Глава 12

      В офисе настроенная годами работа вдруг перестала ладиться. Так резко, что даже подло. Хана вызвонила Обито из госпиталя, чтобы рассказать, что в офис пришло извещение из таможни, которая отказывалась выпускать судно с диализными аппаратами в море. Причины могли быть сколько угодно обоснованными, но бюрократия вновь предпочла двигаться по вытоптанной тропе абсурда.       — Какие чипы? Какие ещё военные цели? — щурился Обито прямо в акт таможенного контроля. — Они там с ума посходили?       Хана растерянно молчала, нервно заламывая пальцы рук.       Обито злился. Слишком много событий на квадратную минуту жизни, он не привык столько крутиться. Для бессмысленных вращаний существовали белки и колёса, а он жил, чтобы растягивать на половину дня чашку кофе и смотреть смешные видео в интернете, закрывшись в кабинете. Перестав бодать взглядом бумагу, Обито сел прямо на стол Ханы и нарочито вымученно выдохнул, чтобы даже пролетающие в паре кварталов отсюда мухи слышали его страдания.       — Кто ответственный по отправке?       — Тсуиоши Хори.       — Набери-ка его.       Хана сняла трубку стационарного телефона и нажала нужные цифры. Проверила, что пошли долгие гудки, затем передала Обито.       — Тсуиоши Хори? — спросил Обито голосом затаившейся грозы в полуденной тишине. — Это Обито…       Видимо, по ту сторону после озвученного имени шквалом посыпались объяснения. Хана внимательно следила за лицом Обито. Как напряжённо заламывается складка меж бровей, как затачиваются скулы, очерчивается линия подбородка, мрачнеет взгляд. Обито кивал, мерно, редко, с замершим впереди жгучим взглядом. Взглядом, где недовольство было возведено в абсолют. С теми же глазами когда-то люди начинали войны и обрушивали на целые страны настоящие несчастья, а Обито всего лишь сидел на столе, выслушивая поток оправданий.       — Сколько? — после томного молчания единственный вопрос будто бы ещё больше сгустил краски. Хана заметила, что слишком пристально всматривается в каждую его черту, ловя, как в театральном зале, каждую эмоцию и пропуская её через себя. Она вдруг стала делать вид какой-то деятельности. Нажимала на мышку, печатала бессмыслицу, копалась в карандашах и ручках, но то и дело косилась на него. Внезапно Обито хохотнул. Злобно, недовольно и раздражённо. — Ещё раз, сколько? Нет, погоди, ты, кажется, чего-то не понимаешь. Косяк твой, не мой. Если эти судна не будут в море через две недели, мы в дерьме, слышишь? Я в дерьме. А если я в дерьме, то ты будешь им захлёбываться, слышишь? От пятнадцати дней? Ты меня не слышишь, Хори! Мы говорим на разных языках? Через две недели судно уже в пути в Штаты, какие пятнадцать дней на апелляцию?       Видимо, понимание совсем иссякло. Обито отнял трубку от уха, посмотрел в неё, словно мог бы там увидеть лицо менеджера по внешнеэкономической деятельности, и раздражённо сбросил звонок. Он сидел недвижимо ещё с минуту, словно чего-то выжидал. Только по напряжению в силуэте угадывался внутренний взрыв. Хана, пытаясь в этой тишине работать, робко втянула шею в плечи, словно и она тоже в любой момент могла попасть под горячую руку.       — Набери его, — просьба Обито была неожиданна. Хана вновь протянула ему телефон. — Это не связь прервалась, если что, Хори, я сбросил. Знаешь, что это значит? Сейчас я сбросил звонок, завтра с твоей должности я сброшу тебя, и, слава богу, если только с должности. Разберись с этим дерьмом! — Обито вновь сбросил.       Встав со стола, Обито поправил замятую во всех возможных местах рубашку, которая повидала за прошедшие сутки достаточно, и расстегнул пару верхних пуговиц, виня их в том, что даже на глубоких вдохах не хватало воздуха.       — Кофе? — несмело поинтересовалась Хана, примечая следы помятости и в мужском лице. Такое разгладит только душ и хороший сон.       — Не стоит. Я съезжу домой, затем уеду по делам. Проследи, пожалуйста, чтобы этот одноклеточный сделал хоть что-то.       — Хорошо, — кивнула Хана. — Мадара-сама сегодня не приедет? Я ему не смогла дозвониться…       — Ближайшие дни Мадара-сама — это я. Так что, если что-то случается, звони мне, хорошо?       Хана вновь кивнула. В её прозорливых глазах показалось беспокойство, либо же в них Обито, как в зеркале, увидел своё.       Дома Обито разморило таким сном, что проснулся он, когда вечернее солнце накалило небо расплавленным оранжевым цветом, что заливал всю комнату из панорамных окон. Было сложно совладать со слипшимися от долгого сна веками, но уши рвал громкий звонок телефона, которой стегнул всю нервную систему и заставил сердце тревожно колотиться. Резкая тахикардия, волной прошедшая дрожь по телу и импульс, поднявший его с расстеленной постели. На тумбе кричал телефон, ловя входящий вызов. В глазах всё расплывалось, Обито спешно их протёр и прищурился. Он проживал тот период жизни, когда плохих новостей можно было ждать от любого. Проблемы с поставками. С правоохранительными органами. Прессой. Звонок от Хаширамы тоже на запах был как гарь. Каково же было его удивление, когда иероглифы на дисплее сошлись в имя Джун.       Сон испарился резко. Несколько секунд ему потребовалось, чтобы прийти в себя, собрать мысли в горсть и понять, почему она звонит. Предугадать, о чём будет разговор, — стратегическая необходимость, которую Обито предпочитал знать перед любым диалогом. И вдруг он вспомнил разговор с Шионом о поездке домой. Обито беззвучно ругнулся себе под нос, ещё раз смахнул с лица остатки сна и ответил:       — Джун! — восклицание вышло наигранно радостным. — Сколько лет, сколько зим, давно не звонила.       — Где он?       Было бы странно, если бы она просто соскучилась, подумал про себя Обито и подорвался с кровати. Спросонья он не сообразил, что перед звонком ему Джун сделала бесчисленное количество попыток дозвониться до Мадары. Просто их количество побило всякое мыслимое значение, а от битья в стену Джун зверела. Врать не было никакого смысла. Но и говорить правду до конца всё равно что проиграть в сапёра. Обито начал бродить по спальне, смотря на городской пейзаж и ничего не видя.       — У нас сегодня вылет, я хотела убедиться, что всё в силе. Я позвонила ему чёрт знает сколько раз, и ни разу он не ответил. Где он?       — Джун, тут такое дело… Он в реанимации.       По ту сторону телефона ясно прозвучало замешательство. Обито и сам в нём пребывал. Замерев посреди комнаты, он терпеливо ждал, пока Джун отойдёт от справедливого для новости шока.       — Он где? — переспросила она.       Обито тяжело вздохнул. Его рассказ от начала и до конца не занял много времени. Завершённая удачная сделка, празднование, алкоголь… Детали он предусмотрительно решил опустить. В конце концов, аритмии может провоцировать и алкоголь вперемешку с усталостью? Обито точно не знал, но продолжал претендовать на свою авторскую истину. Он предусмотрел многое, но забыл, что позади Джун стояли шесть лет медицинского. Весь его рассказ она молчала. Тишина сохранялась даже когда Обито закончил и с томлением ждал какой-то реакции.       — Ему даже нет сорока, — по её вступительным словам Обито не понял, к чему ему готовиться. Спокойный тон Джун всегда напоминал течение с подводными камнями. — Думаешь, я поверю, что его сердце взяло и остановилось после виски?       — У него давно проблемы с сердцем. Он перестал принимать свои таблетки…       — И ты, и я знаем почему.       В её голосе слышалась разбитость. Который раз, подумал Обито, и ему стало не по себе. Разбитой Джун была несколько раз в своей жизни. Вместе с ним в Нью-Йорке. В Токио, когда Мадара стал своим безликим призраком. Когда он обещал завязать и раз за разом срывался. И когда она узнала, с кем он проводил ночи, пока она пыталась найти себя среди стен, что стали вдруг чужими. Теперь Джун вспомнила вновь, каково быть обманутой. Липко, скользко, слегка тошнотворно. Она сидела на веранде утренней Сицилии. В гостиной стояли чемоданы, ещё спал Шион, кое-как заснувший вчера, не в силах бороться с ожиданием полёта. Она представила, что ей сейчас надо будет разбудить его и сказать, что они никуда не полетят. Джун точно знала, как отнесётся к этому Шион. Взбунтуется, на всех накричит, запрётся в комнате и, вероятнее всего, в одиночестве заплачет. Может, ему не пришлось бы страдать от того, что его отец холоден ко всему, кроме собственных слабостей, если бы она выбрала другого. Может, вся его жизнь не была бы гонкой за тем, за кем не угнаться, но уже было поздно для всех возможных «может». Она когда-то выбрала себе мужчину, который никогда не станет настоящим отцом, а расплачивался в этой глупости её сын.       Воздух вокруг Обито тоже заметно сгустился. Они с Джун молчали друг другу в трубку и думали, сами не зная того, об одном. Внезапно телефон Обито завибрировал, он взглянул на дисплей и увидел там входящий от Хаширамы. Очередная молния пронзила его насквозь.       — Джун, мне звонит Хаширама, скорее всего, есть какие-то новости.       — Хорошо.       — Тебе потом набрать?       Джун на мгновение задумалась:       — Не надо. Мне всё равно. Лучше позвони Шиону, он будет волноваться.       Во рту Обито растеклась горечь, фантомная или настоящая он так и не понял, но точно знал, что почувствовал её после слов “мне всё равно”. Джун долго боролась. За брак, за семью, за сына, которому отец был нужнее воздуха. И сложила все свои орудия борьбы ровно в этот момент.       — Понял.       Джун сбросила ещё раньше, чем он успел переключиться между входящими.       Хаширама по пути из операционной набрал Обито и сказал лишь то, что Мадара очнулся и, по всей видимости, чувствует себя нормально. За реаниматологов, оставшихся в отделении один на один с ним, он не ручался, но об их самочувствии никто и не справлялся. А надо бы. Стоило Хашираме переступить порог реанимации, как картина сразу же предстала перед его глазами. Мадара стоял в коридоре в окружении персонала. Ответственный дежурный реаниматолог вёл с ним не первую словесную баталию и уже закипал, судя по багровому оттенку кожи. Подскочившее давление — меньшее из всех зол, которое может случиться, если поблизости есть невменяемый человек с фамилией Учиха. В коридоре, к сожалению для персонала, всё совпало.       Мадара стоял босиком, в госпитальном халате, хотя халатом лёгкую хлопковую просвечивающую ткань назвать было сложно. Его волосы были всклочены и торчали нечёсаной гривой во все стороны, по руке текла кровь от вырванного в бреду внутривенного катетера, он был бледен, а его сухие губы растрескались. Где-то вдалеке пищали приборы, для которых резкое исчезновение пациента означало ни много ни мало летальный исход. Внезапно всё, кроме этого писка и стекающей по руке крови, замерло. На Хашираму посмотрела сначала сестра, потом Мадара, затем алый от возмущения, которое главный врач приказал засунуть себе куда поглубже, реаниматолог. Последний чуть взбодрился. Явление Хаширамы сбросило с его плеч очень много тяжести.       — Аллилуйя! — воскликнул реаниматолог несколько раздражённо. — Матрейю так не ждали, как вас. Разбирайтесь с ним, моих сил уже не хватает!       И с этими словами доктор махнул в сторону Мадары рукой и поторопился удалиться, судя по набухшим венам на висках, в курилку. Медсестра вдруг заметила истязающий слух писк и направилась в палату, чтобы отключить приборы. В коридоре остались Мадара и Хаширама.       — Совсем обалдел? — буддоподобное терпение Хаширамы уже давно иссякло. Хаширама умел злиться. Как теперь. Тихо закипать, но без багровых лиц. Кипеть на низком огне, в меру, не перекипая.       — Я обалдел?! — охотно подхватил Мадара, выгнув дугой брови. Его возмущение казалось искренним. — Какой, к чёрту, дефибриллятор? Какая кардиохирургия? Поиграли в докторов и хватит. Расходимся. Я иду домой. Я подпишу все бумаги, несите! Беру на себя ответственность, что предупреждён о том, что… — соображать выходило с трудом. Мадара вдруг всплеснул рукой, очевидно злясь на провалившиеся в памяти шаблонные фразы официальных бумажек, с которыми он был на короткой ноге. В замешательстве он наконец-то заметил поток крови, взглянул на линолеум и обнаружил там маленькую красную лужу. Впрочем, делать с этим он пока что, очевидно, ничего не собирался. Прижал ладонью течь в вене и отдался раздражению от дразнящих на кончике языка слов, которые не мог поймать. — Да идите вы! — вдруг воскликнул Мадара и вновь поморщился, то ли от эмоций, то ли от головной боли.       И в этот самый момент Хаширама прозрел. Сиддхартхе Гаутаме потребовалось шесть лет аскезы, сорок девять дней медитаций под древом Бодхи и победа над Марой, чтобы достичь просветления, а Хаширама Сенджу добился практически того же, просто взглянув в опалённый взгляд давнишнего друга. Можно сколько угодно злиться на выдернутые катетеры, оборванные провода кардиограммы, угрозы судебными исками и упорное желание вырваться куда-то из выбеленных стерильных стен, но с тем же успехом можно срываться на брошенный в воду камень за то, что тот исказил ровную водную гладь какими-то кругами. Будет ли в этом какой-то толк? Ответ очевиден. Тогда что они все хотели услышать от человека, который вставал на дыбы от вида белых коек и роли, которая ему запомнилась раз и на всю жизнь? Роль больного или даже умирающего. Кто-то скажет «постреанимационный делирий с явлениями двигательного возбуждения и аутоагрессивными действиями», но Хаширама точно разгадал в этой панической суете страх. Страх оказаться вновь прикованным к постели в один ряд с другими пациентами — всё равно, что стать одним из них. А он не один из них. Не такой, как старик с циррозом или женщина, прооперированная накануне из-за рака, — нет. Считать его одним из больных людей всё равно, что махать перед глазами быка на корриде ярко-алой мулетой. Для неподготовленных к последствиям — фатально. Хаширама представил, каково это открыть глаза в реанимации и услышать звуки, которые уже однажды слышал: техника здесь и за океаном поёт одни и те же угнетающие мелодии. Упасть из VIP-залов в место, где все равны. Уподобиться в немощи старикам и стать таким же жалким, слабым и не вызывающим никаких других чувств, кроме жалости. Всё это Хаширама увидел лишь в темноте мрачных радужек и одним выдохом выпустил из себя весь накал. Взглянул на кровавую руку и кивнул в сторону перевязочной:       — Пойдём, — позвал Хаширама.       — Да хрен ты угадал, мы не договорили!       — Сейчас мы разберемся с этим ручьём, а потом выйдем на свежий воздух и поговорим, идёт?       Мадара скривился — верный знак зреющего внутри мятежа.       — Само не перестанет, — предупредил Хаширама, прочитав без труда его мысли, — в тебе все известные медицине антикоагулянты, предлагаю ещё раз, если нет, то мне вообще-то есть чем заняться, — с этими словами Сенджу вошёл в огороженную прозрачными стенами перевязочную.       Деваться было некуда. Давя внутренний ропот, Мадара поплёлся следом.       Они вышли на пожарную лестницу, которая использовалась персоналом вместо курилки, в первые несколько минут, как и во всю перевязку, молчали, смотря на снующих людей и собравшихся в пробки машины. К тишине Мадары, который словно начал понимать, почему он здесь и что вообще значит остановка сердца, о которой ему очень резко сообщил реаниматолог, Хаширама отнёсся с настороженностью. Когда Мадара и вовсе уронил лицо в ладони, чтобы стереть из головы далеко не радужные мысли, и вовсе стало понятно, что критика к своему состоянию к нему вернулась. С запозданием. Через битвы с персоналом, но вернулась. Затем ему вспомнилось что-то ещё, отчего он скривился и простонал.       — Какой сегодня день? — спросил Мадара.       — Пятница.       Мадара крепко, как учила его в детстве бабуля, выругался.       — Нет, я здесь не останусь, — чётко заявил он, и от уверенности, с которой это было сказано, становилось боязно. — Во-первых, чёртовы американцы ждут свои диализные машины, во-вторых, Шион прилетает. Джун, наверно, вызвонила в моём телефоне дыру, где он, кстати? Где мои вещи?       И пока Мадара вновь поддавался импульсу, вечно приводящему его в движение, часто броуновское, Хаширама с искренним недоумением пытался собрать его слова в кучу и найти на них свои.       — Стой, подожди, — надежда на то, что он всё не так понял, ещё теплилась: — Ты обдолбался, зная, что к тебе летит сын?       — Давай только без вот этих твоих нравоучений, хорошо?       Искренне потрясённый Хаширама молчал. И пока в его полный возмущения взгляд вмешивалось разочарование, Мадара вновь заговорил:       — Я не знал, что всё будет так.       — А как это ещё бывает? Это когда-то было иначе?       — Не припоминаю, чтобы ещё хоть раз в моей жизни у меня останавливалось сердце.       — Да, а в остальном, будем считать, что всё было блестяще, особенно, когда ты отходил в реабилитационных центрах и шатался по кардиологам, когда тебя загоняли к ним палками?       Хаширама и сам не ожидал, что сорвётся. Что голос взлетит и голосовые связки выдадут то, что давно было пора высказать, особенно теперь. Не ожидал, что почувствует резкую необходимость увести взгляд в сторону, лишь бы не видеть Мадару. Человека, для которого «во-первых» всегда будет бизнес, а семья в лучшем случае «во-вторых». Хаширама пригладил переносицу, перевёл дух. Мадара молчал. И в тишине меж ними Хаширама вновь почувствовал необходимость высказаться:       — Ты врал мне, я уже, как видишь, к этому привык. Ты врал Обито, и, знаешь, я не заметил на его лице сильного удивления, когда он это понял. Про Джун я молчу, с ней ты поступил не просто плохо, а подло. Единственное, что меня сейчас не просто возмущает, а до трясучки злит, — это твоё равнодушие к людям, роднее которых у тебя никого нет. Особенно к сыну, но в твоём списке привязанностей он стоит, видимо, в большом отрыве от травы, которую ты куришь только когда пытаешься завязать с кокаином.       Незамедлительно Мадару захлестнуло злостью.       — Заткнись!       — Да, а то что? Что мне прикажешь делать? Изображать великого слепого и делать вид, что ты не уничтожаешь вокруг себя всё, к чему прикасаешься? Сказать, что синтетика, которой ты наелся в клубе, — это очень по-бунтарски? Бесчисленные женщины и венерические букеты — по-джентльменски. А чёрные дела в твоём офисе, которыми периодически интересуется мой брат, — это по-гангстерски, да?       — Думаешь, я не пытался завязать?! — в тон рявкнул Мадара. Может, в его взгляде полилось наружу отчаяние, может, злость. — Как будто мне самому в кайф торчать и всеми возможными способами бежать от мысли, где бы и чем бы закинуться?       — Многие смогли это сделать ради тех, кого они любят.       — Да, Курт Кобейн смог, а потом пустил себе в голову пулю.       Если бы не насмешка, которая была с пренебрежением брошена в Хашираму вместе с этими словами, у этого разговора была надежда закончиться сколь-нибудь мирно, но не теперь. Хашираму сковало оцепенение. Прозрение яркой вспышкой подсветило ему человека, которого он всегда перед всеми защищал. Перед женой, перед братом, перед всем остальным миром. Чуть ли не в грудь бил, что Мадара не плохой человек. Не безнадёжный. Просто жизнь сложилась сложно, обкромсала его до неузнаваемости. Мадара Учиха не потерянный. Ему просто сложно было по щелчку пальцев терять. Но теперь вся его надежда погасла, как свечное пламя на сквозняке: резко, одним дуновением, безвозвратно.       — Знаешь, — Хаширама сглотнул. Проглотил разочарование, горечь, чтобы продолжить: — Может, Курт Кобейн понял, что лучше с пулей в голове, чем жить жизнь, в которой вокруг всем и всегда рядом с ним будет больно?       От Хаширамы это прозвучало неожиданно и даже зловеще. Он не сказал «забудь мой номер», но во взгляде, нахмуренном, раздосадованном до невозможности, это и так прекрасно читалось. Здесь, на этом балконе, в этот день между ними вдруг появилась стена. Высокая, непреодолимая. Делящая запад и восток. ФРЛ и ГДР. Едва ли она приносила внутреннее облегчение, скорее, напряжение и саднящее внутри чувство. Вот так бездарно рвалось за минуты то, что ткалось годами.       — Делай, что хочешь. Без меня, — последние слова, которые сказал друг, и резко стал чужим. Мадара глядел на него молча, поджав губы. В напряжении. Глядел, как он уходит.       И вдруг он остался один. Босиком на балконе в лёгкой больничной одежде. С нечёсаными запутанными волосами и спутанными мыслями. Взгляд Мадары потерял ясность. И сам он ощутил себя потерянным.       С Сакуры сошло три пота, прежде чем аккуратный шов на коже был закончен. Медсестра заглянула в рану и, в радостных чувствах от законченной работы, воскликнула:       — Красота! Лучше, чем было!       Сакура уже не помнила, как было. Она едва своё имя от волнения помнила, но благодарно кивнула сестре и искоса посмотрела на анестезиолога, который подгонял её последние минут пятнадцать.       Спустившись в ординаторскую, она поставила греться чайник и принялась спешно писать протокол операции, надеясь быстро с ним разделаться и спуститься в реанимацию, чтобы стать свидетелем чего-нибудь интересного. Её пальцы быстро набирали нужный текст, больше десяти минут, по её расчётам, протокол занять не мог. Каково же было её удивление, когда в ординаторскую вернулся Хаширама ещё до того, как успел вскипеть чайник. Вернулся молчаливо, хмуро, о чём-то усердно думая. Он сел за свой стол, ничего ей не сказав, — это и заставило её всмотреться в его серьёзное лицо и увидеть в нём больше, чем просто сосредоточенность. Хаширама обогнал чайник в кипении. Он был накалён до того, что Сакура не решилась даже ему что-то сказать. Растерянно продолжила писать протокол, притаившись за монитором так же, как когда на диване сидел Обито. Ругаясь на этот день и чувствуя нарастающее напряжение, Сакура распечатала протокол операции и решила, что пора сказать хоть что-то.       — Посмотрите? — она положила лист ему на стол.       Хаширама отвлёкся. Складка меж бровей не хотела разглаживаться.       — Давай завтра, — он отложил протокол в сторону.       — Всё в порядке? — нерешительно уточнила Сакура.       — Относительно, — признался Хаширама. Он зачем-то вспомнил, откуда Сакура появилась в жизни отделения и его собственной, и, возможно, только поэтому сказал: — С ним всё в порядке, очнулся. Жить будет.       Вопрос жизни не стоял так остро, как вопрос качества этой жизни, но о том Хаширама смолчал.       Сакура взволнованно считывала каждое его движение. Хаширама это видел. Она здесь не пробыла и месяца, но за это короткое время он мог точно сказать, что это за человек. Её не страшат трудности и обилие работы. Она не боится войти в операционную и выйти оттуда через шесть часов в мыле от пота и по колено в крови. Он уважал её за трудолюбие и искренность. И искренне недоумевал о том, что связывает их с Мадарой. В душе он надеялся, что ничего серьёзного. Хороших людей он жалел, особенно если судьба приносила им соблазны, которые способны увести в колею. А Мадара Учиха был хуже колеи. Хуже всяких соблазнов, которые есть в арсенале ада. Беспокойство в её глазах было сигнальным. Потенциально опасным.       — Я кое-что тебе расскажу, — Хаширама надеялся её уберечь от ошибки, в которой она позже неминуемо раскается. — Только об этом никто не должен знать, будут проблемы.       Они все молчали, боясь закона. О пагубных слабостях Учиха Мадары знали четверо. Врач. Бывшая жена. Кузен. И друг.       Узнала и Сакура.       Да, беспокойство умножилось. Слегка смешалось с обескураженностью, и от неё же слова испарились. Сакура ничего не ответила. Её взгляд завис на мгновение, затем она кивнула, пытаясь скрыть проступающее смятение.       Лучше сейчас, чем потом, успокаивал себя Хаширама. Пусть разобьёт коленку сейчас, чем разобьётся вдребезги потом.       Сакура пришла домой позже наихудших своих расчётов. Настроение было паршивое, в руках и ногах осела тяжесть, и, казалось, дело не только в усталости. Как будто из неё вытянули душу или хотя бы часть. Как будто весь этот день крутил её на центрифуге. Ино ещё не вернулась, в квартире стояла тишина и тяжело наседала на плечи. Сакура опустилась на стул на кухне и долго сидела, взгляд застыл на оставленной Ино чашке с пакетиком чая. Кое-как собрав себя в кучу, она сходила в душ, поужинала. Аппетита не было. Она пыталась отвлечься на сериал, но кинематографичный сюжет не перетягивал внимание как следует. Мысли путались, она соскальзывала туда, куда соскальзывать не хотела. И даже победа в операционной в виде шва, лучше которого в её практике не было, мало разбавляла внутренний осадок.       Когда стемнело, она легла в кровать и лежала наедине со своими мыслями. Они звучали наперебой, словно она была в комнате, полной невпопад говорящих людей. Шум в голове при абсолютной тишине в комнате изнурял. Сна не было ни в одном глазу, и тогда она перестала бороться с тем, что сильнее её. Она достала из-под подушки телефон, открыла мессенджер, чтобы посмотреть, когда Ино была в сети последний раз. Тридцать семь минут назад. Надеяться на то, что она быстро увидит сообщение, не приходилось, да и отвлекать её не хотелось. Сакура просто надеялась, что она вернётся скоро. Быть наедине с собой — бремя, с которым она справлялась плохо.       Одним движением пальца Сакура пролистнула диалоги вниз и, случайно или нарочно, нашла на переписку с Мадарой. Время было к двенадцати. Он был в сети. Привстав в постели на локоть, Сакура потёрла в глаза и вновь посмотрела статус «онлайн». Затем поймала себя на одной мысли, которую сочла идиотской, и, заблокировав телефон, спрятала его вновь под подушку. Какое-то время лежала, пялясь в темноту. И думала, что этой ночью не уснёт вовсе.       Их диалог оборвался резко, вчера вечером Сакура даже успела расстроиться. Он спросил о планах на вечер и ничего не ответил на её сообщение. Даже не прочёл его, что её покоробило, даже оскорбило. Его инстаграм молчал, инстаграм Обито тоже, кроме одной фотографии из клуба, выложенной в истории. Почему-то она была уверена, что они там вместе. Зачем-то она размышляла, кто там с ними ещё. Может, Лиза, может, кто-нибудь другой, кто разгоняет вечернюю тоску, как это делала она на благотворительном вечере. И об эту мысль Сакура порядочно искололась. Больно, до маленьких, но всё же неприятных подтёков крови. Мысль о том, что в той сказке, в которую она попала, могут быть другие принцессы, нагоняла тоску. Сколько вокруг него вилось таких, как она? Скорее всего, много. И если бы не новость об остановке сердца, Сакура до сих пор носила бы в сердце женскую горькую обиду. И, возможно, вынашивала бы план жгучей мести. Молчать в ответ, когда он напишет. Или не отвечать на звонки. Или лучше — сбрасывать их. Она не была сильна в мести и знала, что лучше в этом вопросе проконсультироваться с Ино. Просто не успела.       Теперь у Мадары был мощный аргумент в защиту своего молчания, Сакура более чем соглашалась с его весомостью. Обиды растворились, мысли о мести стёрлись из памяти, как удалённая история браузера. Сакура теперь думала лишь об одном. О новости, подкосившей её одним взмахом. Она не знала, зачем Хаширама ей рассказал о том, за что в стране есть отдельная уголовная статья, но поводов не верить ему у неё тоже не находилось. И с того самого момента, как он посветил её в эту тайну, она только и думала, грызла себя изнутри и не могла выбросить из головы…       Сакура вертелась в постели, где ни в одной позе не чувствовала удобства. Ей вспоминалось то, что следовало теперь забыть раз и навсегда. Тянуло внутри сожаление о том, что большую часть их недолговременного знакомства она провела в страхе и недоверии. Окажись она чуть смелее, их встречи были бы гораздо ярче. Окажись она чуть уверенней, как он и нравоучал, эта встреча была бы похожа на альпийский воздух после удушья в городских выхлопах. Она успела сделать вдох. Всего лишь один, и теперь зачем-то его держала, словно чая надежды, что его хватит на всю жизнь.       Мысли расшатывали волю и вскоре вырвали её, как молочный зуб. Сакура нащупала телефон под подушкой и вновь взяла его в руки. В галерее была уйма фотографий и видео, которые Обито успел снять за вечер в отеле “IMPERIAL”. Она до сих пор не смотрела, эта папка была под табу за повышенный градус алкоголя. После пьяных вечеринок Сакура всегда робела перед свидетельствами своей несдержанности. Но этой ночью интерес и соблазн победили. Сакура открыла галерею и принялась смотреть, что попало в объектив.       В официальной части не было ничего преступного, к счастью, кроме преступно роскошного платья на ней. Фотографий, пока все они были трезвы, было мало. Сакура и не помнила Обито в роли фотографа и оператора, стало быть, основательно он взялся за дело после виски. На фотографии, где она танцует с Тричером, Сакура остановила, вспомнив воспитанность Дэвида и вопреки его манерам подсознательное отторжение к нему. Ей показалось это странным. Интуиции она редко доверяла, хотя стоило бы. Несколько снимков с аукциона, где в объективе оказался Кен и выходившие к нему на сцену люди. И вот, наконец, на фото показались знакомые интерьеры номера, в который они поднялись ближе к концу вечера. Тут-то Обито и разошёлся. Сакура не смогла подавить улыбку, когда увидела себя за столом с картами. Воспоминания прошлись по ней приятным касанием. Она всё это помнила, только под другим углом. Она помнила, как сидел по ту сторону стола Мадара и смотрел на неё взглядом, в котором не было ни одной подсказки. Улыбка лёгким штрихом гнула линию губ. Его очень забавляли её метания от мысли к мысли: блефует он или говорит правду. Он наблюдал за ней с наслаждением. Тем вечером адреналин не дал ей рассмотреть, зато теперь она видела, и почему-то это заставляло сердце биться чаще. Она приблизила снимок. И смотрела на него неприлично долго.       После покера началось то, о чём Сакура уже не помнила. Одна короткая видеозапись, где она танцевала на низком столике посреди гостиной, короткий комментарий Обито заставил её заблокировать телефон и сесть на постели одним резким ошпаренным движением.       — Человек живёт свою лучшую жизнь, — одобрительно сказал Обито, направляя камеру на неё.       Танцы на столах — пьяная суперспособность, за которую Сакуре всегда было стыдно на трезвую голову. В кромешной темноте она ощутила, как её уши разом полыхнули жаром. Борясь с неловкостью и ужасом, она нащупала телефон и вновь его включила. Дисплей отбросил свет на покрасневшее лицо. Боязно закрывая глаза пальцами, она продолжила подглядывать за собой в видеозаписях. История умалчивала, спустилась ли она со стола сама или её сняли, но в следующем видео она уже лежала на диване, возложив уставшую голову на бедро Мадары. Он о чём-то очень увлечённо спорил с Кеном и даже не замечал, как его рука почти автоматическим движением перебирает её волосы. Зато это заметила Сакура.       Ей стало так неловко, что она включила светильник на прикроватной тумбе и подорвалась с постели, чтобы просто расходиться и выпустить пар. Вспомнив о своей заначке в шкафу, она бросилась к нему и растормошила все полки, но пачка сигарет на чёрный день была уже давно израсходована. Как не вовремя. Смирившись с потерей, Сакура ещё пару раз обошла всю свою комнату вдоль и поперёк, снова остановившись над кроватью, сгрызла ноготь на большом пальце. Она таранила взглядом телефон и пыталась наладить сбитое в волнении дыхание, чтобы продолжить дальше. Осталось не так уж и много репортажа с места легендарных событий. Кураж и стыд вынуждали её довести дело до конца. В конце концов с громоздким выдохом она плюхнулась на матрас и взяла в руки свидетельства её кутежа.       Было ли ей весело в тот вечер? Бесспорно. Думала ли она, как это выглядит со стороны? Разумеется, нет. Если подобрать угол и правильную призму, то во всей этой истории можно было увидеть, помимо стыда и неловкости, свободу. И лучшую жизнь, признаки которой верно подметил Обито. В какой-то момент на смену смущению пришёл смех. Сакура смотрела фотографии и видео, улыбаясь, иногда не выдерживала и смеялась. Конечно, это не то, что можно показать маме, но своим внукам она сможет рассказать о чём-то, кроме суточных дежурств и сгибающей спину работы. «Когда-то ваша бабушка была красивой, даже бесподобной. На ней было чертовски хорошее платье, в котором она отжигала в дорогих люксовых отелях и хохотала в полночь даже от самой посредственной шутки. Это и называется “жизнь”. А не то дерьмо, которое с вами случается пять дней в неделю, иногда больше».       К последней видеозаписи она уже сидела на кровати ровно, не сутуля в ужасе и предвкушении спину, не пряча взгляд за растопыренными пальцами. Обито привело на кухню острое желание покурить, но балкон оказался занят. Музыка уже заглохла, судя по всему, дело двигалось к завершению. Слышалась тихая мелодия, словно исходящая из динамика телефона. Медленная, лирическая. И под её глухое звучание они танцевали на балконе. Сакура даже не поверила своим глазам, память наотрез отказывалась давать ей похожие воспоминания. В этот момент она уже была никакая и всё же медленно раскачивалась, ведомая Мадарой, и даже что-то ему без умолку говорила. Что-то смешное, судя по тому, как улыбка Мадары становилась всё шире и шире, пока не сорвалась в смех. За этот смех он получил довольно вялый удар в плечо. Сакура даже примерно не представляла, что ему говорила и за что ему влепила. Впрочем, обида была недолгой. Видимо, ощутив разом навалившуюся усталость, она уткнулась лбом в его грудь, Мадара обнял её плечи. На какой-то момент они перестали двигаться в ритм мелодии и замерли. Он склонился и что-то сказал ей так тихо, что на видео совсем не было слышно. Она хохотнула и подняла свой соловьиный взгляд, чтобы что-то ответить. И именно на этом моменте Обито направил камеру на себя и с безупречно отыгранным сокрушением произнёс:       — В этой битве мы потеряли два стратегических объекта: балкон и Мадару.       С этими словами он вышел из кухни в поисках другого места для табачного дыма и закончил съёмку.       Сакура продолжила смотреть в дисплей, даже когда всё в нём остановилось. Внутри неё текла горячая кровь и билось усиленно сердце, словно обожжённое. В тишине она вдруг заметила и то, и другое. Её взгляд медленно поднялся с дисплея и упёрся в пустоту. В тот момент, разгорячённая и взбудораженная, Сакура сложила дважды два и получила единственно верный ответ. Закипевшее внутри чувство можно было назвать волнением или спазмом от стресса, но последнее видео отмело всякое сомнение. Просто за долгое время своего одиночества она забыла, как в животе ощущаются проклятые бабочки, и не сразу их узнала.       — Давай так, — в очередной раз попыталась взвесить Сакура. — Он десять из десяти, но…       — Ты шутишь?! — Ино громко вскричала и, кажется, слегка отрезвела. Попытки Сакуры договориться с ней и собственной совестью заставляли округлить глаза до того, что ещё чуть-чуть, и они упадут на пол. — Он — грёбаный торчок, какое «десять из десяти»?! Минус десять из десяти ещё поверю… Харуно, меня не было всего один вечер, ну какого чёрта ты здесь устраиваешь? Ну всё же было нормально…       — Ино, просто послушай…       — Я уже почти десять лет набиваю себе шишки граблями, чтобы ты потом шла той же дорогой и билась теми же граблями?       — Ино, я…       — Ты уже забыла этого… — Ино защёлкала пальцами. Имя не прогружалось в её затуманенной текилой памяти. — Ютару… Хотару… Да чёрт его помнит! Такой хороший, такой воспитанный! Ну да, дёрганый немного, да, нервный тик — с каждым бывает. Зато как ухаживал, да? И что? Пока я не нашла у него договор из ломбарда на мои серьги, которые мне, между прочим, подарил на восемнадцать отец, мы бы так и не узнали, что он на вырученные деньги брал себе очередную дозу.       — Он был на героине, — зачем-то уточнила Сакура.       — Да какая разница?! — казалось, пшеничного цвета волосы Ино встали дыбом. — Ты себя слышишь вообще? Или тебя слышу только я? Ставлю свою голову, что Хаширама тебе об этом сказал, чтобы ты не наделала глупостей, а ты что сейчас делаешь?! Я бы поняла ещё хоть что-то, если бы ты начала этот разговор до всей этой заварушки, но нет! Ты мне втираешь бред сумасшедшей в три ночи сразу после того, как узнала, что он торчит! Да это ненормально, ты вообще не понимаешь?       — Не ори, — буркнула Сакура, в самом деле начав переживать за соседей.       — Если ты меня не слышишь, я найду рупор, Харуно, и буду голосить так, чтобы весь район узнал, что у нас сейчас зовётся «десять из десяти».       — Ино, чтобы ни одна живая душа не знала о том, что я тебе сказала, — брови Сакуры мгновенно нахмурились для важного вида.       — Да пересажала бы их всех, будь моя воля…       — Ино!       — Да клянусь я, клянусь. Вот тебе крест, месяц, будда — что угодно. Я — могила.       Они многозначительно друг на друга посмотрели.       — Ты, кстати, тоже могила, если вдруг я узнаю, что… — Ино пригрозила пальцем и выразительным взглядом завершила мысль.       Ещё никогда Сакура не спускалась так резко с небес на землю. У Ино, бесспорно, был отрезвляющий дар, даже если она в момент своих речей была не вполне трезва. Да и с чем во всей её пламенной речи Сакура могла не согласиться? Против чего можно было идти крестовым походом, а главное — для чего? Сакура и сама всё понимала. Для некоторых вещей не обязательно идти к гадалке, достаточно получить смачную пощёчину от близкого человека. И, получив её, Сакура вместе с голой правдой в сухом остатке почувствовала тяжесть, словно на земле её держали цепями, чтобы не упорхнула обратно ввысь.       — Ну что там? — спросила Сакура, чтобы Ино перестала тарахтеть свои нравоучительные речи, тем более что уши перестали их воспринимать. — Как дела у девочек?       — Да как-как… — с лёгкостью переключилась Ино. — Пашут, как лошади, твои девочки. Это катастрофа, в следующий раз тем же составом соберёмся лет через сорок, клянусь… Нет, серьёзно. Ладно ещё те, у кого работа — это необходимость, но куда лезут в упряжку девочки вроде Хинаты? Им что, никто не сказал, что с капиталом их папы можно не работать всю жизнь?       — Ты вообще-то относишься к их числу, — напомнила Сакура, едва ли держась на новой теме. Прежний разговор ещё не переварился до того состояния, чтобы не возвращаться к нему в мыслях.       — Ну вот я про нас и говорю. Серьёзно, зачем я пашу семь дней в неделю в этом магазине? Куда уходит моя молодость? Ты вообще замечаешь, как течёт время? Я успеваю замечать лишь смену времён года. Одинаковые дни, одинаковые годы. Серьёзно, что я кому пытаюсь доказать? Отец мне говорит: «Брось это всё, я назначу хорошего менеджера, весь доход с этого магазина будет твой». А я зачем-то пытаюсь быть сильной, самостоятельной, успешной… Лучшей версией себя… Меня уже тошнит от всего.       Ино совсем раскисла. Сакура взглянула на часы.       — Пойдём спать, — предложила Сакура и коснулась руки Ино. Подруга подняла на неё туманные глаза, полные каких-то своих мыслей.       — Пожалуйста, не порти свою жизнь козлом на кокаине.       Сакура закатила глаза.       Если на голове Рин с утра была идеальная укладка, а под глазами при должной внимательности можно заприметить консилер, это значило лишь одно — она проснулась в несусветную рань и больше не смогла сомкнуть глаз. В ночь с воскресенья на понедельник заболела Мэй и своими слезами не дала выспаться даже соседям. Половину ночи Рин просила помощи у всемогущего интернет-поисковика, другую половину пыталась записаться к педиатру. С рассветом она осознала, что ложиться смысла нет, и заварила кофе. Дочь к тому времени изревелась и уснула, температура снизилась, отчего чашка с горьким кофе казалась не такой уж и горькой. Её собственная мать приехала раньше обычного, чтобы присмотреть за внучкой и отвести к доктору днём, у Рин появилось время на укладку и консилер. Монотонная езда автобуса до госпиталя укачала её и размазала. Рин поднялась на отделение совершенно убитая и абсолютно не готовая к подвигам. В это утро на ней не было развивающегося супергеройского плаща, деятельного запала, раздутого желания помогать людям. Только идеальная укладка, усталость и мысли о Мэй.       Пересекая коридор по дороге в ординаторскую, она молила всех богов о пощаде. Пусть этот день пронесётся мимо неё молниеносно, незаметно, без испытаний, которыми она была засыпана этой ночью. Пусть она сегодня станет прозрачной невидимкой, чтобы никто её не видел и не хотел видеть. Чтобы пациенты задавали как можно меньше вопросов, руководство сильно не ворчало. Чтобы стрелки часов поскорее сдвинулись к обеду — долгожданное время, когда она шла в онкогинекологию, чтобы спросить у Хаширамы, как там Мито и легко ли проходит её беременность. После обеда время шло быстрее. Главное — до него дожить, а там уже и до дома недолго. Её мольбы прервались утренним приветствием постовой медсестры:       — Доброе утро, Рин-сан. У вас поступление, история лежит на столе.       Глаз Рин дёрнулся. Она остановилась и облокотилась о пост. Всмотрелась в лицо медсестры, ища там признаки неудачной шутки, затем взглянула на запястье. Стрелки часов едва ли вскарабкались до половины девятого.       — Доброе, — вяло ответила Рин. — У нас нововведение? Поступления с двенадцати.       — Да, а ещё в будние дни, — заметила сестра, заполняя что-то в журнале. Особого возмущения озвученный факт у неё не вызвал, скорее равнодушие. — А этот поступил в субботу. Заведующий сказал, что он ваш.       Рин стало вдруг тревожно. Медсестра была не особо болтлива, спрашивать фамилию пациента или хотя бы палату Рин у неё побоялась. Не потому что пугалась вида серьёзной женщины, занятой писаниной, а потому что появилось предположение, страшное, как смерть. Она даже побледнела, хотя, конечно, не заметила этого. На что Рин и обратила внимание, так это на участившийся пульс. Она вошла в ординаторскую, подошла к своему столу. На тёмной столешнице и впрямь лежала история, отдельно от стопки других. Рин бросила на стул сумку. Похолодевшими пальцами она взяла историю и прочла на титульном листе фамилию, которая прозвучала над ней страшным проклятьем.       Коллеги, до которых слух доходил молниеносно, смотрели на Рин с нескрываемой иронией в глазах. Уважаемые профессора были с ней необычайно милы, казалось, лишь оттого, что предчувствовали, как тяжелы станут её дни, пока она ведёт «нулевую» палату и очень важного пациента в ней. Возможно, представляли, как на неё сыплются судебные иски и летят палки от руководства за мельчайшую ошибку. Неправильно посмотрела на достопочтенную персону, не улыбнулась, назначила один препарат, хотя какой-то доктор кардиологических наук предпочитает другой… Напряжение встряхнуло Рин, она даже забыла, что не спала всю ночь. Как на иголках, она дождалась заведующего и нерешительно постучалась в дверь его кабинета, надеясь, что всё это — недоразумение.       — Господин Хасэгава, — начала с волнением Рин, — я изучила историю, этому пациенту не место здесь. Эпизоды синусового ритма нестабильны, в отличие от стабильно высоких тропонинов и низкого сердечного выброса. В любой момент может наступить декомпенсация, в том числе с летальным исходом, он нуждается в наблюдении реанимации, кардиохирургии, но точно не нашей.       — Вы читали заключение консилиума? — спросил заведующий с ледяным спокойствием, даже равнодушием. По одному его вопросу Рин поняла, что небо и земля к ней сегодня глухи. Рин кивнула. Она видела и отсканированный отказ от пребывания в отделении реанимации, подписанный широкой хлебосольной подписью. Никак иначе директорской. — Какие у вас вопросы? Там встречаются какие-то сложные термины, которые вы не поняли?       Рин сцепила плотно челюсти. Каждый раз разговоры в этих стенах приобретали элементы эмоционального насилия, после них она всегда чувствовала себя никчёмной и раздавленной. И всё же она никогда не останавливалась в своих попытках сохранить собственное достоинство или хотя бы справедливость.       — Хорошо, если консилиум решил, что держать на кардиологическом отделении кардиохирургического больного по его личному капризу — это нормально, то пусть будет так. Тогда почему вы отдали «нулевую» палату вместе с ним мне, хотя за три года такого никогда не случалось? Вы либо лично ведёте её, либо отдаёте господину Гендзи. Что изменилось в этот раз?       — Во-первых, выбирайте тон. Во-вторых, о чём вообще разговор? Боитесь переработать?       В голосе заведующего появилась отрезвляющая резкость. Рин поджала губы. Этот разговор был обречён с самого его начала.       — Нет, просто если этот пациент так важен, почему я? Я могу забрать чьи-нибудь палаты и вести их, пока кто-нибудь, у кого больше компетенций, будет вести его.       — Если у вас недостаточно компетенций, пожалуй, вам стоит сменить место работы на что-нибудь попроще, — заведующий сел за стол, нацепил очки и включил компьютер. — Остались какие-то вопросы?       Можно было биться головой о стену и с тем же успехом просить заведующего изменить своё решение. Рин прикусила язык, который вдруг зачесался от нестерпимого желания высказать в лицо Хасэгаве всё, что накопилось за последние три года. Но она не могла. Молчать даже при раздирающем изнутри желании кричать — залог стабильной жизни, где есть работа и деньги, которые разлетаются на кредит, аренду и существование. Сглотнуть получилось с трудом от напряжения в горле. Она не была плаксой, но когда все звёзды становились, как сегодня, в ряд, выплакаться от души была не прочь. Только не здесь и не сейчас. Рин вышла из кабинета. За его порогом уже кипела работа, сновали люди, пациенты и коллеги. Слишком много людей, шевеления и мыслей. Рин взглянула вновь на историю, которую всё это время держала в руке, и поняла, что оттягивать неизбежное нет смысла. Пусть всё самое ужасное с ней случится за первый рабочий час, а дальше она пойдёт выпьет кофе или поплачет в туалете. Может, возьмёт от жизни всё и поплачет в туалете с чашкой кофе в руках. Смирившись, что этот день её сотрёт в порошок, Рин подошла к нулевой палате, перевела дыхание и зашла.       Чтобы понять, почему эту палату из шести докторов отделения ведут всего лишь два, включая заведующего, надо было всего лишь увидеть, какие апартаменты скромно называют палатой. По сути, это была однокомнатная квартира на сорок квадратных метров. Совмещённая с гостинной кухня, ванная, спальня. Телевизор, блага цивилизации, роскошная софа, на которой у всех дежурантов был соблазн полежать. Много света из окон. И никаких соседей. Эта палата предназначалась для всех пациентов с пометкой «очень важный». Чиновники, депутаты, люди в погонах, начальники, предприниматели. Все, кто готов был платить круглую сумму за сутки уединения, наблюдались здесь. Разумеется, под наблюдением именитых врачей, кандидатов и докторов наук. Войдя в неё, Рин ощутила себя не в своей тарелке. Она никогда не гналась за статусными пациентами, не видела этой палаты изнутри три года и ещё бы столько же по десять раз не видела в обмен на спокойный рабочий ритм с доброжелательной атмосферой. В палате было тихо. Пациента не было видно. И такое положение дел её вполне устраивало, пока в ванной она не услышала шевеление. Открылась дверь, и вышел он. Человек после клинической смерти и ужасными анализами. На своих двух, с влажными после мытья волосами, крепким торсом с хорошо очерченными кубиками пресса, парой синяков на грудине и рёбрах и полотенцем на бёдрах. Больше на нём ничего не было. Рин растерялась. Она смотрела на него так долго и разборчиво, что в конце концов сама смутилась от затянувшейся тишины, которую тут же захотела прервать, но с ужасом поняла, что забыла имя. Она взглянула на историю. Помимо имени, она взглянула на возраст и диагноз. Что-то не сходилось. Примерно всё.       — Господин Учиха?       — Он самый.       — Я ваш лечащий врач, меня зовут Нохара Рин.       Мадара без особых чувств кивнул. Взгляд Рин пытался фокусироваться ровно на его лице.       — Оденетесь? — спросила она, когда закралась мысль, что он не собирается что-то делать со своей наготой.       — Вас что-то смущает? — ответил он и почти что демонстративно сел на кресло, запрокинув ногу на ногу.       Рин еле подавила в себе глубокий обречённый вздох. Давайте, хотелось закричать ей, пошлите ей на голову всех самых противных людей со всего земного шара. Всех любителей поскандалить и самоутвердиться за её счёт. Но вместо криков она спокойно села на кресло напротив. Трепать себе нервы спорами об одежде не входило в её планы. Тем более с пациентом, чьё слово могло испортить ей и без того несладкую жизнь.       — Если честно, после того, как я увидела ваш отказ от наблюдения в реанимации и кардиохирургии, нет. Меня после этого уже ничего не может смутить.       Мадара хмыкнул, не став это никак комментировать, а комментарии Рин были жизненно необходимы:       — Вы осознаёте, в каком состоянии сейчас находитесь?       — Вполне, — взгляд Мадары был бесцветен, тон холоден. В его теле, несмотря на безукоризненную форму, не чувствовалось сил. В глазах догорали угли когда-то внушительного пламени.       — Я просто на всякий случай предупрежу вас вновь, что сейчас вы всё ещё не стабильны. Ваша жизнь всё ещё в опасности. И у меня есть все основания полагать, что для вас же будет лучше пребывать на тех отделениях, где есть все необходимые инструменты и возможности для помощи.       Мадара кивнул. Рин заглянула в его чёрные глаза и почувствовала дурноту, когда не смогла понять, что за ними таится. Как в приоткрытой двери в чёрный коридор ночью. Там была зловещая и немая пустота. Рин прочистила горло и открыла историю, чтобы вновь полюбоваться анализами.       — Страшно?       — Что вы предпочитаете услышать? Правду или щадящие обтекаемые формулировки?       Мадара усмехнулся. Рин подняла на него взгляд и вновь попыталась пробиться сквозь отрицание:       — Можете посмотреть, — она протянула историю, но он не взял её в руки. Только вскользь прошёлся взглядом по выделенным жирным шрифтом цифрам, выходящим из референса. — Будь я на вашем месте… или будь на вашем месте мой родственник, я бы всеми силами добивалась перевода туда, где ему действительно помогут.       Взгляд Мадары, остановившийся на бланке с цифрами, вдруг поднялся на неё. Спокойный, несколько отстранённый к собственной судьбе, как показалось Рин. От этой мысли ей стало не по себе.       — Страшно? — вновь спросил он, и в этот раз совсем не об анализах. Может, в первый раз он тоже спрашивал не о них, Рин подумала об этом только сейчас. — Маленький доктор перед большими проблемами, — впервые его губы скривились усмешкой.       Под его взглядом после произнесённых слов Рин ощутила себя, как муравей под сконцентрированным лупой солнечным лучом. Ей вдруг захотелось встать и уйти. Закончить этот разговор и больше сюда не возвращаться. Она поняла, что показала, как её задели слова вопреки желанию скрыть это за семью замками, лишь по его довольному смешку. С привкусом желчи и издёвки.       Она забрала историю себе и перевернула страницу, чтобы найти запись реаниматолога. Рин пыталась остановить внутри себя бурю, но уже, кажется, не могла. Пару раз начертила дыханием квадрат, но это не помогло. Её ребёнок мучился всю ночь, а она сидит здесь и выслушивает ото всех подряд не самые приятные вещи. Она закрыла историю и посмотрела на Мадару:       — Знаете, — Рин на первом же слове поняла, что потом пожалеет о сказанном. — Острая сердечная недостаточность в тридцать пять лет выглядит загадочно. Я бы с удовольствием провела ещё пару тестов, чтобы внести ясность. Например, наркологическая панель вполне бы мне объяснила, как случилось то, что случилось. Думаю, находки будут интересны не только врачебному обществу.       Она резко встала. Мадара молчал то ли за неимением слов в ответ, то ли из-за напряжения, сковавшего голосовые связки. В любом случае, выглядел он раздражённо.       — Как только соизволите одеться, уведомите персонал. Я опрошу вас, как только найду на это время.       Она вышла из палаты и хлопнула дверью так, что заложило уши.       Обито был озадачен уже несколько дней двумя важными заботами — бизнесом и Мадарой. После судьбоносного разговора Мадары и Хаширамы, после которого они не общались друг с другом даже через кого-то и делали вид, что друг друга не знают, все хлопоты за лечение родственника легли на его плечи. Когда он приехал в госпиталь в пятницу и услышал, что Мадара собирается уходить под расписку, бросил все свои силы, открыл в себе дар убеждения, давил на всевозможные точки и каким-то чудом всё же убедил его остаться. Все выходные он ездил к нему и проверял обстановку: не взбрело ли что-то в голову, не укусила ли муха, не появилась ли в голове очередная гениальная мысль уйти домой, подписав всевозможные отказные бланки. Даже договорился с персоналом, что если вдруг такая инициатива всё же поступит или возникнут ещё какие-то трудности, то пусть в любое время дня и ночи звонят ему. А трудности возникнут, Обито в этом не сомневался и лишний раз убедился, когда Мадара попросил его привезти сигареты и услышал резкое и бескомпромиссное «нет». После веществ Мадара проваливался в тяжёлую дофаминовую яму, а при отсутствии сигарет становился невыносим. Обито искренне удивлялся, что за два выходных дня ему не поступило ни одного звонка из госпиталя. Мадара и персонал молчали, как штиль перед бурей.       Понедельник для него был особенным днём, потому что именно в начале недели заведующий обещал определиться с лечащим врачом. Обито с утра уладил все дела в офисе, завещал Хане всеми правдами и неправдами разбираться со всеми проблемами самостоятельно хотя бы ближайшие три часа, а затем с закономерным волнением прыгнул в автомобиль и отправился уже езженным ни один раз маршрутом.       К часу Обито уже приехал в госпиталь и поднялся на отделение. Подумал, куда ему идти в первую очередь, и решил, что к источнику наибольшей опасности. Мадара был подозрительно тих и покладист последние дни, хотелось убедиться, что всё нормально. Обито не успел сделать и пары шагов из лифтового холла, как вдруг его отвлёк звонок. Звонил Хори, Обито вышел в коридор кардиологического отделения и устроился рядом с окнами, чтобы никому не помешать. Ругнувшись под нос, он принял звонок. Разговор выдался коротким. Скорее, это было всего лишь радостное уведомление от менеджера по внешнеэкономической деятельности о том, что вопрос с грузами удастся решить в кратчайшие сроки. Новости хорошие, бесспорно, но Обито поторопился прервать связь ради не менее важных дел. Он сбросил звонок и обернулся. Он так торопился добраться до палаты, но как только выдалась возможность, почему-то продолжил стоять. По коридору шла молодая врач в выглаженном белом халате, рядом с ней нога в ногу шагала медсестра и что-то настойчиво выясняла, видимо, по поводу назначений. Почему-то Обито обратил на это внимание. И на врача с серьёзным нахмуренным взглядом. Странно, но он не верил этой хмурости — эта мысль так пленила Обито, что он не мог оторваться от её лица. Как будто оно было рождено не для такой серьёзности. Доктор совсем не замечала его и как рушатся вокруг стены. Как трещит пол и исчезает всё, кроме застывшего в оторопи его и неё. Или всё исчезло только для Обито, а для неё всё осталось прежним. Она прошла мимо, и в этот момент он, кажется, забыл сделать выдох. Доктор уходила, расстояние между ними увеличивалось до того, что, казалось, скоро его надо будет считать в световых годах. Растерянный, в замешательстве, которого не ощущал уже давно, Обито знал, что нужно остановить время, остановить её. Как будто если он упустит этот момент, они не встретятся больше никогда, а этого он почему-то допустить не мог. Времени было ничтожно мало, как и идей. Он не придумал ничего лучше, чем прижаться к стене и согнуться, приложив ладонь к сердцу и издав похожий на боль звук. Реакция последовала незамедлительно.       И доктор, и её медсестра резко оборвали разговор и обернулись. Она подошла и коснулась его плеча. Обеспокоенный взгляд искал в его лице стигмы какой-то болезни. Обито посмотрел в её глубокие карие глаза и провалился.       — Что случилось? — спросила она. — Как себя чувствуете?       — Что-то болит прямо здесь.       — Раньше так болело?       — Не помню, — ответил Обито, кривя от мнимой боли лицо. — Кажется, нет.       — Принеси тонометр, пожалуйста, — попросила доктор сестру, и та тут же убежала. — Присядьте, — она кивнула на сидения и присела рядом. — Дайте руку, — он послушно выполнял все её требования. Её холодные пальцы нащупали на его запястье пульс. И пока она считала, он прочёл её имя на бейдже. Нохара Рин. Врач-кардиолог.       Она измерила давление и нахмурилась, как тогда, когда шла по коридору.       — Что-то серьёзное? — спросил Обито.       Рин не спешила отвечать, о чём-то задумавшись.       — Здесь недалеко кабинет кардиографии, дойдёте?       Сказать «нет», войдя в роль, он уже не мог. Они прошли в кабинет, он снял с себя чёрную футболку. Рин, носившаяся с кардиографом, обернулась, и первое, во что врезался её взгляд, был торс. Чувство дежавю окатило её холодной водой. Второй подтянутый мужчина за день — удивительное явление на отделении кардиологии, пациенты которого частенько страдают лишним весом и старостью. Он лёг на кушетку, она принялась развешивать на нём электроды, попутно спрашивая:       — Как болит?       — Жжёт, — наугад ляпнул Обито.       — А затылок стягивает?       Он подумал, что так не бывает, но Рин выглядела так убедительно в этом предположении, что он сдался:       — Немного.       — Сейчас не разговаривайте, — попросила она и включила запись. Через пару секунд тишины аппарат начал выдавать плёнку. Рин взяла её в руки и начала рассматривать. Чем дольше, тем больше хмурилась. В какой-то момент это даже стало для Обито тревожно. Как только запись была закончена, Рин оторвала плёнку от аппарата и стала её рассматривать так серьёзно, что Обито не выдержал:       — Что там?       — А вы давно у врача были? — спросила Рин.       — Не помню когда, — Обито насторожился, пытаясь понять, что происходит. Рин подошла, освободила его от электродов и проводов. Потом показала плёнку и пальцем указала на что-то.       — Видите эту линию?       Обито только и делал, что видел линии без капли понимания, что они значат. Он кивнул.       — В норме она должна идти вниз, а у вас — вверх.       — Что это значит?       — Неприятно это говорить, но ваши боли могут быть связаны с тем, что у вас развился синдром Фибоначчи.       Обито даже не моргал.       — Синдром чего? — он не решился повторить странно звучавшее наименование и взял плёнку в руки, как будто был способен что-то в ней понять.       — Тяжёлое воспаление, — перевела Рин.       — Воспаление чего? Сердца?       — Нет, сердце здесь ни при чём. Хитрости.       И в этот момент он наконец-то понял, что был раскрыт в своей не очень-то талантливой игре. Рин отошла и прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Её взгляд уколол его строгостью и даже укоризной. Обито не сдержал улыбки. Он всё ещё отказывался верить, что абсолютно незнакомая ему девушка в действительности такая хмурая. Ему оставалось поднять руки, сдаваясь. Она ждала от него каких-то объяснений или извинений, а у него продолжали разбредаться мысли.       — Не представляете, как мне жаль, что пришлось симулировать, — искренне сказал он. — Ради такого врача не страшно и с синдромом Фибоначчи слечь.       — Нет такого синдрома, я его придумала.       Обито оценил её находчивость.       — Я бы с удовольствием стал первым.       — Оденьтесь, — она кивнула на футболку, оставленную на спинке стула, нарочно игнорируя его флирт. Пока Обито одевался, её взгляд случайно соскользнул на его торс, и то ли по виду пресса, то ли по совокупности обстоятельств Рин всё поняла. — Я знаю, кто вы, — слегка оживилась она. Обито с интересом на неё посмотрел. — Вы пришли к Учиха Мадаре. Родственник?       — Что меня выдало?       — О, тут проще сказать, что вас не выдало, — слова вышли из самой души. Она всмотрелась в его лицо, и теперь сомнений точно не возникало. — Меня зовут Нохара Рин, я его лечащий врач.       — Ну это точно судьба, — всплеснул руками Обито и вновь не смог сдержать довольной улыбки. — Меня зовут Обито. Как он?       Взгляд Рин на мгновение застыл, внутри неё боролось желание рассказать про их столкновение с утра, но потом она решила, что здесь надо действовать тоньше. Её предложение о переводе отклонил заведующий, наотрез не принимал и сам пациент. Возможно, через родственника у неё бы вышло снять дамоклов меч, висящий над самой макушкой.       — Знаете, да, — Рин прочистила горло и плавно спустила руки в карманы халата. — Я как раз хотела с вами поговорить о нём. Вы уже в курсе о результатах обследования?       — Да, мне рассказали.       — Не хочу вас запугивать, но с такими показателями он должен наблюдаться не в этом отделении. Конечно, это многопрофильная больница, в случае чего мы доставим его туда, куда нужно, но… Сами знаете, в экстренных ситуациях важна каждая минута. Не хотелось бы их тратить в лифтах и организационной суете. Я пыталась донести это до него сегодня утром, но у него, похоже, сейчас проблемы с критическим мышлением.       — У Мадары непереносимость реанимаций…       — Есть кардиохирургическое отделение. Нахождение на нём ни к чему не обязывает, но если вдруг случится что-то нехорошее, то их помощь в рентген-операционной будет гораздо ценней, чем наша.       Обито ненадолго задумался.       — Я поговорю с ним, — сказал он и сам удивился, как утомлённые карие глаза оживились. — В остальном всё нормально? Надеюсь, не Мадара причина вашей вселенской тоски. С ним могут быть проблемы.       Рин не собиралась изливать ему душу или посвящать в подробности сегодняшнего утра, но в общих чертах решила намекнуть:       — Ему не помешало бы немного такта.       Обито тяжело выдохнул.       — Если он что-то такое выбросит вы всегда можете позвонить мне, я разберусь, — внезапно сказал он, как рыцарскую клятву. — Вам передали мой номер?       Она взглянула в его чёрные глаза, возникла секундная пауза, в которой Рин считала все его намерения. Легко, с полувзгляда. Она знала все их наизусть и всё же слишком резко отказывать не решилась.       — Да, — кивнула оторопело она. — Он указан в истории в качестве контактного.       — Хорошо, тогда я всегда на связи.       Рин кивнула и даже соорудила на губах улыбку. Она точно знала, что никогда в жизни ему не позвонит.       — Что ж, мне пора, — для пущей важности она взглянула на часы.       — До встречи.       Оставшись один в кабинете, Обито ощущал послевкусие встречи, к которой не был готов. Которую не ждал и не просил, но почему-то был ей рад так, что потребовалось ещё несколько минут после её ухода, чтобы прийти в себя.       Выходные для Сакуры прошли мучительно. Как бы Ино ни старалась её отвлечь, но наедине с собой появлялась необъяснимая тяжесть, опрокидывавшая её в постель, чтобы бессмысленно смотреть с экрана ноутбука сериал или листать в инстаграме ленту. Объяснение было одно — усталость. Стандартное, проверенное временем, Ино в него всегда охотно верила. Только Сакура в этот раз сомневалась. Она нигде не находила себе места. И, казалось, отдала все свои силы на бегство от назойливых мыслей, от которых ей чуть ли не приказала бежать Ино.       Особенно тяжелы были ночи. Тишина и темнота, вновь наперебой кричащие мысли. Она смотрела в мессенджере на тот самый диалог, который надо бы удалить, но рука не поднималась. Она вспоминала всё, что могла вспомнить, и чувствовала, как всё внутри крошится от невнятной и нежданной тоски, упавшей ей с неба на голову. Убеждала саму себя, что это глупость, что Ино права, разговаривала с собой в мыслях словами подруги и всё равно не могла выдернуть из себя проросшие корни. Даже если они принадлежали плевелам. Даже если их рост мучил её, не давая сомкнуть глаз. Мучил, заставляя перечитывать диалоги и улыбаться. Бороться с собой, бить по рукам, которые желали написать ему в час или два ночи. Узнать, как он.       До понедельника она дожила с трудом, но всё ещё держалась. В понедельник Хаширама был молчаливей обычного, да и Рин не пришла, что было странно. В ординаторской и операционной за Сакурой следовала тишина и прокладывала дорогу волочащимся с самой пятницы мыслям. Под конец дня она почти сошла с ума. В дело пошёл торг. Одно сообщение, в котором она узнает о самочувствии, — это не преступление. Это не флирт, не попытка сблизиться. Возможно, это всего лишь человечность. Правило хорошего тона. В конце концов, он сильно ей помог, а она промолчала в такой ситуации? Это бесчеловечно! Родители её не так воспитывали.       Ночью она вновь смотрела в диалоговое окно на мигающий курсор. «Как твои дела?» — слова уже были набраны, осталось только отправить. Может, лучше спросить у Обито, подумала вдруг она и удалила. Так она не останется равнодушной и сохранит дистанцию, о которой так вопила Ино. «А как же поддержка?» — в ту же секунду возникла мысль. Сакура рвалась на части. Диалоговое окно давило на неё, наседало тяжестью, подталкивало к действиям. Он был в сети так поздно. Как будто ждал. Или совсем о ней не думал. Сакура нашла в поисковике рандомайзер случайных чисел и условилась: если выпадет нечётное, то напишет. С замиранием сердца она нажала кнопку «сгенерировать». Выпала цифра девять.       Её штормило из стороны в сторону, она поднялась с кровати и несколько раз обошла комнату вдоль и поперёк, сгрызла ещё один ноготь.       «Ну сколько это ещё будет длиться?» — измученно подумала она, глядя на оставшийся в одеяле телефон. Вопрос и впрямь стоял остро, последние дни обратились болезненным маревом. Стоило написать только затем, чтобы всё кончилось. Подумав об этом, Сакура уже решилась, как вдруг прозвенело уведомление и зажёгся дисплей. Сакура осторожно взяла телефон в руки, сердце тут же провалилось куда-то вниз.       Мадара был краток.       «Спишь?»