Глава 21. Часть 1: «Принятие»

Чувство вины не может изменить содеянное.

Принятых решений не переизбрать.

Мы живём так, как гласит Судьба.

      Почему люди верят в Бога? Почему надеются на Его милость? Разве, как существо безоговорочно доброе, Он не может проявить милосердие к страждущим до Его защиты?       Вопрос Веры и Неверия уже давно отошёл на задний план. Во многих странах атеизм или намёки на него канули в лету, во главу всего встали война и её неуклонная беспощадность. Вера в Единого стала источником надежды на лучшее будущее, будущее, в котором не будет места бессмысленным смертям и намеренному истреблению человеческой расы. Вера воспряла, и больше никто не мог сказать, что не верит ни в Бога, ни в Дьявола. Сейчас, как никогда раньше, люди не могли не верить в то, что их убитых любимых и близких ждало вечное забвение.       Они говорят, что Бог милостив, Бог щедр, но так ли это на самом деле? Он создал мир и человека для себя. Кто-то может сказать, что это эгоизм, кто-то, что плод безграничной Любви, и каждый из них будет по-своему прав, ведь никто не может доказать обратного, пока Он не огласит свои истинные намерения. Только… В чём они заключаются? Люди надеялись и продолжают надеяться на Его поддержку, заведомо зная, что Творец не скорбит ни о ком и ни о чём в отличие от них, теряющих и страдающих от этого. Ему не свойственны сожаления, обиды или огорчения. В отличие от них.       Вопросы религии никогда не интересовали Александру Ильиничну, и даже с появлением в её жизни настоящей бесовщины, она не прочла ни одной молитвы, не пролистала ни одной страницы священного писания и не попыталась найти какую-либо информацию о новых спутниках, предпочитая получать её из богатого опыта и достоверного источника в виде самого Дьявола. Из первых уст. Убеждения Саши о Боге сформировались благодаря тем, кто её окружал, их знаниям и мыслям. Своих же она не имела, довольствуясь стереотипными представлениями.       Выслушав рассказ Алисы о становлении ведьмой, увидев пугающий сон с участием семейства Кабо и Создателя, поговорив с Воландом об условном бессмертии и что ждёт после него, — всё это внесло свои коррективы в убеждения альтистки, став единственным живым (если можно так выразиться) примером, приоткрывшим занавес настоящего образа Творца. С этого момента у Александры наконец-то сложилось своё мнение. Теперь она была убеждена, что Бог, ровно как и Дьявол, всегда действует в своих интересах, и не всегда так, как от него ожидают. Саша не ждала, что Он поможет Маргарите или проникнется её молитвам, но как он не мог помочь своим слугам? Сложно представить себе ситуацию, где Воланд мог бросить свою свиту на произвол судьбы в тылу врага, как это сделал Творец на балу ста королей. Однако предай кто доверие Властителя Ада, вряд ли бы тот мог надеяться на чувства былой привязанности мессира.

Чувства — это изъян или всё же преимущество?

      Жёлтый электрический свет старой медной люстры едва освещал круглый столовый стол, уставленный от края до края дарами послебального банкета, — очередная условность, ставшая поперёк горла в эту непростую ночь. Звон ножей и вилок заполнял собой могильную тишину недосказанности, и только руки Александры ни разу не прикоснулись к приборам, предпочитая омерзевшей еде бокал и графин.       Луна скрылась за тучами. Заморосил дождь.       — Как вы себя чувствуете? — без интереса спросил Воланд у Маргариты.       — Отлично! — восторженно ответила она.       Можно ли от себя скрыться исключительно в состоянии полнейшего бесконтролья? В состоянии, когда ни тело, ни мозг не отвечают на внешний мир, превратившись в нечто подобное воску? Можно ли переступить эту черту? Можно ли потеряться?       Алкоголь не жёг горло, не растекался в груди мягким теплом, и будь он обычной водой, Александра Ильинична навряд ли заметила бы разницу. В её груди уже пылал пожар, пожар боли, злости и ненависти. Сложа руки на груди, она, стараясь не слушать разговоров, ждала завершения этой ужасной ночи.       — На самом деле я была бы очень счастлива побывать на таком балу ещё раз, — продолжала Маргарита, беспечно улыбаясь. — Та женщина была так мила, болтала что-то на своём языке и даже не понимала чего я ей толкую.       — Именно поэтому вас больше никто не позовёт, королева, — жуя, любезно отозвался Фагот.       — И не только поэтому, — злорадно добавил Бегемот, видимо, ещё держа обиду на девушку.       — А что такого? Я лишь требовала выполнения поставленных условий. Почему я должна ждать?       — Вы правы, — заметил Воланд, глумливо улыбнувшись, — и раз все условия выполнены — мы вам более ничего не обязаны.       — Плевать, — удивила королева, — всё, чего я когда-либо хотела уже исполнилось или исполнится в скором времени. Ах, знаете, я не думала, что на балу у Сатаны происходят такие драмы! Знай я тогда на площадке, что развернётся такое веселье, ни за что бы не стала так желать конца. Какой восторг!       Невольно слушая раздражающую речь Маргариты, Саша разгневалась ещё больше, нервно дёргая ногой под столом. Ни один бокал с вином не мог утолить её жажду побега. Только куда бежать? Тяжёлый взгляд дьявола прожигал в альтистке дыру, оставаясь без ответного внимания, что наверняка было не по вкусу мужчине.       — Вы, Воланд, умеете удивлять, — кокетливо прибавила Маргарита.       — К Дьяволу нужно обращаться «мессир», — угрожающий тон Азазелло ввёл девушку в подобие страха, но по-другому она обращаться не собиралась.       — Как вам пришло в голову устроить всё это? Трагедия уровня Шекспира! Выбор между врагами, смерть или жизнь, любовь и предательство… Ах, тот юноша был так красив! — мечтательно протянула королева. — Всегда так грустно, когда мир теряет такую красоту, но не думала, что его кровь будет так отвратна на вкус. У такого аполлона не могло быть недостатков, и тут такая подстава… Фройляйн Вейсман, вы пробовали его кровь хоть раз?       Гелла молчала. Да и что она могла ответить, когда вместо чувств осталось лишь болезненное эхо?       — Закрой рот… — прошипела Александра, смотря в пустоту.       — Что? — переспросила девушка.       Звон посуды прекратился. Все, и даже время, застыли в ожидании. Глаза Воланда сверкали нездоровым любопытством, остальные, напротив, прикрыли их в предчувствии неминуемого скандала.       — Я сказала: «Закрой рот», — напористее повторила альтистка, вперив взгляд в самодовольное личико. Произнесено это было так, как если бы она послала девушку ко всем чертям, попутно проклиная. Впрочем, отчасти так и было.       — С чего я должна это делать? Думаешь, то, что ты с Воландом, делает тебя главной? Не смеши меня… О, или тебя задело то, что я говорю об убитом тобой возлюбленном подруги-нечеловека? Разве это моя проблема? Он, конечно, красавчик, но кровь его правда была гадкой. А ещё он так забавно кряхтел…       — Заткнись! — крикнула Александра, вскакивая. Стул, на котором она сидела, с грохотом завалился на пол. Сдерживаемый гнев всё-таки нашёл себе лазейку, обрушиваясь на королеву громогласным рёвом. — Просто заткнись уже! Ты и представить себе не можешь какую цену тут платит каждый из нас, чтобы выдержать твою гнусную болтовню! Кто ты такая, чтобы лезть в чужие отношения?! Неужели у тебя совсем нет сердца?... Я не главная, тут ты права, но собственноручно задушу тебя, если ты скажешь ещё одно слово.       — Давайте без драк, дамы — вставил своё слово Бегемот и тут же об этом пожалел, ловя на себе строгий взгляд господина.       — Рискни, тебе же всё равно не будет в новинку, — также встав, подначивала Маргарита.       Губы альтистки сложились в грубый оскал, глаза пылали безумием. Любое слово Александры Ильиничны безвременно терялось в упоении ей. Воланд готовился сорваться с места и унести с собой этот прекрасный комок нервов подальше от всех, чтобы разделить плоды приложенных стараний в одиночку.       — Петер сам подписал себе приговор…       — Ты так думаешь? — не унималась блондинка. — А что на счет того коменданта? Он тоже сам подписал себе приговор?       — Не пытайся казаться умной — тебе это не к лицу.       — В ночь полнолуния не должно быть ссор — это праздник, который не терпит препирательств между друзьями, — сатана, веселясь от души, подливал масло в огонь, зная какой эффект произведут его слова на Сашу, и не прогадал. Альтистка наконец удостоила его взглядом, и мужчина был готов всё-таки поклясться своей жизнью, что увидел в нём не те невинные искры, а настоящее адское пламя, такое же, что разъедает его самого изнутри.       — Друзья? Мы с вами не друзья, Воланд, и мало вероятно, что все присутствующие считают меня своим другом. Разве я не права? — Александра, сделав паузу, осмотрела каждое лицо за столом. Азазелло выглядел безразличным, впрочем альтистка редко видела в нём какой-либо запал чувств кроме раздражённости. Сидящий рядом с рыжим демоном Фагот скрылся за хрусталём выпиваемого им бокала вина и в глаза старался не смотреть. Бегемот же, напротив, казался весьма участливым и даже отчасти сочувствующим. Больнее всего было смотреть на Геллу, чьи эмоции на прекрасном кремовом лице, в изумрудных глазах окончательно потеряли краски и окостенели в мёртвом равнодушии.       «Никто из них друг для друга не друг. Дружба нужна людям, чтобы те не чувствовали себя одинокими, чтобы не чувствовали себя изгоями общества. Они хотят быть принятыми им. Долгожителям же это ни к чему».       — Вот вы, Фагот, — продолжила Саша, наконец, — считаете меня своим другом? А вы, Бегемот? Азазелло? Гелла?... — спрашивая всех, она отчаянно надеялась услышать хотя бы одно словечко от вампирши, но женщина молчала, ровно как и все, разве что будто наказывая безмолвной невысказанностью. — Слышите? Молчат, и несмотря на это, я считаю вас своими друзьями ровно так же, как считаю Геллу или Рихарда.       — Наверное ты просто недостойна их дружбы, — предположила Маргарита, невинно глядя на альтистку, — а Рихард Шнайдер просто слепец, раз продолжает водить дружбу с тобой.       Если бы что-то в буквальном смысле могло сорвать с цепи ярость, поглотившую Александру Ильиничну, то им бы стало то самое предположение. Ноги сами понесли её к королеве, ладони чесались от зуда отвращения, желая исполнить обещанную угрозу, однако перехватившие на половине пути мужские руки не позволили этого совершить, унося за собой в единственное безопасное место — бальные залы. Саша, потеряв равновесие из-за неожиданных перемещений, упала в объятия Воланда.       — Хватит! Хватит! Хватит! — кричала она, вырываясь. — Мне осточертело идти у вас на поводу! Я вам не кукла и не шахматная фигура, чтобы распоряжаться мной, как вам заблагорассудится. Мне ненавистен этот бал, мне ненавистна эта ночь, мне ненавистна сама я! Что вы ещё от меня хотите? Что я ещё не исполнила?! Мне больше нечего вам дать! Она ненавидит меня! Ненавидит…       Сатана крепко удерживал девушку, прижимая к себе спиной, но та, не теряя надежды, рассвирепев до такой степени и не жалея сил, брыкалась и пиналась ногами, как остервенелая гарпия. Бесконтрольное взяло вверх над обладанием собой. Присущий последним дням гнев волновался, пузырился, пенился, как обрушающиеся на прибрежные скалы морские воды.       — Ты ведь этого добивался, да?! Хотел уничтожить всё человеческое, что осталось во мне, и слепить из меня себя? Отвечай!       — Мне было интересно это проверить, — спокойно ответил Воланд, чем повлёк на себя ещё большие хаотичные удары.       Бросив все усилия на поворот, Александра, до хруста в суставах прижимаясь грудью к груди дьявола, освободившимися руками схватила его горло, как хотела ранее схватить горло Маргариты, вдавливая пальцами в кожу настолько сильно, что те, теряя кровоснабжение, побелели. Саша знала, что никакого результата это удушение за собой не понесёт, но неудовлетворённое желание было куда выше пресловутой логики. Она вкладывала в свои руки всю обиду, что успел причинить ей сатана, будто та могла просочиться сквозь поры и впитаться в чужую кожу.

Блаженство контроля. Возбуждающий восторг подчинения.

      — Ну и как? Ожидания окупились? — ядовито шипела Александра и, не отрывая взгляда от потемневших глаз, продолжала «пытку». Насмехающийся взгляд лишь сильнее разжигал её пыл.       — Не хватило экспрессии, но сейчас вы её полностью компенсируете, — веселился дьявол. Разжав кольцо из рук, что до этого насильно удерживало Александру Ильиничну, ладони Воланда начали своё путешествие по девичьей талии, спустились к ягодицам, отчаянно сжали их и, сминая многослойную ткань платья, прижали бёдра к бёдрам чрезвычайно близко. — Чувствуете? Тело никогда не врёт.       Саша прислушалась к ощущениям. Злость всё ещё горела в её венах, удовольствие контроля туманило сознание, однако, вопреки жару чувств, кожу холодили подразнивающие мурашки предвкушения. Было ли то прямой реакцией на эрекцию, выбросом накопившихся отрицательных эмоций или желанием продолжения прерванных ласк на диване в гостиной, но весомый груз вожделения ухнул прямо вниз живота.       — Какой же вы извращенец… — в голосе опешившей альтистки не было и намёка на презрение, но тем не менее пальцы лишь сильнее сжались на горле, будто боясь раскрыть мужчине такую же слабость. — Так вас заводят мои эмоции?       — Безмерно.       — Вы отвратительны…       — А вы прекрасны…       Слова Воланда всегда имели странную и по-своему необъяснимую особенность успокаивать любой пыл Александры, даже в тех случаях, когда пыл этот разжигался непосредственно из-за него или его происков. Всё ещё негодуя, она ослабила хватку на шее, слегка поддаваясь чарам. Светло-розовые отпечатки мелькнули меж пальцев, а оставленный, как метка, укус важно багровел под линией челюсти. Саша завороженно облюбовала взглядом место синяка, ощущая, как крепкие ладони заскользили вверх по бёдрам, спине и талии, упоённо очерчивая каждый изгиб.       — Вы думаете, я так легко поддамся на ваши провокации?... — спросила она, чуть щурясь.       — Вы уже на них поддались, Александра Ильинична, — прошептал Воланд, подавшись лицом немного вперёд, — ровно в тот день и в тот час, когда жажда знаний, жажда недоступного стала вашей путеводной звездой. Вы были голодны, и, надеюсь, я утолил ваш аппетит.       — Меня погубило моё же любопытство?       Близость опьяняла, но Александра запрещала себе подчиниться ей полностью, боясь упустить единственную возможность высказаться.       — Считаете, что оно вас «погубило»? — почти в губы спрашивал дьявол и, убрав ослабшие руки со своей шеи, лёг ладонями на гулко вздымающуюся грудь. — Оно подарило вам власть.       — Вы же знаете, что я её не желала.       — Разве? Мы, конечно же, можем сделать вид, что вам не понравилось выносить приговор Петеру Риккерту, — Воланд ухмыльнулся в её щёку и, запечатлев на ней мимолётный поцелуй, прибавил, найдя взглядом Сашины глаза: — только будет ли это правдой? Власть сладка для всех без исключений, ибо все мы созданы по Его образу и подобию. Я знаю это. Вы знаете это.       Свежее воспоминание будоражило нервы и с этим же вводило в смятение. Милый саркастичный Петер пал жертвой приговора. Немец не кричал и не пытался сбежать, словно пытаясь принять неминуемую смерть с несвойственным ему лиричным достоинством. В момент выстрела он не был опечален, не был напуган, встречая пулю как старую подругу, что не видел с детства. Было ли это так, или юноша искусно владел собой и скрыл свою истинную реакцию — теперь можно только догадываться. Александре, что в этот момент уподобилась Морте, было мало спокойной смерти немца. Ей хотелось видеть агонию на его лице, слышать звуки утекающей жизни. Или же ей хотелось убить его самой?... Отчасти желание девушки было исполнено: смиренный Риккерт умирал долго, мучительно захлёбываясь в крови.       Жирная точка в развернувшейся пьесе.       Блаженство контроля.       После Александра естественно будет ненавидеть себя за испытанные в тот момент неоднозначные (в отрицательном плане) чувства, взявшие свои корни в пережитом в прошлом опыте убийства и давшие отростки в настоящем, но тогда, как ей казалось, не было в мире силы, что превысит её собственную.       — На кого вы ставили? — отойдя от мужчины подальше, чтобы более себя не искушать, спросила альтистка и, сделав пару шагов по залу, начала рассматривать с самым что ни на есть напускным интересом местный интерьер, словно не видела его часом ранее. — Вы наверняка не отказали себе и в этом удовольствии.       Саша наконец поняла, что находясь рядом с сатаной, нет смысла задаваться вопросом «Почему?». Она никогда не получит на него вразумительный ответ.       — За кого вы меня принимаете? — несколько обижено парировал Воланд, улыбаясь уголками губ.       — За вас.       — Я не привередлив, Александра Ильинична, меня устраивал любой исход.       — И всё же? — не отступала Саша и, подарив мимолётный взгляд мужчине, двинулась по главному залу.       — И всё же вы сделали правильный выбор.       Дьявол, как тень, брошенная от уличного фонаря, неотрывно следовал за девушкой по пятам, пока та не остановилась напротив пустующей импровизированной сцены, где совсем недавно развлекал оркестр. Здесь всё ещё стояли пюпитры для нот и стулья, напоминая своим присутствием об отгремевшем празднике, свечи, догорая свой срок, стекали по стенам на пол, застывая на нём гладкой коркой. Ничего не исчезло и не разрушилось, как это было в прошлый для Александры бал.       Пустующий зал давил помпезностью. От монотонного созерцания чувства наконец пришли в порядок, и альтистка ощутила себя резко уставшей.       — Что вы чувствовали в тот момент? — Саша говорила негромко, едва ли не шёпотом, пробежавшись подушечками пальцев по холодному металлу одного из пультов. По коже прошёлся ощутимый холодок возвращающейся нервозности. Она не видела Воланда, но точно знала, что стоит он прямо за её спиной, выжидая случая. Только какого?       — Давайте оставим наш разговор на несколько минут, — ласково произнёс дьявол, заманивая обратно в свои сети. — Вы подарите мне танец?       — Сейчас не лучшее время.       — Лучше может и не найтись.       — Тогда для начала ответьте на мой вопрос, — нехотя Александра развернулась. Пожар погас в её глазах, выдавая усталость. — Что вы чувствовали в момент вынесения приговора?       С ответом Воланд не торопился, взвешивая все за и против. Правда могла отпугнуть, недосказанность будет сразу же замечена. Так какое из двух зол меньшее?       — Я был рад подтолкнуть вас к этому краю. Думаю, вы догадались, что мне нравится наблюдать за вами… В разных положениях следить за вашими выборами, за вашими сомнениями… Вы и представить не можете, какое доставили мне удовольствие.       — Это безрассудство…       — А что есть благоразумие, Александра Ильинична? — вопрос повис эхом, разбиваясь об углы стен. — Цель оправдала средства.       «Но какой ценой?»       — Вы считаете, что я способна выдерживать подобное на протяжении всей жизни, и при этом не сойти с ума? Думаете, я готова сделать шаг в эту пропасть? Не боитесь, что я потяну за собой и вас? Я это сделаю, не сомневайтесь.       — Я уже давно в пропасти и жду вас.       На зал обрушилась музыка, звуча нигде и одновременно повсюду. Источник её оставался неясен: ни инструментов, ни исполнителей не было видно ни в залах, ни дальше на площадке. То был вальс, причем мелодия его была очень знакома Александре, и с тем же музыка танца оставалась непохожей ни на одну из тех, что ей приходилось когда-либо слышать. Когда-то она сочинила шуточное произведение под названием «Глаза Дьявола», посвятив его Карлу Лауферу в знак иронии над муками совести молодого человека, и вальс этот был уж очень похож на сочинение альтистки, став его гиперболизированной версией. Глумливая насмешка превратилась в трещащий хохот медных духовых, угловатость мелодии была возведена в абсолют: она хромала, как сломанная марионетка, вальсирующая на раз-два-три под неизменный аккомпанемент фортепиано. Ту музыку более нельзя было называть «Глаза Дьявола», «Душа Дьявола» — вот её истинное имя.       А может это уже была её душа?       Александра не успела опомниться, как Воланд, обхватив за талию, утащил её вглубь зеркального зала, закручивая в танце также, как закручивалась сама музыка. Стремительно. Перед глазами приплясом мелькало зыбкое пламя сотен свечей. Отчего-то скованное тело подчинилось безудержному кружению. С каждым новым кругом рябящие перед глазами свечи трансформировались в бесплотные тени. Они были повсюду, вальсируя в такт музыке. Воланд уводил Сашу всё дальше, плавно, почти нежно. В панике она беспорядочно оглядывалась по сторонам и не понимала, где находится. Тени, кружа вихрем, заволокли собой пространство вокруг пары, образуя беспросветные стены. Звуки вальса пробирали до костей, и единственным успокоением в звуковом хаосе оставались жадные глаза дьявола, приковывающие оставшееся внимание к себе.       — Это был последний раз, когда я позволила управлять мной! — сквозь громыхание прокричала Александра на что получила снисходительную улыбку от мужчины.       Хотелось всё разрушить, поддаться импульсивному желанию стереть с лица эту улыбку, воздать по заслугам, но едва ли Саша могла осуществить и сотую часть задуманного. Её несколько пугало и с тем же нравилось происходящее. Широкая грудь соприкасалась с её в каждом глубоком вдохе. Как можно кого-то так сильно ненавидеть и испытывать безграничную привязанность? Или эти чувства выдавали себя за другого? Что могло сравниться со столь диаметрально противоположными ощущениями?       Под неистовое биение сердца, совладав со своим телом, альтистка, танцуя теперь на носочках, чтобы сократить надоедливое расстояние между их лицами, прежде чем поцеловать, произнесла:       — Вы дождались.       Поцелуя не последовало. Стены теней начали сужаться, смыкая в стальную ловушку. Сначала Саша подумала, что ей показалось, однако просвет люстр и правда становился всё уже, предвещая скорый финал. Чем меньше света оставалось, тем больше у девушки кружилась голова. Перед глазами пролегли чёрно-белые пятна, тошнота душила горло. Когда от вальса остался один лишь аккомпанемент фортепиано, мир и вовсе погас.       Очнулась Александра Ильинична утомлённой, как после очень плохого сна, сидя на ледяном металле королевского трона. Голова гудела, руки неприятно прилипли к подлокотникам, ноги, согнутые в коленях под прямым углом, стояли ровно перед собой, затылок покалывало от выступающих из спинки драгоценных камней. Воланд изучающе наблюдал за девушкой, сидя совсем рядом, на пьедестале. И снова этот взгляд, по которому не возможно понять и части мыслей его обладателя.       — Что ж, танец был поистине головокружительным, — по привычке облизнув пересохшие губы, сказала Саша, чуть поморщившись от помады попавшей в рот. — Так теперь и «Глаза Дьявола» заиграли для меня новыми красками. Не скрою, вы подобрали интересную палитру, чтобы завершить картину.       Воланд, наклонив голову вбок, не отрываясь, смотрел в её глаза, не отвечая, видимо, посчитав комментарии излишними. После долгих и раздражительных мгновений, альтистка упрекающе протянула:       — Вы невыносимый мужчина… — поднявшись с трона, она опустилась на колени рядом с дьяволом. Слова девушки его вовсе не возмутили, напротив, лишь вызвали хитрую полуулыбку, от которой всякий раз сжималось сердце. Саша запустила пальцы в тёмные волосы сатаны, аккуратно пропуская их между фалангами. — Глупцы, что любили вас, должны благодарить за то, что вы вовремя уходили из их жизни, ведь благодаря этому они смогли сохранить любовь к идеалу.       — Любить идеал также, как читать новости в газете, когда знаешь наперёд всё, что происходит в мире: скучно, утомительно и бессмысленно. Вы так не считаете?       — Мне не приходилось любить вас.       Опасный блеск осветил глаза Воланда. Только завидев его, Александра расплылась в довольной улыбке. Манипуляции всё больше становились ей по вкусу. Пальцы настойчивее вплелись в волосы, ненавязчиво оттягивая их у корней. Альтистка вспомнила слова, произнесённые в далёкой Москве, и заулыбалась ещё ярче. Что бы он сказал тогда, узнай, что сам вложил власть над собой в её руки? Что бы тогда ответила она?       «Уж точно не ту чушь…»       — Вы сильно меня разочаруете, изменись эта аксиома.       Улыбка медленно сползала с лица Александры. Маленький победоносный триумф сменился неописуемой горечью потери чего-то настолько важного, что к немигающим глазам подступили слёзы. Почему в груди стало так больно? Болезненность разрасталась настолько стремительно, что стала невыносимой. В ответ на неё пришла холодная злость. Боль растворилась, и вместе с ней испарились последние иллюзии, не дававшие ясно видеть настоящего дьявола.       — Нет, вы не разочаруетесь, — Саша положила ладонь, что только что была в волосах, на шею мужчины, другой же нашла опору на неподвижной груди и, потянувшись к уху, язвительно прошептала: — вы испугаетесь, поняв, что испытываете то же самое в ответ.