Глава 16. Часть 2: «Забытое прошлое»

Балтийское море

Лето

1939 год

«Темно. Почему я ничего не слышу? Где я?».

      — Kochanie, czy ktoś cię obraził? Дорогая, вас кто-то обидел? — женский голос на незнакомом языке звучал так далеко, что девушке пришлось напрячься ещё сильнее, чтобы расслышать.

«Не понимаю. Кто это говорит?».

       — Miss, are you in some sort of trouble? — женский голос сменился на мужской, и говорил он на другом языке, на этот раз понятным для Александры.

«Я поняла… Нет, всё в порядке. Почему вы спрашиваете? Где я? Почему я ничего не помню?».

       — No… I don't know…       Без предупреждения мир прояснился перед глазами и превратился в необъятные просторы водного буйства. Окаменевшие пальцы цеплялись за перила от ветра, дующего с востока, длинные волосы закрыли большую часть заплаканного лица, из-за чего кожа будто покрылась сухой коркой, стягивающей её в морщины. В нос бил запах солёных волн.       Перед девушкой стояли двое людей, на вид старше пятидесяти: мужчина пытливо рассматривал её лицо, пытаясь выйти с ней на контакт, женщина успокаивающе гладила ту по спине. К горлу Александры подкатил комок паники, глаза бегали по окружению и не узнавали его.

«Где я… Где я?!».

      — Я не помню… Я ничего не помню…       Саша ещё раз, не моргая, истерично осмотрелась по сторонам, и взгляд её зацепился за сочувствующие карие глаза женщины. Девушке хотелось кричать, звать на помощь, но звук так и застрял на уровне плотно сжатых зубов.       «Помогите! Помогите мне!» — только и могла молить она.       — Izaak, ona potrzebuje pomocy, — начала женщина, обращаясь к сомневающемуся мужчине, хмурящему густые чёрные брови.       Уши ухватились за слово, похожее на «помощь», в сердце Александры затрепетала надежда.

«Да! Да! Мне нужна помощь!».

      — Zabiorę ją do dziewczyn, — незнакомка обняла трясущуюся Сашу за плечи и, уводя в каюты, тихо успокаивала, пусть и получалось у неё это из рук вон плохо: — Не переживай, всё будет хорошо.       Александра не плакала, не кричала и не просила о помощи. Пустой взгляд в никуда и подрагивающие плечи, подобно тому, как пробирает мороз, говорили о том, что у неё шок, поэтому, посадив девушку на супружескую кровать, женщина старалась не тревожить её вопросами и то же самое наказала удивленным дочерям.       — Mamo, kim ona jest? — возбужденно лепетала средняя Тамара, прячась за дверью в свою каюту, но с присущим любому ребёнку любопытством, подсматривая за Сашей. — Wygląda jak lalka.       — Toma! — с лучшими побуждениями одернула девочку старшая Елизавета. — Zachowujesz się jak zwierzę.       — Mamo, Lisa znowu ją wyzywa!       — Девочки, пожалуйста, не шумите, — мягко попросила Мария, смотря на так и ничего не сказавшую Александру, и, сделав голос чуть строже, обратилась к дочерям: — Лизавета, не обзывай сестру, а ты, Тома, лучше займись чтением.       — Но я не обзывала её! — недовольно визгнула Елизавета, обиженно смотря на мать — она всегда верила младшей, чем задевала чувства девушки. И даже когда у них появилась неизвестного происхождения гостья, даже когда мать попросила не шуметь, Лиза не сдержала своих эмоций и, хлопнув дверью, вышла на палубу.

«Что происходит?»

      — Дорогая, как тебя зовут? — женщина мягко погладила Сашину руку, даруя ту самую недостающую часть забытой материнской нежности.

«Имя? А и правда… Какое у меня имя?...»

      — Не переживай, мы тебе поможем. Не хочешь спать?       Гостья отрицательно покачала головой, продолжая смотреть в пол.       — Удалось что-то выяснить? — Исаак шумно вошёл в каюту, лицо его выглядело осунувшимся — мужчина весь день выяснял подробности возникновения девушки на корабле. Он присел на стул за письменным столом, расположившимся рядом с кроватью, с подозрением осматривая Александру.       — Нет… — с грустью ответила Мария и, подойдя к мужу, легко помассировала плечи. — А тебе?       — Я обошёл все палубы, но никто не знает о ней. К капитану пока что не стал обращаться, думал, тебе удастся что-то выяснить, но теперь понимаю, что стоит к нему сходить, а лучше по прибытию сразу обратиться в полицию. Если она числится в списке пропавших, то они сразу же найдут её дом. Что она делает на этом корабле? Она явно говорит на русском, значит она из Советов. Так как оказалось так, что она плывёт вместе с нами в Польшу из Швеции?       — А если она сбежала от кого-то, кто причинял ей вред?       — На ней нет ни единого синяка, кроме того, что на шее, но и он… больше напоминает… ты поняла меня, — Исаак устало поправил очки и потер переносицу. — Милая, — обратился он к гостье более мягко на знакомом ей языке, но с тем же сохраняя привычную строгость, с которой он обращается к своим ученикам. — Если тебя кто-то обидел, то сейчас самое время рассказать нам. Мы скоро приплывем, поэтому постарайся сказать хоть что-то, чтобы мы могли тебе помочь.

«Мне нельзя возвращаться обратно. Почему? Почему мне нельзя возвращаться?»

      — Я… Я хочу вам рассказать… — после долгого молчания прохрипела Александра. — Но я не помню, ни как оказалась здесь, ни как меня зовут, — по её щекам покатились слёзы. — Пожалуйста… Помогите мне… Мне нельзя обратно…       Куда именно ей нельзя возвращаться, Саша не помнила, но точно понимала одно — это место несёт для неё опасность.       — Исаак… — умоляюще смотрела на мужа Мария, но по жесткому взгляду мужчины было понятно, что он уже принял решение. — Исаак!       — Но…       — Нет никаких «но». Не будет никаких капитана и полиции: мы заберем её с собой, пока она сама что-то не вспомнит. У девочки травма, разве ты не видишь? Я выходила замуж за чувственного, способного к состраданию мужчину. Никак не пойму, в какой момент ты стал таким сухарём?       — Мария…

«Почему из-за меня всегда так много проблем?... Почему… Почему я всё ещё жива?... Почему не умерла?…»

      Поддавшись «уговорам» жены, глава семейства Кабо всё-таки принял решение оставить неизвестную у себя дома, но ровно до тех пор, пока разум девушки не прояснится. Первая проблема поджидала сразу же по прибытии на железнодорожную станцию — у Александры не было ни одного документа, способного подтвердить её личность, да и если бы был, то точно вызвал ненужные вопросы. Находясь в поезде, все сидели как на иголках, ожидая неизбежной проверки билетов. Мария тревожно смотрела в окно, держа Сашину ладонь в одной руке и во второй ладонь Тамары. Исаак разговаривал со старшей дочерью, и стоило только макушке проводника появится из соседнего вагона, как мужчина напрягся пуще прежнего, но вида старался не подавать. С каких это пор такому интеллигентному человеку, учителю истории, приходится лгать и кого-то подкупать? Да и вообще, почему он должен рисковать собственной репутацией ради незнакомой девушки? На ум приходил всего один ответ: он любит свою жену, она никогда не просила его так рьяно, значит, была уверена в том, что только они способны оказать помощь «потеряшке».       Как выразилась Мария: «наша небольшая квартирка» оказалась очень даже не небольшой. Четыре комнаты расположились на последнем этаже невысокого многоквартирного дома в центре Кракова. Именно тут Александра провела своё беззаботное лето. В окружении любви и понимания ей удалось вспомнить своё имя и откуда она родом, но даже после этого семейство решило не выдавать её полиции, ввязав себя в незаконные дела с подделкой документов. Первое время Исаак продолжал относиться к девушке с осторожностью, но всё же, пообщавшись с Сашей достаточное количество времени, принял её, как нового члена семьи, обучал языку, рассказывал про историю своего народа, и альтистка с жадностью впитывала каждое новое слово, каждое новое знание. Девочки отнеслись к Александре радушно, по-приятельски, но больше всех был в восторге младший сын семейства Миша, готовый без умолку болтать с экзотической гостьей и липнуть к её ногам, из-за чего не раз был наказан родителями. Ни для кого не было секретом, что Александра стала для мальчика его первой любовью. Если Тамара считала девушку диковинной куклой, то для Миши она была хрупкой принцессой, которую он, как отважный рыцарь, всегда должен защищать от хищных лап злодеев.

***

      Краков

1 сентября

1939 год

      Саша сидела за большим дубовым столом и, не задумываясь, писала в своем дневнике. За окном играли Давид, Осип и Изя, дети пекаря из соседнего дома, и смех их, пожалуй, слышала вся улица. Совершенно бездумно рука сама выводила буквы на листе, просушивала взмахами страницы, перелистывала их и по новой.

«Как же тихо. Видимо, мальчишки уже ушли».

      Посмотрев в окно, девушка улыбнулась, заканчивая письмо. В комнату пружинисто залетел Миша, смотря на Александру мечущимися от переизбытка эмоций карими глазами.       — Саша! Саша! Chodźmy! Pokażę ci to! — мальчик схватил девушку за руку и потащил за собой.       — Что случилось? Куда?       — Nigdy czegoś takiego nie widziałaś!       Чем усерднее он тянул Сашу за собой, тем сильнее съезжала на лоб маленькая серая кепка. Спускаясь по лестнице, девушка заметила подозрительную тишину во всем доме, будто они с Мишей последние, кто в нём остался. Даже братья-художники Рабиновичи по привычке не швырялись полотнами, оправдывая возникающий шум авторским стилем.       «Странно, обычно в это время они как раз «творят».       — Миша, разве мама разрешала тебе выходить на улицу? — с укором поинтересовалась Александра.       — Нет, — хитро посмотрел он, подтягивая кепку на место. — Но ты же со мной, Саша.       — Сейчас да, а до этого разве ты не выходил один? — девушка остановилась возле парадного входа в дом, строго смотря на мальчика.       — Я уже взрослый! — крикнул он для пущей серьёзности и в доказательство добавил: — Мне уже восемь лет, и тебе нельзя выходить на улицу без защиты!       Александра тепло улыбнулась и присела перед мальчиком так, чтобы они были одного роста.       — Ну раз у меня есть такой храбрый рыцарь, то мне нечего бояться.       Всё лицо Миши залилось румянцем, какое-то время он растерянно хлопал глазами, но, сразу же собравшись, снова потащил девушку за собой.       «Зря я ему сказала про рыцаря… Надеюсь, он не попадёт из-за этого в какую-нибудь передрягу. Нужно рассказать Марии о его вылазках».       Младший из Кабо вёл Сашу по такой же, не характерно для неё, пустующей улице. Они быстро преодолели синагогу — в ней тоже оказалось нехарактерно тихо: дверь была плотно закрыта, хотя обычно (как удалось выяснить Александре) в это время в ней собирались мужчины для чтения молитв и внимания проповедей раввина. «Весь город словно вымер», — от этой мысли в груди поселилось нехорошее предчувствие.       Чем ближе была центральная площадь, тем оживленнее становились улицы, и вскоре уже стало совсем не протолкнуться через собравшуюся толпу людей. Кто-то истошно кричал, кто-то плакал, одна женщина вовсе билась в истерике, и причины такого массового безумия оставались для Саши под завесой тайны.       — Смотри! Смотри! — восторженно кричал Миша, подпрыгивая, чтобы девушка его услышала сквозь разноголосый гомон. — Там папа и пан Гижицкий в центре!       Александре пришлось прищуриться, чтобы лучше разглядеть тех, на кого показывал мальчик. Исаак и ещё несколько мужчин стояли чуть поодаль от оратора. Даже издалека лица их казались хмурыми и до дрожи серьёзными.       — И правда, там твой папа…       «Что происходит?»       — Не поднимаем панику! Нам ничего не угрожает! — с хрипотцой ораторствовал Грижницкий, активно размахивая руками. — Сохраняем спокойствие и расходимся по домам!       Пусть и некоторые слова казались похожими на русские, Саше, не знающей польский язык, приходилось на интуитивном уровне додумывать суть фраз, и многие из них всё также оставались неясными.       — Что им стоит дойти до Кракова?! Они придут и перебьют нас! — кричал мужчина в толпе.       — О чём они говорят? — тревожно спросила Александра, но Миша не отвечал ей. Смуглое лицо его побледнело. — Эй, Миша, что случилось? — девушка чуть тряхнула мальчика за плечо, и тот, словно очнувшись ото сна, ринулся через толпу, не забывая крепко держать за руку свою принцессу. — Миша! Миша! Остановись же!

***

Краков

Ноябрь

1939 год

      Война, как разрушительный ураган, ворвалась в жизни неподготовленных поляков. Смертоносная лавина рейха сносила всё на своем пути, и казалось, Краков не будет исключением. К сожалению, всё оказалось куда хуже, чем можно было предположить. Перепуганный город сдался без боя, отдавшись во владения приезжего немецкого генерала, сделавшего из Кракова своеобразный аграрный пункт, способный снабжать нужды армии. Тогда ещё никто не знал о том, что их ждёт впереди.       Почему? Почему люди в который раз доверились людям? Не ясно, по глупости своей или по наивности, польская прослойка интеллигенции успешно «отчалила» подальше от города, стоило только оккупантам дать такое распоряжение, ученые и учителя подверглись скрытым репрессиям, завернутым в оболочку общего блага, потому совсем скоро железнодорожная станция была вдоволь забита «добровольно» покидающими Краков семьями, и поезда несметным потоком несли их в лучшее будущее. Освободившиеся дома и квартиры ушли в распоряжение вермахта и тут же были заселены приезжими начальниками. По началу в обществе царило негласное мнение: «живы и на том спасибо», но и оно совсем скоро подверглось сомнению.       Неминуемые изменения не обошли стороной не только семейство Кабо, но и всех евреев, живущих в городе. Исключительно предвзятое отношение немцев к этой нации оставалось непонятным, но и идти против него никто не хотел, потому, начиная с сентября, всё еврейское население, чьи дома были полностью разгромлены и разграблены, было заселено в отдельно взятое место, ставшее им новым домом. Но и этот дом не смог бы выдержать в своих стенах такое количество человек.       Александра стояла в длинной, как тело удава, очереди, держа за маленькую ладошку Мишу. Перед ними тревожно оглядывалась Мария, ища взглядом в соседнем ряду Исаака и Елизавету, коих не было видно, проверяя Сашу и сына, и мысленно подбадривая каждого:       «Мы со всем справимся, мои родные».       — Ничего страшного, Тома, они просто спросят твою фамилию, имя и возраст, — утешала она всхлипывающую дочку, сильнее прижимая к своему боку.       Очередь быстро продвигалась вперёд, и те, кто прошёл перепись, расходились в разные стороны, делясь на кучки. Марию, Тамару и Мишу распределили в одну группу, и мать сразу же кинулась обнимать и целовать детей. Александре стало спокойнее.       — Паспорт, — громко приказал сидящий за небольшим столиком военный, не отрывая взгляда от заполняемых бумаг. — Фамилия, имя, возраст, род деятельности.       Саша отдала свой поддельный паспорт и протараторила заранее подготовленную речь:        — Александра Кабо, двадцать шесть лет.       — Род деятельности? м       — Что?       — Stinkendes Schwein, — прошипел немец, поднял полные ярости глаза и повторил ещё раз, деля слова на слоги. — Род. Деятельности.       Несправедливое оскорбление резануло слух девушки, и она, хмурясь, начала живо соображать, что ей ответить. Просидев всё лето и начало осени без дела, ей так и не удалось вспомнить, чем она занималась до потери памяти, но руки её всегда тянулись к фортепиано, и, порой, ей даже удавалось что-то исполнить.       «Но это не значит, что я пианистка».       — Warum so lange? Probleme? — обратился к проверяющему подошедший светловолосый солдат.       — Dieses Schwein hat keine Ahnung, was sie tut.       — Sie fürchtet, dass sie zum Spaß zermahlen wird, — пошутил подошедший, и оба немца рассмеялись. — Ist sie überhaupt Jüdin? Sieht nicht aus.       «Омерзительно… Им от самих себя не тошно?»       — Wer zum Teufel weiß. Sie sieht nicht wie eine Jüdin aus, sondern lebt mit ihnen.       — Hübsche...       — Dann komm heute zum Kontrollpunkt, ich bringe sie für dich raus, — проверяющий сально улыбнулся.       — Nein! — неожиданно для себя вскрикнула Александра, поражаясь, что снова, как и с начала оккупации, поняла каждое их слово.       Немцы удивленно посмотрели на девушку.       — Sprichst du Deutsch? — спросил проверяющий.       — Ja? — с вопросом ответила она, не веря самой себе.       — Was, wenn sie 'ne Spionin ist? — предположил светловолосый, говоря тише обычного.       — Hol den Kommandanten, Peter.       «Не поняла последние фразы. Я кто? Шпионка? Зачем комендант? — переживая, размышляла Саша, смотря вслед уходящему молодому солдату. — Куда он?»       — Komm her und störe nicht. Halte still, sonst fängst du eine Kugel. Verstehst du? — Саша поняла не всё, но активно закивала. Проверяющий указал на место рядом с собой и продолжил проверять документы следующих в очереди.       Светловолосого Александра больше не видела, но вместо него пришёл важного вида мужчина средних лет, которого девушке приходилось видеть не раз.       — Что тут у вас? — поинтересовался он мясистым басом.       Проверяющий, заслышав голос коменданта, сразу же вскочил с места и отдал честь уже привычной для всех фразой: «Heil Hitler!».       — Verdacht auf Spionage, Herr Kommandant! — отчеканил немец.       — Spionage? Schon? — усмехнулся он, разглядывая скромно стоящую в стороне девушку. — Ты шпионка? — смеясь, обратился он к Саше.       — Нет, герр комендант, — смотря в ноги, ответила она. Один только голос мужчины пугал её.       — Вот видишь, она не шпионка, — благосклонно подытожил он, собираясь уходить. — Продолжайте работу.       — Jawohl, Herr Kommandant! — проверяющий указал пальцем себе за спину, где стояла группа людей, среди который были Мария и Тома. — Geh da rein.       Не чувствуя ног, руководствуясь лишь чувством самосохранения, Александра проследовала к указанному месту. Пани Кабо подробно расспросила девушку о их долгой беседе с проверяющим, Миша пообещал больше не отходить от Саши ни на шаг, а Тома сразу же прильнула к её юбке, ища утешения. Спустя время нашлась Лизавета, и если быть точнее, то нашла семью именно она, тихонько пробравшись через толпу.       — Как хорошо, что с тобой всё в порядке! — Мария плакала, обнимая дочь. — Где папа? Ты его видела?       — Он в другой группе, — со слезами на глазах ответила Лиза, поправляя на плече съехавшую повязку со звездой Давида. — Зачем они спрашивают, чем мы занимаемся?       — Не знаю, родная, не знаю…       Через час все очереди возле столиков проверяющих рассосались, и на площади сформировались три кучи хмурых людей, в каждой из которых превалировал кто-то один: в одной из них были старики и инвалиды, которых в последствии больше никто не видел, в другой женщины, дети и мужчины до шестидесяти лет (в ней оказались почти все из семейства Кабо), и группа принципиально непонятная, в которой собрали всех, кроме детей.       — Mama! Spójrz, tam jest tata! — от радости прикрикивала Тома, показывая пальцем в ту странную последнюю группу, подгоняемую конвоем к воротам в гетто. — Tata! Tata! — девочка старалась подпрыгнуть выше, но отец не видел и не слышал её.       — Куда они его ведут?... — Мария растерянно озиралась по сторонам. — Исаак! — крикнула она, но результат был тем же, что и у дочери. — Исаак! — ещё раз прокричала пани Кабо и на этот раз была услышана.       Мужчина остановился и, оглядываясь на голос, приложил к губам указательный палец, показывая не кричать. Идущий рядом солдат с размаху толкнул его ружьем в плечо, подгоняя. Глава семейства никогда не показывал свою слабость, но на этот раз не мог удержать предательских слёз, скрывая их под оправой очков, отражавших, несмотря ни на что, наполненные жизнью солнечные лучи.       — Папа! — с осипшим от надрыва голосом звала Тамара, утирая ручьи слёз с румяных щёк. Собравшись с духом, девочка бросилась вперёд, но её тут же перехватила Лиза, прижимая двумя руками к себе. — Отпусти! Ты не видишь?! Там же папа!       — Мы знаем, доченька, — Мария, скрывая подступившие к глазам слёзы, присела перед Томой, крепко обняв и уткнувшись в платье. — Он вернётся к нам, обязательно вернётся.       — Он не вернётся, — тихо озвучил истину Миша, хлопая мокрыми ресницами. Саша обняла мальчика за плечи. — Теперь я главный…

***

Краков

Май

1940 год

      Невзирая на трудность и большую физическую тяжесть, работать приходилось всем. Каждый занимался всем, чем мог и чему научился, даже дети не оставались без дела. В основном, все работали на фабриках и заводах, кого-то учредили в сортировку, кого-то в производство, а единицы ушли в личное пользование. Немцы были нетерпеливы и неразборчивы в своих высказываниях, шпыняя и угрожая убийством тем, кто решался присесть и передохнуть.       Александре пришлось быстро научиться быть полезной. Она бралась за любую указанную работу, выполняя её, насколько было возможно, добросовестно. Каждый месяц всем приходилось проходить унизительную проверку на пригодность, а после работать до изнеможения, умирая в неотапливаемых трущобах. Зима выдалась поистине холодной и полной скорби.       Мария искусно скрывала свою тоску по мужу, оставаясь для детей и Саши несокрушимой опорой. Но стоило наступить ночи, как стержень в её душе надламливался и выливался тихими слезами. Женщина мучила себя вопросами: «жив ли Исаак?», «тоскует ли она по умершему?», и, наблюдая за хлопьями снега в маленькое заколоченное окно, бесшумно молила о его здравии.       С первыми проклюнувшими почками, знаменующих начало новой жизни, людей в гетто сократилось вдвое, а значит стало больше места, но кого это могло порадовать… Лизе как-то удалось подслушать разговор солдат на железнодорожной станции, пока она сортировала «оставленную» одежду и документы покинувших город. Парни посмеивались, обсуждая, что грязные свиньи наконец-то найдут свой настоящий дом. Испугавшись, девушка не осмелилась рассказать об услышанном, переживая личную трагедию, но, чем больше человек бесследно скрывались за дверьми коробки металла, мчащейся по рельсам в неизвестность, тем тревожнее ей становилось. Она рассказала всё Саше, и уже вместе они обратились к Марии, а к началу мая об этом знали все евреи. Не будет ложью сказать, что информация эта посеяла панику не в один ум, а в обществе всё чаще звучали вопросы о так называемом «новом доме» и о том, куда же всё-таки всех увозят.       Ответ пришёл тогда, когда его никто не ждал. Оставшихся в гетто евреев снова собрали на очередную перепись, но этот раз кардинально отличался от всех предыдущих. На самой площади были припаркованы десятки грузовых машин, по периметру стоял караул военных, ставших по численности своей больше раза в два или даже три. Пекарь, живший когда-то напротив, заметил, что накануне, когда он направлялся в город, на улицах стало слишком много солдат, и даже зная эту информацию, никто не был готов, что их будет настолько много.       Исхудавшие и понурые лица смотрели пустыми, безжизненными глазами. Площадь пропахла бензином и выхлопными газами. Всех разбили на несколько групп, не проверяя ни имена, ни род деятельности, и уже из них распределяли по кучкам. Принцип был довольно ясен: женщины, мужчины и дети. К семейству, держащемуся вместе, подошёл немец, сверкая металлической каской, и без каких-либо объяснений потянул за собой Мишу и Тому, жёстко схватив их за шиворот, как нашкодивших в тапки котят. Девочка сразу же заплакала, а мальчик начал вырываться, пытаясь вернуться к семье.       — Что вы делаете?! Отпустите немедленно! — взмолилась Мария, ринувшись за детьми, но её не слушали.       «Нужно что-то предпринять, иначе их заберут. Думай, Саша, думай!»       — Warum brauchen Sie Kinder?! — Александра подбежала к военному, пытаясь выйти с ним на контакт. — Отпустите их!       — Mamo! Mamo! — площадь наполнил детский плач и истошные крики матерей.       — Ответьте мне! — продолжала требовать альтистка, преследуя немца.       Резкая боль в виске растеклась по всему лицу раскаленным металлом, и Саша была на миг дезориентирована, словно мир выключился, превратившись в спасительное забвение, безвольно упав на колени, царапая и их, и ладони острым гравием. Из рассеченной брови стекала тонкая струйка крови, а перед глазами будто пролегла пелена.       «Он уводит их. Надо встать. Надо догнать их».       — Steh auf! — ударивший девушку немец размашисто пнул её в бок. — Steh auf! — последовал ещё один удар, выбивший из Александры дух и, сгруппировавшись, она продолжала лежать на земле.       — Саша! Саша! — ревел Миша, но голос его слышался отголоском.       «Вставай, тряпка! Ты должна встать! Тебе нужно догнать Мишу!»       Немец, ругаясь, подхватил девушку за подмышки и, дёрнув наверх, поднял.       «И что же дальше?» — думала она, ощущая, как силы покинули слабое тело.       «Дальше вы будете жить свою обычную жизнь», — ответил ей бархатистый мужской голос.       Сердце Саши сжалось от боли. Чей это голос? Неужели удар был настолько сильным, что она начала бредить? Эта мысль потянула за собой воспоминания о дождливом небе, ветре, обдувающем её лицо, и свободном падении. Ни причин нахождения на такой высоте, ни лица говорившего мужчины ей так и не удалось вспомнить, но даже эти крохи вселяли надежду, что ещё не всё потеряно.       Солдат подгонял её в лопатки дулом ружья, всё дальше отдаляя от детей, и Александра, петляя и спотыкаясь, шла по размытой земле.       — У тебя кровь! — взвизгнула Елизавета, шарясь по карманам куртки в поисках платка. Пыльная нежная ткань сразу же прилипла к коже, впитывая в себя жидкость.       — У меня не получилось остановить его… — винила себя альтистка, с прищуром на поврежденном глазе смотря в сторону, куда увели брата и сестру.       Несмотря на то, что Мария сама утопала в горе, она старалась приободрить девушек — она должна оставаться сильной, чтобы быть опорой, особенно теперь, когда у них никого не осталось, когда друг у друга теперь есть только они сами.       Детей погрузили в машины. Сотни макушек виднелись над высокими бортиками. Миша и Тамара держались вместе, длинные чёрные косы девочки свисали с плеча брата. Недалеко от них сидели Давид, взгляд которого был не по-детски серьёзным, на его коленях мирно спала малышка Изя, но шутника Осипа рядом с ними не оказалось. Хор маленьких ладошек махал на прощание из уезжающих машин, от чего родители их залились слезами пуще прежнего.       Через два часа на площади никого не осталось. Десятки машин разъезжались по разным сторонам, увозя в своих брюхах людей в их новый дом, и, сидя в одном из них в обнимку с семьёй, Саша думала лишь об одном: «что же дальше?».

***

Концентрационный лагерь Заслав

Осень

1940 год

      Если вы считаете, что ничего в вашей жизни уже не будет хуже, то вы глубоко заблуждаетесь — она всегда найдёт как вас удивить. То, что кажется невозможным, просто ещё не случилось, и стоит этому произойти, как хрупкая картинка мира сразу же начнет трещать по швам, вскрывая ядовитый гнойник бесчеловечности.       По приезде всех женщин собрали в одном бараке, обрили, раздели до гола, загнали в маленькую комнатку, выключили свет и закрыли, дабы никто не сбежал. Страх парализовал все мышцы в теле Александры, кто-то схватился за её руку, до кровоточащих ран впиваясь в кожу острыми, отросшими ногтями. Почему их здесь собрали? Зачем? Для чего? Шуршащий потолок лишь усиливал воцарившую панику, он зашуршал ещё громче, и пропорционально ему усилились душераздирающие крики.       Холодная вода, полившаяся на почти что лысые головы, омыла заплаканные лица. Они живы. Их не загнали сюда, чтобы убить.       Труд в лагере был не просто изнурительным, он был каторжным. Краковское гетто, по сравнению с этим местом, было раем, если его можно так назвать. С раннего утра и до позднего вечера женщины горбатились под палящим солнцем, от чего кожа их покрывалась коричневыми пятнами. Многие валились с ног, получая тепловые удары, и самое страшное: никто никому не помогал, успокаивая собственную совесть тем, что им же будет хуже, решись они подойти к потерявшему сознание. И чем же вознаграждался рабский труд? Пропахшим потом и грязью бараком, жижей, напоминающей растворившуюся в воде глину и в особые дни, когда настроение нового коменданта было лучше, чем нормально, куском чёрствого хлеба.       Визгливый свист в свисток был сравни удару хлыстом. Никто не любил этот звук, ведь он означал, что ты должен бросить всё и бежать, бежать, что есть мочи, пока тебя не убили. Не успел? Значит ослушался, значит не хочешь жить.       Большим подарком являлось безразличие солдат. Конечно же, без излишних придирок, избиений и угроз во время работ не обходилось, пожалуй, все ощутили подобное отношение на своей шкуре, но к красивым девушкам и женщинам было особенно повышенное внимание. Саша радовалась, что ни один немец не замечал её. Да и кому понравится костлявая девчонка с короткими волосами? Так ещё из-за излишней худобы большие зелёные глаза её стали будто навыкат, как у рыбки, и потеряли былой блеск. Противоположностью же была Лиза, продолжающая благоухать жизнью, несмотря на всё, что с ней произошло. Её карие глаза всегда светились решимостью, худое тело оставалось сильным, и даже короткая прическа не портила её красоты, а голос… Голос чарующий, звонкий, певучий.       Трудясь с названной сестрой бок о бок, Александра не раз замечала липкие, похотливые взгляды, направленные на бедра Елизаветы, обтянутые штанами робы, по необходимости нагнувшейся в неприличной позе. Долгое время взглядами только и ограничивались.       «Как они могут ненавидеть нас и желать одновременно?» — размышляла в такие моменты девушка, уже по привычке причисляя себя к другой нации.       Прошёл год, как началась война. Прошёл ровно год, как не самая малая часть мира забыла, что такое счастье. На территории лагеря не было ни единого дерева, ни кустика, ни травинки, словно сама жизнь покинула это место. Осенний моросящий дождь сразу же впитывался в сухую землю. Девушки разбивали на более мелкие части большие булыжники и грузили их в телегу на одном колесе, Саше же ещё предстояло отвезти её к погрузке на машину и вернуться обратно.       — Пришёл комендант, — стараясь как можно меньше шевелить губами, прошептала Лиза.       — Какая честь, — хмуро улыбнулась Александра, загружая последний камень.       Колесо под телегой болталось и кряхтело, катясь по влажной вытоптанной дорожке. Стараясь как можно быстрее преодолеть путь до машин, Саша шла полубегом, катя перед собой тяжёлый груз. Как бы им не хотелось верить, но состояние Марии оставляло желать лучшего. Уже как несколько дней она лежала на койке, не вставала, не говорила. Очевидно, что о помощи местного врача оставалось только мечтать. У женщины не было ни горячки, ни кашля, ни насморка, ни какого-либо другого признака простуды. Тогда, что это за болезнь такая?...       «Может, попробовать договориться о помощи с комендантом? Вдруг его сердце ещё не очерствело? Поговаривают, что неплохой человек. Ох, как же мне это претит…»       Пока девушка катила тележку, она тайком наблюдала за хозяином территории в сопровождении двух вооруженных солдат, уделявшего по минуте своего внимания каждой группе рабочих.       «И вышел же в дождь… О чём он говорит с ними?»       Возле погрузки Саше помогли вывалить камни, и она направилась обратно, замечая совсем вдалеке, что комендант решил составить компанию Елизавете. Уже налегке, Александра, подгоняя себя мыслью о единственном шансе спасении матери, ринулась к ним, преодолев путь вдвое быстрее. На удивление, мужчина будто и не собирался уходить, пробуя изъясниться с девушкой на знакомом ей языке:       — Twój… Dobre samopoczucie… Jak?       Лиза хлопала длинными ресницами, поразившись вопросу.       — Всё хорошо, герр комендант, — ответила она, и глаза её загорелись, как только за спиной военных показалась Александра, гремящая пустой телегой по земле.       «Успела!»       — Guten Tag, Herr Kommandant, — поздоровалась она, пытаясь отдышаться.       — Sprechen Sie Deutsch? — мужчина добродушно улыбнулся, обнажая ровные белые зубы. Да и в целом, его миловидная внешность несомненно взывала к доверию.       — Ja.       — Sind Sie Freundinnen? — поинтересовался он, не отрывая глаз от Лизы.       — Nein, Herr Kommandant, wir sind… Schwestern, — замялась альтистка, с теплотой смотря на кареглазую девушку.       — Schwestern… — усмехнулся мужчина и на автомате задал тот же вопрос, что задавал сегодня всем: — Wie fühlen Sie sich?       «Это издёвка или он ищет непригодных? Если так, то теперь понятно, почему он самолично здесь топчет грязь. Стоит ли тогда его просить о помощи?»       — Alles ist gut, Herr Kommandant, — ответила Александра также, как и все, но, решившись, прибавила: — Простите мне мою дерзость, герр комендант, но не могли бы вы нам помочь?       Немец удивился и посмотрел на девушку ясными глазами, будто наконец-то замечая её.       — Помочь? — переспросил он, не веря своим ушам.       «Она права, ещё никто не решался на подобную дерзость», — усмехнулся комендант своим мыслям.       — Приведите их ко мне в кабинет после работы, — мужчина дал указание двум военным, державшихся всегда рядом, и продолжил обход, напоследок кинув на Лизу заинтересованный взгляд.       — О чём вы говорили?! — с паникой спросила она, дождавшись, когда комендант уйдет достаточно далеко.       — Я попросила его помочь. После работы нас сопроводят к нему в кабинет.       — Ты с ума сошла?! — пискнула Лиза, чуть не выронив кирку из рук.       — Не останавливайся! — толкнула девушку Александра. — Я больше не готова терять близких мне людей.       — С чего ты взяла, что он вообще будет помогать?!       — Я сделала ход, а то, что он принесёт, мне неизвестно…       Призрачная надежда придавала Саше сил, потому день пролетел для неё незаметно. Те же самые солдаты отвели девушек в кабинет коменданта и скрылись за дверьми. Комната была небольшая, светлая и чистая, из-за чего альтистка ощутила себя ещё более грязной и жалкой. Да и в целом, потрёпанный вид сестёр не вписывался в рамки этого места.       — Ah! Sie sind es! — как-то радостно воскликнул мужчина и, чуть привстав из-за стола, радушно пригласил присесть на стулья напротив. — Надеюсь, вы не сильно волновались о том, что я пригласил вас сюда. Понимаете, лишние уши нам не нужны.       — Вы очень добры, герр комендант. Мы всё понимаем, — прохрипела Саша. Почему-то именно в такой важный момент голос перестал её слушаться.       — Не стесняйтесь переводить наш разговор… сестре, — улыбчиво пояснил он, сложив руки в замок.       — Спасибо, герр комендант, — поблагодарила мужчину Александра, живо пересказав Лизе суть их беседы.       — Wollen Sie essen?       — Er fragt, ob wir essen wollen.       — Нет! — отрицательно замахала головой Елизавета.       — Тогда давайте перейдём к делу, — понял ответ комендант. — Какая у вас просьба?       — Наша мать заболела и уже несколько дней не встает с кровати. Она очень ценный работник, герр комендант, она может выполнять любую порученную работу, только сейчас болезнь забирает все её силы. Никто не хочет позвать к ней врача или отвести к нему…       — Она твоя мать или её? — прервал Сашин монолог мужчина, обратившись неожиданно неформально, от чего девушка впала в ступор.       «Это имеет значение?... — взгляд альтистки метался от коменданта до Лизы, помечая его заинтересованность в сестре. — Поняла… Вот я дура, думала, что он по доброте душевной согласился нас выслушать…»       — Её…       Укол вины кольнул сердце Александры, но… Другой возможности у них может и не быть, потому девушка поставила на кон всё, что ей дорого.       Немец, размышляя, молчал, и никто не решался прервать образовавшуюся тишину.       — Совсем забыл! — повеселел он и встал, подойдя к съежившимся от этого выпада девушкам. — Мы же с вами не познакомились. Мне важно знать имена тех, кому я собираюсь помочь.       «Это шутка такая?»       — Он хочет познакомиться… — на одном дыхании прошептала Александра.       Мужчина внимательно следил за реакцией Лизы, довольствуясь её красивым личиком.       — Вы, наверное, и не знаете, как меня зовут. Все обращаются ко мне «герр комендант», но вы меня можете называть «герр Кляйн», а такая прекрасная фройляйн, — принизив голос сказал он, смотря в непонимающие глаза Елизавете. — Может обращаться ко мне по имени — Гюнтер.       «Что он только что сказал?... Он это серьёзно?! Говорит так, будто мы равны…»       Испытывая шок, Сашины губы замерли в немом вопросе. Видя удивление девушки, Лиза обеспокоено поинтересовалась, шепча:       — Что он сказал?       — Он сказал, что его зовут Гюнтер Кляйн, и что ты можешь обращаться к нему просто по имени.       — Я?!.. — растерялась кареглазая.       — Tak! — подтвердил немец, сверкая серыми глазами.       — Nazywam się Елизавета, — смущаясь, представилась девушка, теребя грязную ткань фуфайки.       — Елизавета, — протянув имя, словно пробуя на вкус каждую букву, он, довольно хлопнув в ладоши, сел на своё место. — Я помогу вам, но у меня есть условие…       По договорённости Гюнтера Кляйна все оставались в жирном плюсе. Мужчина озвучил, что уже давно ищет годную в хозяйстве горничную в свой дом, потому должность эту он предложил понравившейся ему Лизе. Саше же, чьё имя он так и не поинтересовался узнать, что было для неё только в радость, Кляйн дал указание работать на кухне для солдат.       Александра пребывала в чувстве высокого подъёма, ведь она наконец-то смогла сама творить судьбу, а не плыть по её течению.       «Плевать, если он помогает из личных побуждений. Я попросила его точно из-за этого же».       Распоряжения коменданта вступили в силу на следующий день. Этим вечером после работы Марию перевезли в «больничное крыло» лагеря, и доктор Файнер, немец с еврейскими корнями, скрывшись с женщиной за плотной шторой, принялся за её обследование. Следующие полчаса прошли в тревоге. Девушки не могли найти себе места, расхаживая по маленькой комнатке с низкими потолками, но в присутствии Гюнтера говорить между собой не решались. Мужчина же, напротив, внешне был совершенно спокоен, но, сидя на кушетке, время от времени поглядывал на наручные часы, что выдавало его внутреннее напряжение.       Белая штора зашелестела, отодвигаясь, и из-за неё показалось уставшее лицо доктора, поправляющего маленькие круглые очочки.       — Что с ней? — спросил комендант.       Сёстры замерли на месте, затаив дыхание.       — По выявленным симптомам, герр комендант, у этой женщины обширное поражение сосудов мозга, возможно, даже есть кровоизлияние, — осторожно ответил Файнер.       — И что это значит? — недоумевал Кляйн, и голос его уже был не таким обволакивающе приятным — в нём звучала нетерпимость.       — Прошу прощения, герр комендант, но я хотел бы задать им один вопрос.       Мужчина отмахнулся от врача, и, кивнув в сторону Александры, уточнил:       — Спрашивай у неё.       — Как давно эта женщина… не встаёт?       — Пять?.. Пять дней, — заикаясь, ответила Саша.       — Понятно, — Файнер быстро что-то записал на своих листах. — Боюсь, у этой женщины инсульт, герр комендант. В наших условиях мы ничем не сможем ей помочь. Думаю, со дня на день она умрёт.       «Умрёт?...»       Дар речи покинул Александру. Снова, снова она лишается близкого ей человека. И что это за чувство? Жалость к самой себе? Действительно ли она хотела помочь Марии или хотела обезопасить себя от горя?       — Что он сказал?! — требовала взволнованная Лиза, с силой вцепившись в плечо альтистки. — Саша, что он сказал?!       — Врач сказал, что мама со дня на день умрёт…       — Что?.. Нет… Я не верю… — кареглазая прикрыла рот ладонями, слёзы потекли по её щекам.       Даже сильные люди могут показывать свою слабость, но Саша не могла выдавить из себя и слезинки не тогда, когда они лишились Исаака, не тогда, когда забрали Мишу и Тому, а сейчас… сейчас сама смерть стучалась в их окно, но и она не смогла вызвать должного отклика в душе девушки.       После этого дня сёстры не виделись. Александра работала на кухне, как ей было указано, Елизавета покинула лагерь и жила в доме коменданта. Марию оставили доживать в больничном корпусе, лишая возможности видеться с ней, хоть кухонный блок, где работала Саша, был соседним зданием. «Её ждала страшная смерть в одиночестве и мучениях», — так выразился Гюнтер на одном из ужинов. Что происходило в его доме, Саша могла только догадываться, но, несмотря на чёрствость, потребность поддержать сестру в ней никуда не исчезла.       Работа на кухне протекала худо. Всё валилось из рук девушки, из-за чего на рёбрах её появились синие следы учений, как бы ей правильно следовало обращаться с кухонную утварью. Делала она это не специально и сама поражалась своей невнимательности. Её частенько задерживали допоздна, заставляя драить всё помещение, и этот вечер не стал исключением, а всему виной стала разбитая при мытье тарелка.       Стемнело. Полная луна взошла на беззвездное небо, казавшееся сумрачным и таинственным. Через приоткрытые окна, расположившиеся практически под потолком, пробирался прохладный ветер. Саша уже домывала полы и собиралась идти в бараки, как на улице послышался звонкий смех нескольких военных, привлёкший её внимание. Оставив тряпку, девушка отодвинула чистые тарелки с тумбы и, сняв, ботинки, осторожно залезла на неё. В лунном свете всё было видно так же, как будь сейчас день. Один солдат шёл впереди, двое других, держа за подмышки обоих рук, выносили кого-то из больничного отсека, волоча обездвиженными ногами по земле. Александре пришлось привстать на носочки, чтобы лучше видеть, кого несут, и лучше бы она этого не делала. Из «больницы» вышел комендант и закурил, а солдаты уносили тело в промежуток между двумя зданиями, в одном из которых подглядывала Саша.       Неживое, словно окаменевшее женское лицо было сразу же узнано альтисткой. Немцы брезгливо бросили её на землю и отошли в сторону.       — Заканчивайте! — скомандовал Гюнтер и, растоптав выкуренную сигарету, ушёл.       «Нет, нет, нет!» — всё кричало внутри Александры и просило броситься на помощь, но она замерла, будто окаменела также, как Мария, и тупо смотрела на развернувшуюся картину.       — Комендант слишком добр к ним, — рассуждал солдат, один из тех, кто нёс женщину.       Двое отошли к стене, а третий, что шёл впереди, встал перед лежащей на земле Марией и наставил на неё ружьё, но стрелять не торопился. Серая каска поблёскивала, отражая лунный свет.       — Лицо попроще сделай, Лауфер! — смеялся один из тех, кто стоял возле стены здания. — Стреляй уже и пойдём на боковую!       Могли ли эти насмешки придать уверенности в правильности происходящего? Считал ли он этот поступок благородным? Тем не менее, вечернюю тишину разрезал точный выстрел в голову, после которого послышалось одобрительное улюлюкание.       Александра закрыла глаза. Сердце стучало буквально в ушах, ногти впивались в ладони. Неукротимая ярость наполнила её душу, заполняя её чёрной сажей. Впервые она была готова разорвать своих обидчиков в клочья. Жгучая ненависть поселилась в её груди, а голова начала придумывать нереалистичный план отмщения. Она не помнила, как закончила на кухне и вернулась в бараки, да и последующие дни прошли для неё, как в тумане, словно сознание её утекало в небытие.       И вот снова вспомнились слова неизвестного мужчины об «обычной жизни». Разве такую жизнь можно назвать обычной? Смог бы он сам пережить всё, что пережила Саша? Благодаря безразличию она пережила все потери без серьёзных проблем для рассудка. Получилось ли бы у него стать таким же? Конечно же, получилось, ведь кто будет давать такой бессердечный ответ…

***

Концентрационный лагерь Заслав

Лето

1941 год

      Александра осталась одинокой и непонятой. Даже после рассказа Лизе об убийстве матери, о том, что сделали это по приказу коменданта на рождественском вечере, куда удалось попасть девушке, работая на кухне, единственная из семейства Кабо говорила совершенно не свойственными для неё словами, прикрывая Гюнтера. За считанные месяца отношения между ними стали достаточно тесными, и чуть ли не все в лагере знали, что комендант спит с еврейским отродьем. Знала об этом и Саша, но не оставляла попыток достучаться до сестры. Безуспешно.       В начале июля Гюнтеру Кляйну исполнялось тридцать лет. Юбилей, по поводу которого он закатил большое празднество, пригласив кучу гостей. Как и полагается, на подобные вечеринки требовалось много персонала, потому в один из тёплых летних вечеров, Александра, вернувшаяся в список добросовестных работников, суетилась на кухне в доме коменданта. Она оставила мысли об убийстве мужчины ещё в начале весны, но те всё же проскользнули, стоило ей оказаться в его доме. Ничего более безрассудного не могло быть.       «Лизы не видно. Ей бы пора уже появиться. Наверняка она видела меня на подходе к дому».       Зубы тревожно скрипели друг о друга. Прошло уже два часа, а сестра так и не появилась. Саша подумала, что могла чем-то обидеть её при их последней встрече, когда они спорили о вине Кляйна, но не могла же она так долго обижаться…       Альтистка крепко ухватилась за возможность встретиться с Лизой, когда потребовалось несколько миловидных и расторопных девушек для подачи блюд. Александра умылась, расчесалась и переоделась в выданную ей чистую одежду, великоватую по размеру. От громкой музыки и шума гостей закладывало уши. Натянув улыбку, Саша выносила тарелки, попутно ища взглядом сестру.       «Где же ты?… Хватит прятаться. Это уже не смешно».       Плохое предчувствие холодило под ложечкой. Зелёные глаза метались из угла в угол, как у загнанного в тупик зверя. Девушке удалось перекинуться парой слов с другими разносчиками, но ни о какой Лизе они не слышали. Плохой знак. Каждая клеточка тела напружинилась, готовясь к действию. Мозг судорожно искал ответы, где могла быть Елизавета, но приходил к одному плачевному выводу.       Гюнтера Кляйна встретили овациями. Мужчина долго принимал поздравления, и не так скоро остался один, уйдя курить на веранду. Саша прошмыгнула за ним. Комендант стоял спиной, чёрный праздничный костюм прямо-таки светился от своей дороговизны.       — Прошу прощения, герр комендант, — тихо обратилась к нему девушка, и немец удивленно обернулся на её голос.       — Чем могу помочь? — безразлично произнес он, выпуская изо рта клубок дыма.       — Я хотела узнать, как дела у Елизаветы. Её нет на празднике, я подумала, может, она заболела?       На гладком лице мужчины отразилось непонимание.       — Какая Елизавета?       «Та, которой ты клялся в любви, бесчувственный ублюдок».       Сердце Александры пропустило удар, а щёки зарделись от злости.       — Моя сестра, Елизавета, она работает у вас горничной, — вкрадчиво пояснила Саша, пытаясь скрыть ярость.       — А… Лиззи… — в привычной манере протянул он данную старшей дочери Кабо кличку. — Не знаю.       — Простите?…       Гюнтер подошёл к Саше вплотную и выпустил дым ей в лицо, от чего девушка начала кашлять.       — Ей не понравилось веселиться, и она сама решила оборвать свою жизнь, — прошептал он на ухо. — Так что я не знаю, где сейчас Лиззи. Надеюсь, эта дрянь горит в аду.       «Лиза не могла так поступить. Она бы никогда не выбрала смерть, она же сильная, она со всем справляется… Он убил её! Это всё он! Он убил маму! Убил и её! Попользовался и выкинул!»       Что-то точно лопнуло внутри, надломилось и растопталось — это было терпение. Безумие накрыло так быстро, что Александра не могла, да и не хотела его остановить. Перед глазами пролёг туман и мир будто закружился. Копившиеся годами эмоции переполнили стакан снисходительности. Вернувшись на кухню, альтистка выцепила нож с глазированной столешницы и спрятала его в рукав, придерживая пальцами об ладонь. По воле случая — пропажу не заметили.       «Сама судьба благоволит мне».       Никто из присутствующих и подумать не мог, что на кого-то из них будет совершенно покушение. Хмельные и расслабленные немцы, в обнимку со своими дамами, выплясывали в центре зала, выпивали и закусывали, потеряв бдительность. Да и кто бы решился что-то сделать? Пальцы намертво обхватили ручки подноса. Саша, сохраняя невозмутимое спокойствие на лице, неслась стремглав к столу, где сидел Кляйн.       «Он ответит за всё!» — крутила она, как стороны кубика Рубика, одну и ту же мысль.       Пустые грязные тарелки и приборы гремели о дно подноса, пока расчетливый мозг продумывал план действий.       «Сейчас!»        Откинувшись на спинку стула, Гюнтер залился смехом от шутки сидящего рядом пожилого мужчины, обнажая спрятанное за воротником белой рубашки короткое горло. Под тем же самым предлогом, под которым Александра подошла к их столу, девушка приблизилась к коменданту, педантично собирая пустую посуду. Сердце гулко билось о рёбра. Мужчина был уже близко, протяни к нему руку и ощутишь мягкость ткани его костюма. Шаг. Ещё шаг. Звон тарелок. Звон циркулирующей в ушах крови.       Адреналин разносился по венам. Нужен был лишь быстрый и точный выпад. Предвкушение удара оказалось ничем по сравнению с тем, каково это было ощущать в действительности. Александра могла поклясться, что ей понравилось отнимать чужую жизнь, наблюдать как булькают его связки от попыток что-то сказать, как фантанирует кровь, окрашивая белое в красное, как он хватается за шею, хватается за ускользающий хвостик утекающей жизни. Серебристое орудие валялось возле его лаковых туфель. Девушка с интересом рассматривала итог своего творения, не замечая как к ней подбежали, заламывая руки, как её вывели на улицу и швырнули на землю. Перед взором всё ещё стоял тот чудный образ корчащегося в муках лица, страх, застывший в заплывших кровью глазах, осознание неизбежной смерти.       Саша знала к чему приведет её столь наглый подарок, но сама она не испытывала страх, смотря собственному безумию прямо в лицо. Ей нечего терять, а собственная жизнь больше не несла смысл. Почему-то именно в этот момент она поняла, что жила она только ради семьи, и, потеряв её, даже жалость к себе не могла удержать альтистку на этом свете.       «Я избавила его от томительного ожидания. Этому ублюдку повезло, что его жизнь забрала именно я в момент наивысшего счастья».

***

      Стоит ли говорить о том, что именно ждало Александру Ильиничну после убийства коменданта концлагеря Заслав? Мёртвое тело скинули в пролеске в безводном поле. А дальше… Дальше мы уже знаем: очередная потеря памяти, Гелла, нашедшая её, Дрезден, работа в театре, картинная галерея, изображение дьявола.       Гелла, предупредив, что ей нужно отойти, скрылась в соседнем зале. Взгляд Алеит привлекла интересная картина, одиноко висящая на стене. Девушка рассматривала будто светящиеся глаза изображенного молодого мужчины и его сложенные под рукой белые, ангельские крылья.       — Поговаривают, что художник был одержим идеей Ницше о сверхчеловеке, — низкий мужской голос оказался совсем рядом с ней и раздавался словно отовсюду. — К слову, об этом очень хорошо высказался Гёте: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла…».       — «… И вечно совершает благо…», — губы сами по себе продолжили фразу.       Алеит оглянулась по сторонам, но никакого мужчины рядом не обнаружила. Моргнув пару раз, она задержала дыхание, пытаясь успокоить почему-то обеспокоенное сердце. Щелчок, и мир перевернулся с ног на голову. Воспоминания наполнили разум, вытесняя те, что были пережиты в беспамятстве. Мозг ловко крутил её памятью, заменяя и оставляя угодные ему фрагменты, потому страшные годы рабского труда и притеснения, целый год, спокойно прожитый в Германии, и чарующий голос незнакомца, раздавшийся возле картины, канули в то самое небытие (коим грозил Воланд Михаилу Александровичу Берлиозу), ожидая нужного часа.