Глава 7 «Шоу должно продолжаться»

Долгожданное умиротворение. Тишина. Покой. Всё это было таким далёким и таким близким, стоило только протянуть руку. Желание победителя — закон для проигравших, за нарушение которого следовали века агонии. Проснувшись, но всё ещё лёжа с закрытыми глазами, Александра размышляла о своей жизни, о том, во что она превратилась, и о том, как всё исправить. — Три дня… Три дня, и я буду свободна. Саша осмелилась открыть веки. Комната встретила её ласковыми солнечными лучами, мягко рассеивающимися по стенам. Грохнула крышка. Кружась, как юла, она медленно сбавляла амплитуду, и со временем скребущий металлический звук совсем пропал. Александра глубоко вдохнула и встала с постели. Накинув медно-золотистый шёлковый халат, она вышла в коридор и оглянулась по сторонам. Первым ей навстречу вышел довольный Бегемот. В лапах его сжимался маслянистый окорочок. — Приятного аппетита, — бесцветно пожелала она. — И вам доброго утречка, — послышалось вслед. — Благодарю! Саша старалась не думать о произошедшем, позволяя рутине затянуть себя. Она открыла настежь три окна, собрала разбросанные по полу ноты и книги, поставила запылённый пюпитр и начала играть. Получалось у неё это из рук вон плохо: то и дело плечо начинало ныть, а кисти зажимались в запястьях. Да и сама музыка была пустой, бесчувственной, лишенной хоть какого-то характера. Из-за этого приходилось делать большие перерывы, в которые Саша бессильно наблюдала за плывущими по небу облаками. Ей мерещилось, что ещё чуть-чуть и она поплывёт вместе с ними, сбегая от всего того безумия, происходящего в её жизни. Раздался телефонный звонок, на который сразу же ответили. Александра положила инструмент на стол и направилась в «кабинет Берлиоза». Со всей суматохой, случившейся в последние дни, она совсем забыла о покойном соседе, о их странной встрече на Патриарших прудах, где она вновь встретила своего спасителя. Подойдя к полуоткрытой двери, Саша услышала весёлый голос Коровьева: — Бедный… Бедный Михаил Александрович! — Он сделал паузу, слушая собеседника и изображая очень грустное лицо, будто человек на другом конце мог его увидеть. — Так жаль, так жаль! — Саша сильнее приоткрыла дверь. Её появление Фагота отнюдь не удивило — он так же продолжил сидеть на столе, закинув ногу на ногу. — Мы с Александрой Ильиничной обязательно завтра будем! Да-да, вы правы, Настасья Лукинишна. Его потеря невосполнима для всех нас… Я ей обязательно передам, не переживайте… — Одинокая слеза покатилась по гладкой щеке, но ловким движением руки, доставшей из переднего кармашка сероватый носовой платок, она была быстро стёрта. «Вот актёр! — Саша ухмыльнулась своим мыслям. — Нам бы таких в Варьете». — Александра Ильинична, вы, как всегда, обворожительно выглядите! — Коровьев-Фагот деловито положил телефонную трубку и резво соскочил со стола. — Кто звонил? — поинтересовалась она, легко улыбаясь. — Звонила Штурман Жорж. Хотела выразить свои глубочайшие слова поддержки и пригласила проводить Михаила Александровича завтра в последний путь. — И вы, естественно, согласились. — А как же иначе, Александра Ильинична? — Мужчина, скомкав, неаккуратно засунул носовой платок обратно в передний кармашек пиджака и беззвучно исчез в коридоре Время тянулось. Каждые несколько минут Саша смотрела на циферблат небольших часов, стоящих на тумбе возле кровати, и стрелки на них будто не двигались, а вместе с ними не двигалась и она. Как бы ни хотелось думать о вчерашнем, непрошенные мыслишки всё равно лезли в голову, не позволяя заняться делом. Когда же длинная стрелка дошла до двенадцати, а короткая до четырёх, она начала собираться. Достала из огромного деревянного шкафа чёрное строгое академическое платье в пол с длинными рукавами и высоким горлышком. Русые волосы собрала в лаконичную ракушку, открывая вид на длинную, но, к сожалению, выглядящую не такой длинной из-за воротника, шею. Москва утопала в жаре. В середине дня духота поднялась такая, что было страшно ступить на раскалённую улицу. Саша, решив, что лучшим вариантом будет просто взять с собой «концертный костюм», пошла в лёгком белом платье. Народ валил ей навстречу, как течение, сметая на своём пути одинокую путницу, — она и не сопротивлялась. Театр Варьете содрогался от шума и криков. Саша не сразу поняла, в чём дело, но вскоре услышала, как две скрипачки обсуждали свежие сплетни: — Я тебе говорю, он пропал! — сказала первая. — Может, в очередном запое? — спросила вторая. — Был бы в запое, то уже нашли бы… — Обе замолчали. — Ты, кстати, слышала, что поэта Ивана Бездомного позавчера определили в психиатрическую больницу? — последние два слова первая скрипачка проговорила тише, сжимая зубы. — Да об этом уже вся Москва трубит! — отозвалась вторая. — Значит, и ему досталось… — сказала Саша сама себе, и скрипачки недоуменно покосились на неё. Отнеся платье в подсобку, которая при необходимости становилась гардеробом, Саша уже выходила из неё, как вдруг её чуть не сбили с ног вошедшие. То были знакомый флейтист и Софья Денисовна. Стоило ей увидеть Александру, улыбка пропала с её лица, уступив место отвращению. — Привет?.. — Саша сделала шаг навстречу, но Соня выставила руку вперёд, будто сторонясь от неё, как от прокажённой. — В чём дело? — Серьёзно? — Софья посмотрела на флейтиста, и тот быстро ретировался из помещения. Подруги остались вдвоём. — Я искренне не понимаю. — Дурочкой решила прикинуться? Думаешь, мы будем, как ни в чём не бывало, общаться после того, как ты разбила моему брату сердце? — Разбила сердце? Ты о чём вообще? Глаза Софьи недобро заблестели. — Соня, я не знаю, что тебе сказал Миша, но уверена, что всё это враньё... — Не нужно… — Нет, выслушай меня! — Александра схватила подругу за руки. — Я не знаю, что Миша тебе наговорил, но… Вчера мы сходили с ним на свидание, и всё было прекрасно. Потом я пригласила его к себе… — Ты не видела его, Саша. Я… Я никогда не видела его таким! Он был совершенно пьян и говорил о том, какая ты изменщица! — Соня попыталась вытащить руки. — Я понимаю, ему пришлось вчера… тяжело. Но он такой подлец, Соня! Мне его совсем не жаль… Не выдержав обвинений в адрес брата, Софья Денисовна высвободила руку и звонко ударила по Сашиной щеке. — Прости, я не должна была, — быстро извинилась она и убежала, оставляя Александру наедине со своим горем. — Но я же не виновата… Свет прожекторов ослеплял скучающую публику. В первом отделении выступали чтецы с совершенно невнятными по содержанию рассказами, отчего по местам пролетал ветерок осуждений. Кто-то в партере пытался доказать своей пассии, что шоу будет интересным — нужно лишь подождать, — но та не унималась, создавая и без того лишний шум. Начавшееся после антракта второе отделение было более оживлённым — выступали в нём циркачи и конькобежцы. С глубины оркестровой ямы, находящейся практически под выступающими, Александре Ильиничне было не суждено увидеть те трюки, от которых зрители так заворожённо охали. Но одно Саша точно заметила — то, как на неё, её коллег-альтистов и виолончелистов, сидящих справа от дирижёра, чуть не свалились велосипедисты. Точно так же, как и на репетициях, они вовремя остановились у края сцены. Толпа бурно зааплодировала, а затем разбрелась кто куда после первого звонка, оповещающего о начале антракта. Весь Варьете закипел, оживившись как муравейник, — иностранный артист уже прибыл в гримёрную. Все, начиная от важных господ до простых уборщиц, хотели хоть глазком увидеть загадочного мага. Римский пробрался сквозь заинтересованную толпу и скрылся за дверью уборной. Саша не поддалась на возникший ажиотаж — она уже была сыта всевозможными фокусами от этого господина. Чувство глубокого одиночества съедало её изнутри. Она так и осталась сидеть в оркестровой яме, трогая несправедливо израненную щёку. Раздался третий звонок, созывая всех обратно в зал, где готовилось последнее, но не по важности, представление. Музыканты вновь расселись по своим местам и начали раскладывать новые нотные партитуры, а Павел Алексеевич встал за дирижёрский пульт. Публика уселась и затихла. Над головой послышались шаги. — Итак, граждане, — противный высокий тенор Жоржа Бенгальского прорезал зал, — сейчас перед вами выступит… — он прервался, но вскоре продолжил с заговорщической интонацией. Конферансье нёс полную ахинею в попытках рассмешить зрителей, но слушатели терпеливо молчали, никак не реагируя. После объявления мага на сцене послышался шорох разъезжающегося в стороны занавеса. Публика изумилась, оживлённый шёпот прокатился от центра к перифериям. — Кресло мне, — раздался тихий приказ Воланда. Александру бросило в дрожь, руки её затряслись, а сердце ускорило своё биение. Растерянно поглядев по сторонам, она заметила хмурый взгляд Сони, который та быстро перевела в стоящие перед ней ноты. — Скажи мне, любезный Фагот, как, по-твоему, ведь московское народонаселение значительно изменилось? — Точно так, мессир, — ответил Коровьев. Далее их разговор был весьма странным, никак не относящимся к заявленному событию. Бенгальский попытался вмешаться в беседу, но был сразу же высмеян не только артистами, но и уставшими от него зрителями. «Удивительно, что я сейчас сижу здесь, внизу, а он где-то сверху. Неужели моя жизнь теперь не существует без его вездесущего присутствия?» — Совершенно верно, благодарю, — Саша окончательно потеряла нить повествования, — но гораздо более важный вопрос: изменились ли эти горожане внутренне? Она чуть не рассмеялась в голос, еле сдерживая возникшие позывы, из-за чего пришлось прикрыть рот ладонью. — Да, это важнейший вопрос, сударь. — Однако мы заговорились, дорогой Фагот, а публика начинает скучать. Покажи нам для начала что-нибудь простенькое. О происходящем далее на сцене Саша могла только догадываться, смотря на реакцию восхищённых зрителей, короткие реплики Коровьева и взорвавшие зал аплодисменты. — Александра? Да ну?.. — послышался тихий смешок слева, со стороны вторых скрипок. Она, услышав своё имя, сразу же навострила уши, стараясь лучше расслышать суть разговора. Но не одна она заинтересовалась этой беседой — сидя посередине, в группе деревянных духовых, Софья Денисовна так же любопытно прислушалась. Впрочем, разобрать диалог скрипачек было практически невозможно, так как толпа, не сводя глаз, сходила с ума от продемонстрированных Фаготом фокусов. — …Лиходеевым… — раздался отголосок фразы. — В Грибоедове? — изумлённо и громче, чем следовало бы, пролепетала скрипачка, из-за чего вскоре получила толчок от второй. Две пары глаз метнули взгляд в сторону Саши, и у той не осталось сомнений, что речь шла именно о ней. Девушки сделали голоса на полтона тише и продолжили свой разговор, несмотря на осуждающий взгляд дирижёра. Александра же более не обращала на них никакого внимания. Тотчас же раздался выстрел, испугавший зал своей резкостью, и с потолка посыпались купюры. Они, как хлопья снега в метель, разносились повсюду, оседая в цепких руках присутствующих. Бумажки всё летели и летели, соблазняя своим видом даже самых искушённых людей, и те без каких-либо зазрений совести остервенело хватали их, запихивая в карманы. Всеобщее возбуждение нарастало: кого-то особо впечатлившегося из бельэтажа уводила милиция, кто-то уходил сам, имея на лице самые счастливые улыбки из всех. Несколько червонцев упали на колени Александры, но та их наспех смахнула. — Вот, граждане, мы с вами видели сейчас случай так называемого массового гипноза, — прорезался высокий тенор конферансье, — чисто научный опыт, как нельзя лучше доказывающий, что никаких чудес и магии не существует. Попросим же маэстро Воланда разоблачить нам этот опыт. Сейчас мы увидим, как эти якобы денежные бумажки исчезнут так же внезапно, как и появились. — После длинного монолога послышались одинокие аплодисменты, издаваемые, судя по всему, самим Бенгальским. Саша устало вздохнула и закатила глаза, ровно так же, как и поступил весь зал. — Это опять-таки случай так называемого вранья, — послышался где-то рядом, почти над ней, весёлый голос Коровьева-Фагота. — Так называемые ранее этим человеком бумажки, между прочим, настоящие! — торжественно закончил он, отчего где-то в высоте послышалось одобрительное «Браво!». — А этот мне порядком надоел. Всё время суётся, куда его не спрашивают, ещё и ложными замечаниями портит сеанс! Что бы нам такого с ним сделать? — Голову ему оторвать! — суровый возглас поверг публику в ступор, но в Александре он вызвал лишь новую волну смеха. — Голову оторвать? А это идея! Бегемот! Делай! Тысячи человек вскрикнули одним голосом, ужасаясь увиденному. Несколько женщин впали в истерику, в попытках отгородиться от происходящего на сцене театра. Послышался глухой удар, словно чьё-то тело повалилось на пол. — Да быть такого не может… — изумилась Саша. — Доктора! — раздался сдавленный крик конферансье, отчего зал ещё сильнее охнул, после чего послышались горькие рыдания. — Ты будешь дальше молоть всякую чушь? — небывало грозный голос Коровьева немного пугал, отчего Саша призадумалась: «Они правда оторвали ему голову?! Тогда как он разговаривает?» — Не буду больше! — сквозь слёзы послышалось обещание Жоржа. — Ради Бога, не мучайте его! — взмолился высокий женский голосок, прозвучавший из ложи. — Простить его? — более громко поинтересовался Фагот, направляя вопрос прямо в толпу, после чего та раздалась во всепрощающие речи. — Как прикажете, мессир? — Ну что же, — начал знакомый низкий голос, — они люди как люди. Любят деньги, но это было всегда… Человечество всегда будет любить деньги, из чего бы они ни делались. Легкомысленны… бывает… но милосердие иногда стучится в их сердца… — Александра внимала каждому его слову. — Обыкновенные люди, впрочем, напоминают прежних… только квартирный вопрос испортил их… Что ж, наденьте голову. Далее на сцене послышалось оживление, какой-то шелест, после чего Фагот насмешливо прогнал со сцены обезглавленного или уже нет Бенгальского, который с ужасом требовал свою голову назад, скрываясь за кулисами. Всё, что происходило потом, напоминало странный сон, возникший при высокой температуре. Видимо, Коровьеву было мало денежных фокусов, и, чтобы сильнее раззадорить толпу, он решил устроить модный магазин по типу бутика. Томный голос Геллы, вызывающий в Саше рвотные позывы, без запинок и остановок объявлял различные популярные бренды. Сначала неуверенно, а затем массово на сцену повалили сотни женщин, желающих обновить свой гардероб. Крики, топот ног и неслыханная суматоха вновь наполнили Варьете, а клетчатый Фагот руководил ими, словно дирижёр оркестром, подогревая образовавшийся интерес. Но когда он объявил, что магазин скоро закроется, женщины наспех ломанулись, хватая всё, даже самое ненужное, но главное — бесплатное, и, довольные, возвращались на свои места. Раздался ещё один выстрел, и народ окончательно угомонился. — Всё-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы незамедлительно разоблачили перед нами, зрителями, технику ваших фокусов, — раздался настойчивый приятный и достаточно громкий баритон, — в особенности фокус с денежными бумажками. Александра напрягла зрение в попытках разглядеть говорящего, но тут со стороны послышалось: — Ах, это же Семплеяров! — взволнованно прошептала скрипачка. Фамилия эта была известна всем музыкантам Москвы, а может, даже всей страны, ведь принадлежала она председателю акустической комиссии московских театров — Аркадию Аполлоновичу. После этого, казавшегося невинным вопроса начался полнейший сюр. Вместо рассекречивания техник Коровьев начал рассекречивать самого вопрошающего. Выяснилось много пикантных подробностей, о которых никто не должен был знать, например, о лжи и изменах, а также о «ценности» родственных связей. Две женщины нещадно ругали председателя: одна из них поколачивала его зонтиком, другая же её пыталась остановить. Вся эта нелепая ситуация казалась Александре до жути забавной, будто она стала зрителем, пришедшим посмотреть комическую оперу. Оттого Саша позабыла о всех своих проблемах и невзгодах, искренне смеясь от происходящего. Тут послышался грохот, чьи-то тяжёлые карабканья, и вскоре взору всех музыкантов, сидящих в яме, предстал огромных размеров чёрный кот, забравшийся на рампу. — Сеанс окончен! — крикнул Бегемот, приводя всех в замешательство своим человеческим голосом. — Маэстро! Урежьте марш! Как только им было произнесено последнее слово, руки Александры перестали её слушаться. Словно имея свою волю, левая рука положила альт на плечо, а правая рука взяла смычок и неистово провела им по струнам. Ища взглядом поддержки в остальных, девушка поняла, что все они сейчас играют не по своей воле. Музыка складывалась какая-то развязная, отчасти даже пошлая. Народ хохотал, и истерический смех поднимался изнутри Саши. Это чувство потери контроля над своим же телом приводило её в леденящий ужас. Конец мучениям ознаменовали звонкий удар тарелок и остинатная дробь литавр — воля вновь вернулась оркестру. Восхищённые сеансом зрители, вытекая из театра, обсуждали увиденное на сцене. Среди них шла ошалевшая Александра, переполняемая эмоциями. Ей было и весело, и страшно, и тревожно. Нервно раскачивая кейс с инструментом, она с любопытством осматривала толпу. Где-то послышался удивлённый возглас, а затем показался и источник этого удивления: недалеко от Саши, окружённая в полукруг людьми, стояла босая женщина, одетая лишь в нижнее бельё. Затем ещё и ещё слышались крики мужчин, заискивающих приятного любовного тепла, и женщин, обнаруживших себя раздетыми. Поднялась суета. Не в состоянии более сдерживаться, Саша раздалась горьким смехом, а из глаз её полились слёзы. — Веселитесь, Александра Ильинична? — послышался спокойный низкий голос. Посмотрев налево, она обнаружила рядом с собой рыжего мужчину. — Азазелло? — перестав смеяться, удивилась она и вытерла влагу с лица. — Что вы здесь делаете? — Мессир приказал сопроводить вас до дома, — несколько недовольно отозвался он, потянув её за собой. — Время позднее. — Неужели мессир так переживает? — ехидно поинтересовалась Саша, криво улыбаясь. — Вы так думаете? — так же ехидно ответил он вопросом на вопрос. Подведя Александру Ильиничну к знакомой ей чёрной машине, он галантно открыл ей дверь, пропуская на заднее сиденье. Поездка шла в полной тишине, что вскоре наскучило раззадоренной и взвинченной Саше. — Почему победитель может не играть в игру? — задала она интересующий вопрос. — Потому что победитель может пожелать всё, что захочет, — нехотя ответил он. — Это же логично. — И вы пожелали больше не участвовать в ней? — Да. В салоне машины снова стало тихо. Александра задумчиво смотрела в окно. Отчего-то стало так грустно и тоскливо, что на глазах её наворачивались слёзы. — Вы упомянули, что многое знаете. — Это факт. — Может, тогда вы знаете, что случилось с моими родителями? — Такие знания мне недоступны, — сухо ответил он, глядя в окно заднего вида. — А кому они подвластны? Ему?.. — А вы как думаете? Огни свечей, расставленных буквально на каждой поверхности квартиры, отбрасывали причудливые тени. Пройдя мимо приоткрытой двери ванной комнаты, Александре померещилось, что в ней двое любовников страстно целуются, прижавшись к стене. Однако наваждение это исчезло так же быстро, как и возникло. Оглушительно шурша длинным подолом платья в полной тишине, Саша дошла до гостиной. В ней было всё как всегда, пожалуй, за исключением стола и стульев, стоящих здесь прошлой ночью и отсутствующих сейчас. Теперь в комнате были больших размеров синий диван, два кресла такого же цвета, стоящие перед горящим камином, граммофон и куча зажжённых, уже подплавившихся свечей. Перед огнём сидел Воланд. На коленях его лежали сотни страниц, собранных в потёртый переплёт, а в руках, одетых в серые кожаные перчатки, находился полупустой стакан. Выглядел он ещё страннее и причудливее, чем обычно: серая рубашка, застёгнутая до последней пуговички, тёмно-фиолетовый жилет и плащ, чёрные брюки и высокие сапоги такого же цвета. Но самым любопытным являлась угольного цвета полумаска, надетая на сторону лица с бездонным чёрным глазом. Делал ли он вид, что не заметил её, либо действительно был увлечён чтением, Саша не понимала, а потому спросила: — Что читаете? Воланд молчал, перелистывая жёлтые листы. — Вы ведь знаете, что игнорирование — это неизбежная дорога к ещё более сильному любопытству? — Знаю, — всё-таки отозвался Воланд, не поднимая взгляда. Александра прошла в глубь комнаты и шумно села на диван. Стопы, скованные весь день узкими туфлями, заныли, прося скорее их освободить. Нагнувшись, Саша расстегнула застёжку сначала на одной ноге, затем на другой и освободила их из капкана обуви, ощущая небывалое наслаждение. Лицо её расплылось в счастливой улыбке. Не замечая пристального взгляда, она закинула ноги на диван, пряча их под тёмной юбкой и поджимая к телу, словно эмбрион. — Шоу было впечатляющим, — продолжила она, шевеля освободившимися пальцами. — Особенно сильно мне понравился фокус с маршем — небывалые ощущения. — Я рад, что вам понравилось, Александра Ильинична, — безразлично произнёс Воланд, вернувшись к чтению. — Да, разоблачение вышло грандиозным. Я заметила, что вы любите заниматься этим и вне представлений, — Саша хотела хоть как-то вывести мужчину на эмоции. — Знаете, на самом деле вчерашнее выступление мне понравилось намного больше… Воланд поднял на неё взгляд и снисходительно улыбнулся. — Вам не идёт это платье. — А при чём здесь платье? Он поднялся с кресла, оставив рукописи и стакан, в два шага приблизился к дивану и присел уж слишком близко к Александре. Сердце её предательски заколотилось, и, заёрзав, она отсела подальше. — Вам больше подойдёт что-то… — Воланд задумчиво прервался, внимательно рассматривая её. — Что-то из шёлка, не как ваш халат, разумеется. Ваши плечи слишком… хрупкие, чтобы носить что-то вроде этого. Александра недоуменно хлопала ресницами, не понимая, что ответить. — Собственно, вам, Александра Ильинична, удалось привлечь моё внимание. Что вы намерены делать? Слова сорвались с уст раньше, чем она успела их обдумать: — Я тоже хочу показать вам фокус. Немного поддавшись вперёд на колени дрожащей рукой она потянулась к маске. Воланд скептически наблюдал за её продвижением, наблюдал, как пальцы робко остановились в сантиметре от маски. Но, несмотря на скепсис, он был заинтригован возникшей решимостью Саши. Она невинно посмотрела ему в глаза, как бы спрашивая разрешения на свою шалость, на что так же безмолвно получила лёгкий одобрительный кивок. Разгорячённые пальцы коснулись холодного незнакомого материала. Сомнения, до этого терзающие мысли, пропали. Пришлось немного поразмыслить, чтобы понять, как именно снимается предмет, ведь никаких верёвок или лент не было видно. Александра сосредоточенно выглядывала спрятанный механизм, но всё оказалось куда проще — немного поддев маску снизу, она без каких-либо проблем поддалась и поползла вверх. — Вот я и сняла с вас маску. —Саша криво заулыбалась. Внутри неё бушевал самый настоящий пожар страха и предвкушения. То, чего она так сильно хотела, могло сбыться прямо здесь и сейчас, отчего становилось ещё страшнее. Пальцы коснулись оголённой кожи щеки, на ощупь такой же обжигающе холодной, как и тот необычный материал. Сердце замерло, а лёгкие забыли о кислороде. Весь мир сошёлся в единую точку — точку соприкосновения резонирующей кожи к коже. Александра закусила нижнюю губу и продолжила своё исследование. Воланд ощущал себя юнцом, мальчишкой, что впервые вкусил плод тепла и нежности от девушки. Он смотрел, как она заинтересована, как ей хочется большего и как это большее она берёт сполна. Некогда робкие пальцы стали более настойчивыми. Им было мало простых прикосновений. Они хотели гладить щёку, переходя к крыльям носа и обратно. Хотели подняться выше, к бровям, лбу, виску, хотели ощутить текстуру уложенных гелем волос. Сердце Александры трепетало от каждого ощущения. Всё, чего ей когда-то хотелось, было у неё прямо тут, перед ней. Воланд закрыл глаза, лицо его податливо расслабилось. Точно ребёнок, познающий мир, она познавала мир совершенно новый для себя. Теперь перед ней был не фокусник или, как он себя нарёк, профессор чёрной магии. Нет, теперь перед ней был обычный мужчина, жаждущий ласки и тепла. Саша передвинулась ещё ближе, коснулась коленками ноги Воланда, и тот приоткрыл глаза, томные и пожирающие. Комната постепенно погружалась в полумрак. — Вам совсем меня не жалко? — с придыханием спросила она. Воланд с силой схватил её за запястье и потянул на себя. От неожиданности Саша чуть не распласталась на диване, но Воланд быстро усадил её на себя. В попытках ухватиться, Саша вцепилась в широкие плечи. В тот же миг Воланд подцепил её подбородок и впился в губы поцелуем. Внезапное «ох» даже не успело раздаться. Сильное биение, в несколько раз сильнее того, что было когда-либо, наполнило грудную клетку Саши, а внутренности сжались в единый тугой узел. Большой палец, до этого держащий подбородок, настойчиво гладил нижнюю губу, оттягивая её вниз. Левая рука мужчины пробралась сквозь ткань платья и сжала бедро, отчего Саша удивлённо взвизгнула ему в рот. Оцепеневшие пальцы Александры сжали ворот плотного плаща. Их поцелуй не был похож на поцелуй двух любящих душ, нет, он больше напоминал извращённые ласки тех, кто долго сдерживал свои желания. На удивление, такой хрупкой натуре, как Саша, нравился этот звериный напор. Ей нравилось, как пальцы, одетые в кожу, переместились с её лица на затылок, то прижимая к себе ещё ближе, то оттягивая за волосы до приятной боли, от которой по телу бежал табун мурашек. Она с упоением отвечала на каждую ласку, на каждое граничащее с болью поглаживание, как нектар впитывала в себя аромат свежести и отголоски алкоголя, выпитого недавно. Разорвав поцелуй, Воланд сильнее сжал её волосы на затылке и сильнее оттянул их вниз, открывая вид на очерченные скулы и закрытое воротником горло. Теперь всё внутри него трепетало от покладистости Александры, от её раскрасневшихся губ, от того, как она пылала и плавилась от его прикосновений, принимая нужную для него форму. Та близость, возникшая между ними, когда Саша сняла маску, была непонятна для него, пугала и приводила в замешательство. Сейчас же всё стало предельно ясно: сатана понимал свои эмоции, свои действия, свои мысли. Саша словно задыхалась в чувствах, как ливень обрушившихся на слабое тело. Воланд приблизился к её уху, обдавая горячим дыханием. — Мне вас совсем не жаль, — раздался томный хриплый шёпот, отчего пальцы Александры ещё сильнее вжались в ткань плаща. — Всё, чего я хочу, чтобы вы сняли это отвратительное платье и возлегли со мной прямо здесь. — Он нежно прикоснулся губами к мочке и слегка прикусил её. — Ох… — глухой стон сорвался с уст Александры, пробудив в теле более яркую волну возбуждения. Горячее дыхание, а затем и властный поцелуй коснулись оголённого участка шеи Александры, едва задевая кожу зубами. Она отчего-то доверяла Воланду, не перечила, не вырывалась, даже больше — ей нравилось следовать его воле. Только он один знал, какие силы приходилось прикладывать, чтобы сдержаться от воплощения своих же слов. Воланд сильнее сжал руку на бедре, не позволяя себе подняться к желанной округлости ягодиц. Кожаные перчатки неприятно тёрли разгорячённое тело. — Снимите их… — Саше хотелось ощутить больше, стать ещё ближе друг к другу. От произнесённых слов Воланд готов был повиноваться ей, снять не только эти чёртовы перчатки, но и оголить её полностью, разорвав в клочья платье. Сделай он это, пути назад бы не было. Не было бы той услады, доставляемой от страданий девушки, мучений от того, чего она не может заполучить. Подчинив остатки воли, Воланд остановился, убрал руки и бессильно уткнулся макушкой в грудь Александры. — Не сегодня. Его слова послужили невидимой пощёчиной. Саша съёжилась, словно ёжик, и быстро соскочила с его колен. Распалённая ласками кожа горела, требовала вернуть всё обратно, но разум молил о побеге. — Полагаю, сегодня вы устали. — Воланд разгладил складки на плечах и встал, отчего Саша ещё больше отступила назад. — Мне бы не хотелось становиться причиной её усиления. Злость кольнула её сердце. — Надеюсь, вы насладились шоу! —крикнула она и, подняв тяжёлую юбку, выбежала из гостиной. «Он просто играет с тобой, — повторяла она себе. — Хотела расставить ловушки, но сама же в них и попалась… Какая я глупая!»

***

Ночное небо никогда не было настолько красивым, как сегодня. Сотни тысяч, а может, даже миллионы маленьких звёзд усыпали тёмно-синее полотно. Гордая луна своим ярким холодным светом освещала лицо Мастера. Эта ночь была беспокойной для него. Стоя на небольшом балкончике, он размышлял о ней, о той, кто так страстно любила его. Мастер знал, что в соседнюю палату кого-то завезли, возможно, кого-то интересного. Находясь в своих мыслях, он провернул ключом в замке и прокрался к новичку. Им оказался молодой юноша, представившийся поэтом. Всё внутри Мастера испуганно передёрнулось, ведь именно литература погубила его и их любовь. А быть может, литература была тут совершенно ни при чём, и он сам оказался виноват в том, что рассудок его помутнел. Мастер скучал по ней, по своей музе, но знал, что так для неё будет лучше. Для них двоих. Иван, как он представился, рассказал Мастеру невероятную историю о приезжем иностранном консультанте, о том, как он предсказал смерть его товарища, о говорящем коте и чудаковатом мужчине в треснувшем пенсне. Мастер слышал здесь много безумных историй, но эта была до жути правдивой — не возникало сомнений, что она была реальна. Мастер не заметил, как и сам начал рассказывать свою историю, делясь только тем, чем было приемлемо поделиться с незнакомым человеком. Ему хотелось высказаться, передать все краски их бурного с Маргаритой романа, но он быстро себя обрывал, впадая в смятение. В это время в стенах учреждения слышались крики бедного, почти обезглавленного Бенгальского, приводящие в ужас беспокойные души. На другом конце города в это же самое звёздное небо смотрела она, Маргарита. Скупая слеза стекала по исхудалому лицу женщины, а в мыслях вертелись одни и те же строчки:

Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город. Исчезли висячие мосты, соединяющие храм со страшной Антониевой башней… Пропал Ершалаим, великий город, как будто не существовал на свете…