — Ты что ли не знаешь, что если играть со спичками, то можно обжечься?              — Пожалуйста, отвези меня к себе.              Ещё никогда он не слышал столько мольбы в одном голосе, хотя в этот же день убивал умоляющего о пощаде человека, но тут, почему-то, не смог отказать.       

***

      Ключ оказался на том же месте, и дверь тихо скрипнула, приглашая в свою гнетущую обитель, мрак которой развеялся с одним щелчком рубильника. Бёрэм, наспех разувшись, направился к дивану и, потянув сидения немного вперёд одной здоровой рукой, диван податливо вытянулся до размеров обычной двуспальной кровати.              — Мы бы и на диване поместились, — опиравшись о стену, заметила Резе.              — Это на случай, если у тебя закружится голова, и ты захочешь прилечь, — Брич, подняв подушки матраца, достал из внутреннего шкафа простынь и небрежно раскинул её на кровати. — Вот, присаживайся.              Хмыкнув, Резе села на край кровати, всё ещё держась за кровоточащую рану.              — Я посмотрю, чем тебя можно залатать, раз трансформироваться ты не хочешь, — бросил Бёрэм и пошёл в ванную.              Скинув со своих плеч пиджак на ванну, он всполоснул руки и приступил к самому неприятному — отодвинул прилипшую ткань рукава с запястья и дал тепловатой воде залиться в глубокую рану. Притупившаяся до этого боль вернулась к нему с новой силой, от которой мужчина согнулся и зашипел сквозь стиснутые зубы. И, сдерживая ноющие в онемении позывы пальцев руки, он осторожно отодвигал разодранные края дыры, где блестели стальные частики прошедшей насквозь пули. В зеркальном шкафчике над раковиной среди флаконов и бутылок с уходовыми средствами он сразу нашёл пинцет. Унимая дрожь, Бёрэм, сгорбившись, вытаскивал крохотные кусочки горящего свинца под шум бегущей воды. А когда о раковину прозвенел последний кусок злосчастной пули, Бёрэм увидел своё отражение в зеркале: на него смотрело осунувшееся бледное лицо с явными морщинами пережитых ужасов прошлого и упавшими на пустые чёрные глаза прядями волос. Вид у него был совсем безумный и, кое-как одной рукой поправив причёску и умывшись, Бёрэм глянул в дверной проём, где Резе сидела подобно мраморному изваянию, античной скульптуре драматического сюжета и незавидной участи, успев сбросить на пол пиджак, жилет и галстук, и уже справляясь с пуговицами на форменной рубашке.              — Лучше не дёргайся, сейчас разберёмся вместе, — сказал ей Бёрэм, а сам направился в зону кухни, где в настенном шкафу достал бутылку богатого бурого цвета. — На этот раз кофе не предлагаю, будет коньяк.              — Мог бы предложить даме чистый спирт, — усмехнулась Резе, но Брич не понял её шутки. — Было бы идеально как антисептик.              — У меня только виски остались, — он пожал плечами. — Придётся ещё порвать простыни на тряпки, потому что бинтов у меня тоже нет. Сама понимаешь почему.              — Конечно, — Резе незаметно подкатила глаза от его намёка, что они, будучи Орудиями, могли бы сейчас решить эту проблему одним нажатием на зуб и срывом чеки. — А я больше удивлена, что у тебя вся квартира не застелена газетами.              Этот намёк Бёрэм уже понял и выдавил из себя кривую улыбку, поставив на кофейный столик с чётким стуком коньяк, стакан и пинцет.              — И портрета Макимы в рамке не хватает…              — Тебя, кажется, рана уже не беспокоит? — прервав её, подметил Бёрэм. Он достал ещё одну простынь, которую рвал на лоскуты, чувствуя сотню острых иголок в руке.              Резе повела здоровым плечом.              — Я слабо чувствую боль, — призналась она. — Болевой порог мне понизили, когда я стала Орудием, чтобы я выдержала и не сломалась под пытками в плену, если такое случится. Ты наверняка догадываешься, каким образом мне притупили нервы…              Конечно же, он догадывался. И даже представлял, через какие пытки проходило это юное, неокрепшее тело, только-только вкусившее дар и проклятие бессмертия. Но подробностей он не выяснял, поймав потухший взгляд девушки. Она явно не была настроена делиться этим слишком глубоко, возможно, сказанное уже было её самым большим откровением.              — И ты позволяешь так обращаться с твоим телом? — Бёрэм осёкся, пожалев о сорвавшемся с губ вопросе, и налил полстакана коньяка.              — Моё тело мне не принадлежит. Это, — она махнула на свой торс и ноги рукой, — государственная собственность.              Осушив стакан одним залпом, Бёрэм выдохнул с чувством облегчения; коньяк теплом разливался по грудной клетке, отдавая приятной лёгкостью в голове. Отвечать он не хотел, потому что здесь не найти верных слов, и Резе это отчётливо осознавала, не надеясь на продолжение разговора. Она исступлённо расстёгивала пуговицы, но отодвинуть ворот рубашки от раны ей было непросто — промокшая кровью ткань прилипла к ране.              — Давай помогу, — предложил Брич, и Резе, смерив его испытывающим взглядом, вздохнула и подставила плечо.              Аккуратно, насколько он умел, Бёрэм убрал грязную рубашку с её разодранной раны. Но Резе вдруг невесомым движением здорового плеча высвободилась сначала из одного рукава и потом помогла другой рукой окончательно снять мешающую ткань, что полетела на пол вслед за остальной верхней одеждой. Оставшись в одном бюстгальтере поверх, она не выглядела сколько-нибудь смущённой этим положением.              — Что? Ты меня уже видел голой до трусов и даже без них, нечего тут стесняться, — сказала она в своё оправдание, поймав озадаченность мужчины. — Не отвлекайся.              Не жалея коньяка, Бёрэм смачивал тряпку и старался не посматривать слишком часто на то, как кровь почти присохла к её молочной коже, растёкшись вниз по правой груди. Холодное спокойствие Резе к собственной наготе, от которой у других закономерно возникает чувство уязвимости, вызывает восхищение, думал он, вспомнив, как она, абсолютно обнажённая, внушала Общественной Безопасности и всему Токио невообразимый ужас, что ещё будет долго преследовать тех, кому не посчастливилось с ней столкнуться и повезло выжить. Это и отличало в ней живое оружие, созданное с конкретной целью — уничтожать всё на своём пути. Никаких чувств, никаких эмоций или страха — машина лишена подобных недостатков.              Приложив смоченную тряпку к ране, он обеззараживал и заодно убирал кровь неспешными круговыми поглаживаниями. Лицо Резе было непроницаемым, пока она наблюдала за его осторожными действиями, и не было ясно: больно ли ей или просто неприятно?              — Я бы могла сделать это сама, — отметила Резе равнодушно, когда он осмотрел её спину на наличие сквозной дыры. На спине пуля уже не так чудовищно разорвала плоть, но маленькая ранка также кровоточила.              — Но позволила же сделать это мне, — со смешком ответил Бёрэм, но быстро спрятал улыбку, — к тому же, это по моей вине ты пострадала. Я должен был контролировать ситуацию, раз уж меня назначили твоим телохранителем.              Но девушка лишь отмахнулась, как от назойливой мухи.              — А я отвлекала тебя. Оба хороши, позволили себе расслабиться и потерять бдительность. Не вини только себя.              В ответ на это Бёрэм лишь неуверенно улыбнулся как-то криво и, закончив с очищением раны от грязи и лишней крови, взял пинцет и подготовился снова доставать проклятые осколки их ошибки. Но Резе, воспользовавшись заминкой, успела достать папироску и поджечь её. Табачный дым в этот час звучал особенно привлекательно, и Брич спросил:              — Одолжишь одну?              Она не стала интересоваться, как он собрался одновременно и курить, и искать части пули, молча протянув ему другую папиросу. Когда обёрнутый в тонкую бумагу табак оказался между его губ, Резе не достала снова зажигалку, вместо этого поддавшись вперёд со своей тлеющей папироской, от которой Бёрэм прикурил. Сделав один вдох, он окончательно пришёл в себя и, забывшись, даже взял папиросу простреленной рукой. Потревоженное запястье противно заныло, отдавая тупой болью и затекающими пальцами, но это было терпимое ощущение. Поэтому, игнорируя недуг, Бёрэм смог немеющими пальцами отодвинуть край раны чуть дальше, пока пинцетом почти по-хозяйски втискивался в кровоточащую плоть в поисках посторонних осколков. Изредка он бегло посматривал на Резе, но та не издавала и звука, оставаясь отрешенной от всего мира.              — Тебе повезло — ключица, похоже, не задета, — он попытался ненавязчиво обратить её внимание.              — Хорошо, — ей, очевидно, было всё равно. — Спасибо за помощь.              Бёрэм не скрывал довольной улыбки, хотя в глазах его плясал всё тот же дьявольский огонь из недр самого Ада, — ему безумно льстило, что советская шпионка не погнушалась поблагодарить его.              — Не за что, — пожал он плечами, сделав новую затяжку, — но наши раны всё ещё открыты и, по-хорошему, надо бы их либо зашить, либо прижечь.              Первый вариант они сразу мысленно отбросили из нежелания возиться с нитками и иголками. А второй вариант из предложенных внезапно заставил Бёрэма задумчиво перевести взгляд с тлеющей папиросы между пальцами на Резе. Та без слов поняла его мысль и смотрела на него с открытым вызовом в зелёных глазах — осмелится ли он сделать то, о чём они оба только что подумали?              Стряхнув пепел, Бёрэм, не отрывая прямого взгляда с Резе, затушил половину папиросы прямо в её свежую рану. Комната наполнилась тихим шипящим звуком захлебнувшейся в крови сигареты. Брич внимательно следил за Резе, которая и бровью не повела, только щека предательски дёрнулась. Но девушка была всё ещё непоколебима. Вдохнув ещё немного табачного дыма, она с напускной нежностью повторила за ним, прижигая его рану на руке. И, в отличие от неё, он удержать непроизвольно стиснутые зубы, через которые зашипел, вторя потухшей папиросе, не смог. Широко распахнув глаза, он почувствовал всплеск жидкого огня в крови, несущийся по венам адреналин, от чего на миг всё вспыхнуло самыми выжженными цветами и сразу же померкло.              Но тут Резе, откинув мокрый бычок на стол, аккуратно взяла его руку и коснулась губами обожжённой раны. К нему будто приложили могильный камень, колющий холодом потревоженную огнём и пеплом плоть. В этом была вся Резе — сначала издевается, оставляет невидимые шрамы, давит на самые больные места, а потом утешает, противореча себе, промелькнула такая мысль у Бёрэма. Безучастно наблюдая за её лёгкими ласками, невесомыми поцелуями от запястья и выше, он впервые не знал, как себя вести. Не было у него и капли сомнения в её непрозрачных намёках, в которых всё кричало о желании, нерациональном и запретном. И Брич не мог ответить ей в этом взаимностью. Пускай советская шпионка и обладала всей дьявольской привлекательностью своего юного тела, но она так и оставалась советской шпионкой, что было чертой, перечёркивающей всё хорошее. И более чем, её принадлежность к Советскому Союзу отторгала, вызывая почти омерзение, но Резе настойчиво продолжала свои незамысловатые ласки, не потерявшие при этом лисьей хитрости и осторожности; оставив изувеченное запястье, она, легко касаясь его разгорячённой кожи рук, повела пальцами по плечу и выше, надавливая ладонями на широкую грудную клетку. Объектом её внимания сначала стал галстук, легко упавший от её ловких пальцев, а потом — мелкие пуговицы, которые она неторопливо расстёгивала, периодически задевая как бы ненарочно тёплую грудь, на что его тело охотно откликалось, покрывшись мурашками по спине. Хоть она и обладала силой разорвать мешающий кусок ткани в порыве безумной страсти, Резе продолжала педантично, пуговица за пуговицей позволять Бёрэму мысленно отсчитывать секунды, когда ему предстоит решить: оттолкнуть её или позволить всему случиться?              Что-то здесь упорно не сходилось, думал Бёрэм, потому что Резе вновь сменила облик. Лицо её обратилось пустой белой маской без капли румяного смущения, а глаза, как два тёмных болотных омута, в которых можно утонуть. Она жаждала, но не из чувств, так почему именно враг её системы и идеалов вдруг стал ей точкой утешения?              Когда последняя пуговица была освобождена, Резе вдруг заметила блеснувший в свете люстры серебряный крестик на его груди, подвешенный на тонкую верёвочку, и замешкалась, чем и воспользовался Бёрэм, взявшись за её ледяные бока под его горячими пальцами, притягивая к себе на колени. Осенившая мысль вывела его из забвения, отчего он резко оживился. Ведь он понял, разгадал её намерения, что чуть ли не рассмеялся вслух, пока возвращал все поцелуи на её шею и ключицу, уделяя особенно внимание ранению, полученного по его вине. От шеи целовал скулы, щёки и оставил один крохотный поцелуй в уголок губ, не делая это чем-то слишком личным. Её тело — государственная собственность, вспомнил Брич слова Резе, и всё внезапно встало на свои места. В каждом своём шаге девушка-бомба наступала наперекор руководству, но недалеко, чтобы не быть пойманной, как нашаливший ребёнок. Если её собственным телом распоряжаются чужие люди с чинами генералов, то она будет назло всем подставляться под грубые ладони военного преступника. Это была лишь отчаянная попытка ощутить свободу, для неё недоступную с рождения.              И Бёрэму это отчаяние в каждом её слове, прикосновении пришлось более чем по вкусу. А представленная возможность оставить след на государственной собственности СССР подкрепляло нарастающее возбуждение от одной этой мысли. Резе хотела в этой квартире только разорвать порочный круг запретов, но его не желала, она стремилась к освобождению подобно мотыльку, порхающему к свету, но крылья сгорают раньше, чем Икар достигает просветления. Брич же был склонен верить, что человек, как бы тот не старался избавиться от сковывающих его рамок, всё равно построит для себя новые, широкие загоны, полупрозрачные, чтобы потом убеждаться в своей свободе, в то время как всё человечество существует по стройному и ровному шагу инстинкта несвободы, взывающего писать законы и распорядок дня. Оттого он находил её попытки сломать свои оковы лишь изощрённым способом плетения новых, удерживающих цепей из обломков старых. Стальные цепи змеями вьются по освобождённым от одежды распалённым телам, сжимают их в тисках, когда они танцуют в огне, изучая друг друга так, как ни в одной лаборатории под микроскопом не исследуют людей-орудий.              От настойчивого толчка в грудь Бёрэм не заметил, как упал на кровать, и теперь Резе смотрела на него сверху вниз, держа ладони на его ключицах. Свет лампы позади неё обрамлял ей голову, словно нимб, но всю её перед ним закрывала большая холодная тень, что он сначала и не смог рассмотреть выражение её лица. Была ли она торжествующей, одержав верх над ним? Или властной, упиваясь полученным в её руки контролем, как другие управляли ею? А, может быть, на мрачном лице ползла злорадная ухмылка советской шпионки, положившая под себя ярого противника её партии? Но, возвышаясь и плавно опускаясь, лучи от нимба ласкали взметающиеся прядки и всякий раз попадали на щёки, приоткрытый рот, дрожащие ресницы, под которыми были тёмные от пустоты, а не от дурманящей похоти, глаза. Брич уже видел этот взгляд, знал его слишком хорошо и понимал — Резе ничего не чувствовала. И только в этой нечеловеческой отрешённости она была по-настоящему искренней. Она смотрела куда-угодно, но не на него, старалась не пересекаться с его пытливым, затуманенным взглядом, останавливаясь на поблёскивающем, даже будучи накрытым длинной тенью, кресте, будто тот был ей спасательным кругом в тихом омуте. А Бёрэм неподвижно лежал, будто непричастный, ловил каждый вздох и отдавался с головой давно позабытым ощущениям близости.              Но тут Резе резко дёрнула плечом и пошатнулась, чем вывела Бёрэма из своих мыслей. Схватившись за вновь открывшуюся рану, она переводила дыхание и, заметив его замешательство, скомкано пробормотала:              — Всё нормально. Я сейчас продолжу…              — Ничего не нормально, — сказал Брич с какой-то горечью, приподнимаясь неуклюже на локтях. — Слезай.       — Твоя рука… — попыталась она обратить его внимание, но сразу же проглотила оставшиеся слова, когда его язык подобрал стекающую по груди струйку крови.              Во рту остался привкус железа, горького пепла и медицинского спирта под коньяком.              — А что́ моя рука? — дразнился он, уводя неожиданно податливую девушку на своё место в кровати. — Это неважно, поверь мне.              Они поменялись местами, ролями, что было для них уже привычной игрой, какую Орудия вели с самой первой их осознанной встречи. Теперь Резе наблюдает, как он устраивает её ногу на плече здоровой руки, чтобы простреленная оставалась в относительном покое. Закрытая им от света и всего мира, она как будто и не теряла своего внутреннего свечения, оставаясь недосягаемой, возвышенной для него, даже погружённая полностью в темноту. И только её упрямый взгляд на его качающимся, как маятник, кресте. Его демоническое сердце почувствовало до боли знакомый укол, какой он чувствовал каждый раз, когда точно хотел, чтобы она смотрела на него. От проскользнувшей искусителем мысли сорвать верёвку с серебряным распятием Бёрэм резче поддался вперёд, и Резе выгнулась дугой, сжав искомканные простыни до побелевших костяшек пальцев.              Рана продолжала кровоточить. И он нагибался, чтобы впитать каждую каплю от груди до сквозившей ключицы, вкусив её плоть и кровь.              Его пальцы немели, сознание плыло словно от глубочайшего опьянения, длинные волосы прилипли от пота ко лбу, закрывая весь взор, но Бёрэм продолжал заставлять её извиваться под ним, кусать губы в истоме, глотать стоны, отчего ему казалось, что он оглох, пока не услышал в учащённом пульсе слабый, но всё ещё требовательный голос, воззвавший окончить всё, не разделяясь в сладострастном мгновении.              Её нескромная просьба была услышана, но не была исполнена в самый последний момент, после чего Резе почувствовала тепло на животе, но не в нём. Бёрэм не собирался заканчивать, как она того хотела, хотя и сам не могу объясниться перед собой, почему? Возможно, ему это показалось чрезмерно странным и неуместным, а, возможно, сыграли свою роль старые, покрывшиеся пылью, привычки в предосторожности, пускай они и два Орудия. А Резе, сложив руки чуть ниже высоко вздымающейся груди, тупила взгляд в потолок. Безо всяких слов Бёрэм чувствовал в ней одно — разочарование.              — Трус, — в конце концов, процедила она отчётливо.              — Извини, не успел сориентироваться, — попытался оправдаться Бёрэм, но девушка так и смотрела дальше в белый потолок.              Но, когда он повёл по её животу чистой наволочкой, убирая все следы своего преступления, она опустила глаза вниз, наблюдая за ним. Ему показалось, что на лице Резе мелькнуло удивление, но оно слишком скоро исчезло, чтобы придавать этому значение. И, не дожидаясь её, он начал одеваться, размышляя, успеет ли ещё сходить в душ, но не понимал, что сейчас правильнее будет сказать Резе, которая так и лежала на спине, ничего не проронившая, кроме клейма «трус». Он мог поглядывать в её сторону, надевая рубашку с брюками, но нужные слова так и не приходили, уступив место тягучей тишине, от которой хотелось бежать. И Бёрэм, больше не оборачиваясь к ней, просто положил рядом её униформу и сел к ней спиной, чтобы дать ей время всё обдумать.              И долго ждать ему не пришлось, потому что Резе всё-таки свесила ноги с кровати, взяв свою одежду, но одеваться она не спешила. Бёрэм чуть не вздрогнул, когда раздался её тихий, но не потерявший при этом внутренней стали, вопрос:              — Ты бы сбежал со мной?              Не поверив, он моргнул и надавил прямо на свою рану. Накатившая волна острой боли доказала ему, что он определённо не спит в эту минуту. Всё ещё помутнённый, ему сначала показалось, что она повторила тот же вопрос из клуба, предлагая сбежать за проклятый железный занавес. Но потом осознал, что на самом деле Резе хотела.              — Неважно. Я неудачно пошутила, — только Резе расценила эту заминку по-своему. — Можешь не отвечать.              — Жаль, что это была всего лишь шутка, — придав тону огорчение, произнёс Брич, — потому что я бы ответил «да».              Обернувшись, он увидел, что Резе вскочила с кровати и стояла чуть поодаль. Полностью нагая, с диким видом она напоминала затравленного и загнанного в угол зверя, способного на последний отчаянный рывок. С затаённым дыханием Бомба впервые смотрела на него со смесью изумления, сомнения и новой надежды, и Бёрэм верил — этот взгляд он запомнит навсегда.              — Если ты меня обманешь, клянусь, я убью тебя.              И Бёрэм знал — сейчас у неё была сила для этого.