Глава 13

      Во вторник Рин ждала нагоняя от заведующего. Что-то вроде «Как смеете?!» или «Каким тоном?!», но господин Хасэгава, если и пересекался с ней в коридоре, то, по всем признакам, не собирался с ней ни о чём говорить, как будто Мадара с ним не обмолвился и словом после вчерашнего столкновения. Даже удивительно. Рин думала, в чём причина её везения, и пару раз в своих мыслях сошлась на Обито. После его визита Мадара дался опросу и даже не старался выбить её из колеи или как-то задеть. Ситуация налаживалась, если бы не мысль, что его тут вообще не должно быть. Но на это, видимо, не мог подействовать даже Обито.       Мадара лежал на кушетке тихо, почти смиренно, вновь с оголённым торсом, который мог бы вызвать у Рин восхищение, если бы не недоумение: как человек с таким телом мог загреметь в кардиологию? Такого не встречается в природе. А она встретила. Из своего студенчества она вспомнила похожий случай. Молодой парень лет двадцати поступил с симптомами острой сердечной недостаточности. Выглядел он, конечно, не как модель Микеланджело, но для своих лет всё равно неприличные проблемы. При расспросе выяснилось, что он пил по двадцать пять банок энергетиков в день на протяжении нескольких недель — тогда всё встало на свои места. Но здесь-то что? Рин искоса глядела на Мадару и искренне недоумевала. Про наркопанель она ляпнула в сердцах и даже успела взглянуть на его вены. Почему-то не верилось. Противозаконно травить себя годами и не терять товарный вид.       Рин выдавила гель на ультразвуковой датчик и приложила его к груди. На экране аппарата открылся чёрно-белый мир теней и света. Сердце билось. Вяло, но билось. Рин принялась делать замеры. Положительная динамика, надо сказать, была. Она прикусила задумчиво щёку, прикидывая, сколько он ещё будет лежать под её надзором.       — Фракция выброса чуть выросла, — заметила она вслух.       — Когда выписка?       Мадару интересовала дата амнистии. Больничные стены его душили, никто не представлял как. Никто не знал, как сильно, глядя в окно, ему хотелось выйти именно этой дорогой, останавливало лишь то, что падение с четвёртого этажа вряд ли будет фатальным. Никто не знал, что по ночам он потерял сон и не мог найти его ни днём, ни вечером. Что дрёма рвалась, как ветхая ткань, и выбрасывала его с колотящимся невпопад сердцем, скользким холодным потом и ужасом, которому он не мог дать ни одного внятного объяснения. Слово «беспричинный» хорошо подходило к этому состоянию. На ровном месте. Как будто он вновь оказался на границе жизни и смерти и костлявая вцепилась прямо в шею. Никто не видел трясущихся рук, приступов голода, тремора, жажды, а затем — волной накрывающего безразличия. Они видели только, как тихо он лежит на койке и редко встаёт. Смотрит подолгу в одну точку и о чём-то думает — о том, что рушит его, есть оно рядом или нет. Белый порошок снился бы ему, если бы он нормально спал, а так всего лишь занимал мысли. Внутренняя война на истощение закончена не в его пользу. Даже дышать было тягостно.       — Недели через полторы или две, не раньше.       Взгляд Мадары с потолка перекатился на Рин. Недобрый знак. Две недели наедине с собой убьют его, он точно это знал. Он уже без шуток замечал, что на потолке петлю крепить не к чему, и всерьёз стал задумываться о дверных ручках.       — В эту пятницу, — поставил Мадара перед фактом.       — Вы куда торопитесь? — спросила Рин. — На тот свет?       Её острота была родом из его мыслей. Он уже не мог терпеть волны внахлёст: то холод, то жар. И скрежет зубов по ночам от того, как терзали его внутренние демоны. Ему надо было домой. Необходимы родные стены. Пару звонков заграницу, договориться об очередном лечении, хотя всё меньше он верил, что реабилитация сможет его вытащить. Этот цикл он проходил неоднократно. Но страх собственных назойливых мыслей пугал его больше обречённости.       Рин закончила и вытерла датчик, протянув Мадаре пару сухих салфеток.       — В эту пятницу, — повторил он, вытирая с груди гель.       — Торгуетесь со мной?       — Торг — это когда в конечном счёте выбирают среднее арифметическое, а в нашей ситуации мы остановимся на этой пятнице.       — Командовать будете в другом месте, — нахмурилась Рин. — Я — ваш лечащий врач и несу ответственность за вашу жизнь. И если с вами что-то случится в субботу, а в выписке следователи найдут мою фамилию, то я не хочу исходить все возможные суды и потратить все свои деньги на адвоката, не говоря уж о нервах.       — Я подпишу любые бумаги, лишь бы ты спала спокойно, — своё раздражение всеми её мерами предосторожности он никогда не скрывал.       — «Ты»? — повторила Рин и изогнула изумлённо брови. — Вы! — тут же исправила она и на всякий случай добавила: — Мы не переходили на «ты». Рин-сан. Госпожа Нохара.       В попытках спасти его и себя, Рин усугубляла ситуацию, сама того не подозревая. Она не знала и половины, подозревая, что весь ужас у него происходит в миокарде. Ведь говорить о ломке не принято. Даже опасно. Мадара сдерживался, как мог, хотя иногда хотелось взять что-нибудь тяжёлое и бросить во что-нибудь хрупкое. Выплеснуть наружу шум из головы. Он держался, непонятно из каких сил. Но в разговорах с Рин он всё чаще норовил поджечь фитиль, чтобы насладиться взрывом.       — И знаете, что он мне ответил?! — Рин в совершенно ошарашенных чувствах пересказывала этот случай в смотровом. Её глаза были распахнуты, словно она сама не до конца поверила, что взаправду это услышала. Сакура доедала лапшу, Хаширама отвлёкся от монитора компьютера, чтобы дать моменту должное внимание. — «Что это? Хлопок?» — Рин схватилась за халат, чтобы все поняли, что Мадара говорил о нём. — «Когда вместо него будет чёрный латекс, мы обязательно вернёмся к разговору о госпоже».       Лапшичный бульон пошёл Сакуре носом. Он резкого импульса она сложилась пополам и громко закашлялась.       — Нет, вы серьёзно?! — продолжала вопить Рин, подойдя к Сакуре и постучав ей по спине. — Я в бешенстве! Я готова убивать!       Её буря и впрямь напоминала стихийное бедствие. Хаширама еле сдерживался. Его не удивило ни одно слово, каждое прекрасно вписывалось в Мадару, как влитое. Но сделать он ничего не мог, предупредив об этом Рин, когда она едва ли перешагнула порог их ординаторской. По её настроению он сразу догадался, с какими новостями она пришла.       — Я не понимаю, за что мне всё это! — продолжала Рин, искренне переживая о своей нелёгкой судьбе. — Понимаешь, я его выпишу хоть завтра, просто с вероятностью в какой-то конский процент он откинется, и всё, о чём я переживаю, чтобы это не произошло на этой неделе на моей койке! Или просто на этой неделе у него дома, когда ему мало кто поможет.       Сакура еле отошла от приступа кашля, разодрав себе всё горло. Утерев слёзы и нос, она наконец-то выпрямилась и взглянула на Рин, пытаясь не улыбаться, хотя латекс её сильно рассмешил.       — Всё настолько плохо? — спросила она как бы между делом, отодвигая в сторону проклятую коробку с бульоном.       Рин задумалась и плюхнулась обратно на диван, где её ждала нетронутая чашка с чаем. В конце концов, она глубоко вздохнула и на выдохе заговорила:       — Вот как посмотреть. Смотришь на его анализы и думаешь: ну всё, человек одной ногой там, — она выделила интонацией это зловещее «там». — А потом в смотровом он раздевается, и перед тобой стоит Давид, как будто вчера на Олимпийских играх выступал. Я уже ничего не понимаю! Честно, уже не раз думала, что у него есть портрет, который болеет за него где-то на чердаке.       Хаширама спрятался за монитор, чтобы Рин не увидела, как сильно уголки его губ тянутся вверх. И как стойко он их удерживает внизу. Зато это заметила Сакура и тут же не удержалась, захохотав.       — Вы просто бессердечные, я к вам пришла со своей трагедией! — Рин продолжала высоким слогом излагать свои душевные терзания, но в конце концов и на её губах появилась улыбка. Можно было сколько угодно возмущаться, но доведённая до абсурда ситуация и впрямь была комичной. — Это, кстати, ты меня сглазил, — она пустила в Хашираму колпачком ручки. — Кто в пятницу сказал, что он будет на моей койке, а?       Снаряд задел плечо Хаширамы.       — Я вообще не так сказал, — из-за укрытия оправдывался он. — Я сказал, что обычно…       В этот момент прозвенел стационарный телефон, от которого Сакура дёрнулась: должны звонить из операционной с новостью о том, что пациент готов. И, судя по тому, как Хаширама после одного «ага» сказал «идём», догадки оказались верны. Сакура убрала волосы в хвост.       — Ты сбегаешь, потому что я права.       — Я сбегаю, потому что женщина в наркозе, — улыбнулся Хаширама, невероятно довольный, что звонок прозвенел именно сейчас. Рин слишком хорошо продвигалась в поиске крайних, убедительных оправданий в кармане у него не было. — Как Мэй, кстати? — напоследок спросил он, прежде чем уйти.       — Ротавирус, — мрачно повторила Рин диагноз педиатра.       — Уходи на больничный, — посоветовал он. — И с ребёнком побудешь, и от своей любимой палаты избавишься.       — От меня не оставят ни рожек, ни ножек после этого.       Оставалось ей только посочувствовать.       Они ушли, оставив Рин наедине с тишиной и чаем.       «Про латекс было слишком», — Сакура успела отправить ему это сообщение до того, как они с Хаширамой сели в лифт. Когда он тронулся, она давила улыбку. У самой операционной пришёл ответ:       «Нарвалась».       В этот день Сакура была жива как никогда, и мало кто догадывался, почему она с самого утра бодра, хотя спала от силы три часа. Почему вскочила с постели по первому будильнику сразу же с хорошим настроением, успела заварить кофе, сходить в душ и накрасить ресницы, что было, конечно же, роскошным максимумом в её операционной жизни.       «Приходи завтра ко мне», — маленькое пригласительное от Мадары в четыре утра Сакура прочла соловьиным взглядом и, уже засыпая, составила у себя в голове подробный план. Во-первых, спускаться на кардиологию нужно только после завершения рабочего дня, желательно, чтобы ни Хаширама, ни Рин, ни кто либо ещё её там не увидел — разлетятся слухи, а быть лакомым куском для длинных языков она не хотела. Стало быть, надо было взять с собой пару книг или тетрадей и солгать Хашираме о подготовке к экзамену, чтобы задержаться в ординаторской. Во-вторых, надо придумать отговорку для Ино, почему она вернётся позже, но это труда не составило. И, в-третьих, самое сложное, надо было дождаться вечера. Как в детстве дня рождения. Вот здесь оказались трудности, с которыми Сакура в течение всего дня, превозмогая томление и нетерпение, справлялась.       — Ого, у нас Меркурий из ретрограда вышел? — спросила Ино, замечая необычную для Сакуры активность. Совсем недавно она раздавлено лежала на кровати, словно по ней каток проехался, а теперь излучала какую-то сверхъестественную энергию.       — Отлежалась, — ответила Сакура и постаралась вести себя спокойней.       Ино прищурилась. Её шестое чувство призвало вглядеться повнимательней.       — Хаширама обещал, что на четвёртом плане даст мне кисту удалить, — сказала Сакура, отпивая кофе. Хитрый шаг, чтобы спутать карты. Разумеется, рабочий. Больше, чем самостоятельные шаги в хирургическом мире, её мало что бодрило, и Ино об этом знала. — Кстати, буду сегодня поздно. У нас на завтра гигантский план и куча выписок, надо их подготовить сегодня.       Ино перестала щуриться и, кажется, не собиралась допрашивать, а это значило одно — она поверила. Поверила в историю, где лжи, как таковой, не было. Всего лишь пару крупных недомолвок.       Дождавшись, когда все разойдутся, Сакура некоторое время просидела в ординаторской. Кресло было неудобным, конспекты неинтересными, время тягучим. Выждав хотя бы минут десять, она проскользнула в коридор и по лестнице спустилась на отделение, о котором много слышала, но никогда, к своему стыду, не видела. По холлу медлительно расхаживали старики, собирались в кучу на диване и совместными трудами разгадывали кроссворды. Люди помоложе звонили родственникам или занимались своими делами в палате. На всех дверях висели номера или обозначения, кроме одной — за ней и пряталась та самая «нулевая». Сакура замерла напротив, набрала в лёгкие воздуха и, собрав в кулак смелость, постучала. Ответа она не услышала, но, не дожидаясь его, зашла внутрь.       Не ожидая увидеть то, что увидела, она безмолвно ахнула. Как будто это была не дверь, а портал в спальный район. Выдавала в комнате больницу только капельница, к которой трубкой был прикован Мадара.       — Первый человек, который зашёл сюда со стуком, — оценил он. — Пожалуй, даже встану.       Переход из лежачего в сидячее был осложнён капельницей в вене и чем-то ещё, не столь заметным, но он смог.       — Тебя тут и так во все места расцеловали, — улыбнулась Сакура. — Если бы ещё стучали, было бы совсем хорошо.       — В концлагерях больше расцеловывают, чем здесь.       Его бубнёж прервался на моменте, когда он вставал с дивана на ноги. После он распростёр руки в стороны, отчего Сакура оторопело замерла.       — Ну что, как не родная? — спросил Мадара.       Приветствие вышло неожиданным. Сакура никогда не относила себя к тактильным людям, но, бросив вещи на кресло, с радостью плюхнулась в его руки. Как будто они были знакомы тысячу лет и столько же зим. Как будто знали друг друга задолго до рождения. И ничего в этих объятиях её не смутило. Внутренние датчики сработали на них со спокойствием, как к пледу, в который заворачиваешься после долгого изнуряющего дня. Вдруг Мадара дрогнул. Сакура резко отстранилась.       — Здесь осторожней, — показал он на ребро. — Треснуло.       — А, ой! Извини.       — Брось.       Она осмотрела его с ног до головы. Если бы Сакура не помнила, каким он был при их прежних встречах, никогда бы не заметила перемен, помимо бледности кожи и затуманенности в глазах, но перемены были весомыми. В том, как он двигался, медленно и осторожно, в том, как смотрел тусклым, едва ли что-то выражающим взглядом. И даже как он говорил, разнилось с его голосом из недалёкого прошлого. Из него исчез запал. Энергия, бьющая ключом, иссякла, источник его неутомимой деятельности опустел. Раньше Учиха Мадара был способен двигать горы, теперь едва ли был способен передвигать собственное тело.       — Как ты? — спросила Сакура, что уже не раз спрашивала, но, встретившись лицом к лицу, решила узнать вновь.       — Жив, — его короткий ответ содержал лишь констатацию, без подробностей. Чтобы не углубляться в тему, он взглянул на закончившийся пакет с инфузией. — Отключишь меня? — и пока Сакура возилась с системой, он посмотрел на часы и что-то прикинул в уме: — У тебя же с собой пропуск?       — Да, а что?       — Давай спустимся вниз, на улицу. Я заказал кое-что из доставки, привезут минут через пятнадцать, но за это время я хочу сделать хотя бы три вдоха тяжёлыми городскими выхлопами.       — Тебя поймают за шиворот, пока ты будешь ждать лифт с тринадцатого этажа, — предупредила Сакура о том, как это обычно случается. — Покидать отделение запрещено.       — Мы сбежим по лестнице, — сказал он так уверенно, словно уже давно вынашивал этот план.       — Сбежим? — слово пугало экспрессивностью.       — Потом вернёмся, мы всего на три вдоха выхлопами, туда и обратно, — почти что клятвенно пообещал он.       Сакура вышла из палаты первой и проверила, что в коридоре никого из коллег нет. Пожарная лестница располагалась совсем близко, они нырнули в её пролёт, оставшись незамеченными, и спустились в приёмное отделение. Охранник посмотрел на них пристально, но ничего не сказал, когда Сакура приложила пропуск и пустила сначала Мадару, в котором по оверсайз-футболке, спортивным штанам и резиновым тапкам с лёгкостью читался пациент, а потом прошла сама.       Снаружи было приятно. Тепло, солнечно, сухо — редкое весеннее сочетание, которое пришлось Мадаре по душе. Они упали на первую же попавшуюся скамейку. В закатных солнечных лучах Мадара обмяк на самой неудобной скамейке в своей жизни и прикрыл глаза в умиротворении. Затем резко заёрзал, достал из кармана что-то, чиркнувшее до боли знакомо. Сакура прищурилась и, обнаружив в его руках сигарету и зажигалку, не смогла сдержать возмущения:       — Господи, ты в курсе, что тебе нельзя даже думать о сигаретах, не то что курить!       Но Мадара уже сделал первую затяжку. Его лицо ничуть не изменилось, возмущение прошло мимо него, ничуть не задев. Сакура продолжила:       — Человек, который трижды остановился на лестнице, чтобы переждать головокружение, — посмотрите на него, вот он!       Он продолжал смотреть прямо. На выдохе, когда из лёгких вышел дым, его губ коснулась вялая и стёртая улыбка. Слегка вымученная.       — Где ты вообще сигареты берёшь?! Обито?       — Дождёшься от него…       Брови Сакуры выгнулись дугой.       — Будешь? — предложил Мадара.       — Нет, я бросаю вообще-то, — объявила она в который раз и продолжила допрос: — Откуда?       Его вдох растянулся во времени, он смаковал дым и смолы, как будто манну небесную. Никотин не накормит внутренних демонов, но хотя бы ненадолго притупит их острые когти. Так хорошо, как от сигареты, ему не становилось ни от одной капельницы. Ни одна мысль о реабилитации не давала ему столько надежды. В конце концов, Мадара ухмыльнулся, посмотрел на Сакуру и ответил:       — Харизма.       Запрокинув голову, Сакура бросила в небо беззвучное «ха». Затем она посмотрела в его довольное лицо и убедилась, что он ни в коем случае не выдумывает. Той самой «харизмой» обделён он не был. Чего стоил только блеск в глазах всего среднего медицинского персонала онкогинекологического отделения, когда Мадара в нём появлялся. Заискивающий взгляд и помада на губах — это меньшее, на что способны сёстры, когда его путь был проложен мимо их поста. А если он ещё проявит хоть каплю своего внимания, то в его карманах появится что угодно, что уж говорить о пачке сигарет.       — Как подло! — принялась она его журить с театральной избыточностью. — Пользоваться бедными несчастными женщинами…       — Они не плакали.       — Всё равно осуждаю.       — Я здесь несчастней самой несчастной в мире женщины.       — Ну ты тоже не перегибай, — съязвила Сакура.       — А давно ли ты просыпалась в реанимации с кучей непонятных проводов, иголок, а самое главное — с какой-то трубкой, выходящей прямо из твоего члена? — заметив в ней справедливо зреющее замечание, он добавил: — Опустим анатомические детали. Лучше скажи мне, что это было?       — Мочевой катетер, — Сакура прикусила нижнюю губу, чтобы не так сильно улыбаться на его личную трагедию. На соседней скамейке она заметила пожилую женщину, которую очень заинтересовал их разговор, судя по тому, как она застыла и прислушалась.       — Зачем он там, скажи мне? Эта штука похожа на орудие пыток.       Сакура держалась изо всех сил, чтобы не засмеяться. С того, как он оживился ради этого рассказа, и как женщина косила на них взгляд и навостряла ухо. В конце концов, Мадара заметил, что на соседней скамейке есть ещё одна слушательница, и, обернувшись, стал работать на новую публику. Он отмерил руками примерно метр и показал это расстояние старушке:       — Вот такая трубка. И такой же примерно член.       Сакура его ударила в плечо и возмущённо прошипела. Старушка что-то смущённо буркнула себе под нос, спешно встала и засеменила прочь. Мадара вновь затянулся, обернулся к Сакуре. Извиняться за это выступление он не собирался и вместо этого продолжил:       — Знаешь, что я сделал, как только очнулся? Я попытался вырвать эту штуку.       — Боже, зачем?! — забыв о возмущении, Сакура вдруг испытала ужас и прикрыла рот ладонью. — Там ничего не оторвалось?       — Всё на месте.       — Зачем?       — Да откуда я знаю, я был в шоке.       — Это даже звучит больно, — скривилась Сакура, попытавшись представить ощущения.       — До сих пор всё болит.       — Сумасшедший!       — Ну вот и скажи мне, неужели после всех этих мучений я не заслужил сигарету?       Градус претензий Сакуры поубавился. Она ничего не сказала вслух, но всё и так было понятно. Докурив, Мадара потушил окурок, бросил в урну и достал вторую. Вторую сигарету он выкурил молча, растёкшись по скамейке в лучах солнца. С мыслями о том, что ему хотелось уехать отсюда. Куда-нибудь далеко. Спускать много денег на курорты и отдых и просто слушать прибой вместо рёва моторов проезжающих машин. Мысль о деньгах заставила его кое о чём вспомнить, и он тут же спросил:       — Кстати, как ты потратила деньги? — его веки были закрыты. Сакура скользила взглядом по его профилю.       — Они лежат в надёжном месте.       Мадара недовольно насупился.       — И сколько они буду лежать?       Сакура неопределённо поджала губы. Затянувшаяся тишина её размышлений сподвигла его открыть глаза и покоситься. Этот взгляд почему-то вынудил её оправдываться:       — А вообще-то я вытянула пару тысяч для учебника, так что они не просто лежат.       Он ещё больше скривился.       — Выйду отсюда, так и быть, научу тебя жить эту жизнь и тратить деньги.       — По возможности выходи не ногами вперёд. По возможности.       Мадара хохотнул. В её иронии, которая ему всё больше нравилась, было слишком много правды.       В это время ему кто-то позвонил. Короткий разговор выдал в звонившем курьера. Мадара встал и жестом позвал Сакуру за собой. У входа в госпиталь их ждал мужчина с тремя большими пакетами, Сакура до последнего не верила, что он ждёт именно их.       — Куда так много? — она сдавленно буркнула, прикидывая, что прячется в коробках.       — Не прибедняйся, аппетит у тебя что надо.       Сакура красноречиво кашлянула и так незаметно, как могла, пнула его в бок, пока он расплачивался с улыбнувшимся после этих слов курьером. Мадара стоически делал вид, что не замечал. Повторила профилактический пинок по дороге обратно в госпиталь, когда он решил уточнить, что здоровый аппетит у девушки — хороший знак. Затем пилила его взглядом всё время, пока они ехали в лифте, и закопала топор вражды, только когда запахи из коробок с едой завязали её желудок узлом.       Телевидение в палате не подключалось к сети вай-фай, пришлось искать что-то сносное на просторах бесчисленных каналов. Случайный щелчок вывел их на известную голливудскую картину.       — Классика, — Мадара перелистнул его сразу же.       — Не смотрела, — сказала Сакура с небольшим запозданием. Она знала основной актёрский состав и уйму мемов, но не сюжет. Мадара взглянул на неё, как будто она пошутила. — Правда не смотрела.       Он вернулся к нему парой щелчков по кнопке пульса и вздохнул. Так тягостно, что Сакура тут же поняла, что это значит, но всё же спросила только для того, чтобы он выговорился:       — Что не так?       — Потерянное поколение, — он даже порицающее зацокал. — Что вы вообще сейчас смотрите?       Рассказывать ему о турецких сериалах Сакура не пылала желанием, поэтому для себя решила, что вопрос риторический. Вооружившись палочками и едой, они начали просмотр. Первый раз для Сакуры, пятый для Мадары.       Сначала она относилась к фильму как к чьему-то вымыслу. Тому, чего в самом деле нет. Только в чьей-то голове, потом на листах бумаги и, наконец, на плёнке. Главный герой умный и чертовски убедительный. Болтал без умолку. Хорошо подвешенный язык был его главным орудием. Он продавал мечты — по телефону, из офиса, похожего на арену, где вместо гладиаторов орали брокеры.       — Видишь, что он делает? Он не продаёт акцию. Он продаёт ожидание, иллюзию, что завтра она взлетит. Как врач, ты продаёшь надежду, что лечение подействует. А мы — что рынок поднимется.       — Звучит, как развод. Деньги из ничего. Игры цифрами, — на поле акций, ценных бумаг и облигаций Сакура была безоружным воином, зато имела своё мнение.        — Цифры — это тоже люди, — объяснял Мадара. — Их страхи, азарт, мечты о новой яхте или разводе с алиментами. Вся биржа — это психология. Сейчас ты считаешь, что это пирамида... но если бы я вложил твои деньги, и через месяц они бы удвоились — ты бы поверила, — он сделал паузу, о чём-то задумавшись. — Так работает рынок. Не как наука. Как вера.       Сакура усмехнулась:       — А если бы не удвоились?       —Тогда я бы спасался твоими таблетками от панических атак, — ответил он совершенно смиренно, не отрывая взгляда от экрана.       Тем временем герой фильма из грязи резко поднялся на верхушку, в его жизни появились миллионы, наркотики, яхты, вечеринки и женщины. Он стал кумиром, полубогом для сотен таких же жаждущих крови и успеха. А потом, как это обычно бывает, за ним пришли. Закон не любит, когда с ним играют. Сакура сама не поняла, в каком моменте стала проводить параллели. История, живущая у кого-то в голове и на плёнке, стала всё больше походить на действительность, которая лежала, развалившись, рядом.       С ним было легко. И Сакуру сбивала с ног эта лёгкость. Всего пару недель назад она боялась, что он вырежет её почку и продаст на чёрном рынке, сегодня уже лежала рядом, как с самым безобидным человеком на свете. Куда подевался страх и недоверие, она не знала. Ей было только известно, что время рядом с ним ускоряется безбожно. А в ожидании встречи мучительно растягивается. Минуты, как столетия, и часы, как секунды. Фильм подходил к завершению, в окнах сгущалась темнота. И как бы она ни старалась замедлиться, не выходило. О том, что пора уходить, ей сказали не часы, а звонок от Ино. Получив тонну неудобных вопросов и дав примерно столько же ответов невпопад, Сакура отключилась и взглянула на время:       — Кошмар! — на часах была половина одиннадцатого. — У меня последний автобус через полчаса, до него ещё добираться минут двадцать.       — Чтоб эта проблема была самой кошмарной в твоей жизни, — пожелал Мадара и задумчиво потёр висок. — Расслабься, я вызову такси.       Она собиралась впопыхах. Ино звучала так, словно дома состоится серьёзный разговор. Сакура надеялась, что чем раньше приедет домой, тем суше выйдет из этой воды.       — Не беги.       — Вообще-то за ожидание снимаются деньги, — сказала Сакура, словно он не знал. Машина уже стояла на парковке перед госпиталем.       — Даже не знаю, что делать. В долги лезть или кредит взять, как думаешь?       Сакура улыбнулась. Иногда она забывала, что проблемы простых смертных для него какая-то нелепая шутка. Мадара вновь распахнул руки. Сакура, недолго думая, вновь в них упала. Настала тишина. Длилась она незнамо сколько, Сакура уже перестала понимать, по каким законом движется время. Она ощущала его тело, тепло и дыхание. Руки на спине. Прислонившись к его груди, она услышала сердце. Оно медленно билось, под плетью препаратов — правильно. Чёткие приглушённые удары. Сакура могла бы слушать их музыку вечность.       Ино, разумеется, всё поняла, она была не столь глупа. На пороге она встретила Сакуру, вытянув вперёд сковороду, как оружие точечного поражения. Выдумывать что-то и придумывать объяснения было бессмысленно. Сакура никогда не была сильна в выдумках.       — Я посплю здесь на картонке или могу войти? — подняв руки вверх, спросила она.       Ино хмурилась и кривила лицо с выкрученной до комичностью недовольством.       — Какого чёрта, лобастая?       В ход пошли детские обзывательства, значит, всё серьёзно. Сакура ожидала худшего.       — Но если ты хочешь сама биться на граблях, то кто я такая, да? — сама с собой рассудила Ино и убрала сковородку. — Я же тут просто для красоты, да? Ну да!       — Ино…       А Ино и впрямь успела расстроиться. Однажды она пролила столько слёз, что теперь точно знала, сколько выплачет их подруга. Ино когда-то тоже терпела и верила в сладкую ложь, что всё изменится, но ничего не менялось. И теперь Сакура решила тоже поиграть в эту игру, что ж…       — Когда всё встанет на свои места, я не буду говорить «я же говорила», потому что я же говорила, — не дождавшись, пока Сакура разуется, Ино отнесла сковороду на кухню.       — Ино…       — Реветь будешь белугой, — вдогонку сыпались предсказания.       — Да-да, я тоже рада тебя видеть.       Тогда Сакура не верила ей. Даже старое и проверенное временем убеждение, что Ино всегда права, здесь почему-то не сыграло должной роли. Ведь все рано или поздно ошибаются. Любое оружие рано или поздно даёт осечку. Случаются холостые выстрелы. Ошеломительные случайности на фоне непререкаемых закономерностей. И даже те самые непререкаемые закономерности перестают работать, когда меняется масштаб. Зная скорость, направление и исходную точку, можно предугадать, по какой траектории будут двигаться планеты, пушечные ядра и автомобили, но не квантовые частицы. В их квантовом мире существует неопределённость Гейзенберга, и Сакура верила, что такая же неопределённость существует в противовес категоричности Ино. Поэтому этой ночью она вновь уснула ближе к четырём утра. И не жалела о том ни капли.       Следующим вечером в его дверь вновь постучались.       Мадара не знал, как пережил тот ужасный день. За весь день он не сказал Рин ни слова. Не высказывал привычного недовольства и своенравия, не оспаривал чужие истины, не пытался навязать свои. В тот день он тихо лежал на кровати, пока его трясло. Пару часов тряски, один — затишья. Чтобы отдышаться, набраться сил и подготовиться к новому мучению. В час такого затишья пришла она. Беззвучно, словно в палате не было гравитации и её ноги не соприкасались с полом. Но даже в той тишине он узнал, что Сакура рядом. Чувствовал по сгустившемуся воздуху. Знал, что теперь в этой клетке их двое.       Она села на край постели. Мадара открыл глаза и посмотрел на неё, не понимая, зачем она совершает уже второе своё паломничество к свалке химии и сожалений. Объяснение было одно. Просто не знает.       — Выглядишь плохо, — заметила с тревогой она и подалась вперёд, приложила тыл ладони ко лбу. Кожа была влажной и холодной.       Рин ещё днём обмолвилась, что самому проблемному пациенту на отделении стало хуже. Переживала, что ротавирус Мэй сделал шаг конём и, минуя саму Рин, каким-то образом бросился на Мадару.       Мадара молча хлопнул по кровати рядом с собой. Сакура, не долго думая, улеглась рядом.       — Сколько седых волос появилось на голове Рин за сегодняшний день? — спросил Мадара, прикрыв глаза. Он вспомнил, как сегодня искололи его вены ради анализов, гоняли на рентген, ультразвук, кардиограмму. И за всем этим Рин следила с таким напряжением во взгляде, что вот-вот — и глаза лопнут.       — Она не признаётся, но пара точно будет.       Его сухие губы вяло улыбнулись. Он даже с того света продолжал бы ехидничать над несчастной Нохара.       — Передай ей, что в моём роду от лихорадок не умирают, — Мадара не стал говорить угловатое слово «ломка». — Чтобы нас убить, надо что-то посерьёзней. Крушение самолёта, например. Или четвёртая стадия онкологии. Обязательно четвёртая. Третья может не справиться.       Сакура удивлялась его настрою. Вдруг он спросил:       — А ты знаешь… что в последний день жизни моя бабушка попросила не морфин, а сигарету?       Сакура чуть подняла брови. Смеженные веки Мадары на мгновение сморщились от воспоминания, а затем он продолжил:       — Ей было восемьдесят пять. Рак лёгких. Третья стадия, потом четвёртая. Курила кубинские сигары по двадцать в день. До последнего. В тот день, когда стало ясно, что всё, она попросила меня купить ей «Sobranie». И я пошёл в табачный. Нашёл. Вернулся. А она уже не говорила. Но когда я сунул ей сигарету в пальцы, она улыбнулась. Первый раз за месяц. Ты знаешь, что она сказала?       Сакура подала глухое мычание вместо ответа.       — «Смерть пусть войдёт, но предупредите её, что тут курят».       После этих слов по его бледным губам растеклась улыбка. Сакура повернулась на бок, чтобы увидеть его лицо. На нём была вымученная безмятежность. Та, которая остаётся после часовых терзаний.       — Теперь хотя бы понятно, в кого ты, — глухо усмехнулась Сакура, совсем невесело. Ей вдруг подумалось, что вовсе не вирусы, как считала Рин, всему виной. И стало разом не по себе. — Как тебе помочь? — спросила она напрямую, не придумав ничего лучше.       Мадара долго молчал. Она выбрала то время, когда вера в помощь его оставила. Да и что с неё можно было взять…       — Расскажи что-нибудь, — попросил вдруг он. Чтобы в голове не шумело, чтобы за её голосом не слышать пульсации в ушах. И неукротимой жажды — никак не до воды.       — Что?       — Что угодно.       Повернувшись на бок, Мадара закрыл рукой глаза, чтобы свет затухающего заката не прорезал тьмы под сомкнутыми веками.       Он слушал её голос. Сначала — ясно, будто она говорила рядом, в тишине, где ничто не мешает. А потом — как сквозь воду, как будто её слова доносились из глубины, приглушённые, обволакивающие. Она рассказывала о месте, где родилась, о том, как школьный враг стал её самой близкой подругой. Он слушал долго, отчаянно цепляясь за интонацию, будто её голос был якорем, не дающим утонуть, уйти в неизвестность.       Мадара прятал лицо в ладонях, сворачивался в клубок, пока внутри не проснулась буря — старая, тяжёлая, дремавшая где-то в глубинах. Она поднималась, раскручивалась, готовая смести всё: её голос, её тепло, его тоже. Раньше он всегда проигрывал этим бурям. Бегство было тщетным — как во сне, где ноги вязнут в воздухе, а путь уводит в никуда. Но на этот раз он укрылся. Не убегал, не боролся. Просто остался в темноте, оглох для грома и слушал только её. Её голос — как остров в штормовом море, единственный, к которому можно причалить.       Мадара заснул. И выжил. Пусть всего на несколько часов.       Когда открыл глаза, за окном уже лежала ночь. Сакуры рядом не было. Осталась только вмятина на подушке и плед, заботливо накинутый ею, — как тихий след её присутствия, как обещание, что она была.       Война, в которой он давно уже поднял белый флаг, зачем-то разыгралась вновь.       Мадара лежал на постели, скрючившись, будто сам себя хотел удержать от распада. Его руки, дрожали, будто ветви на ветру. Он не знал, чего боится больше: новой дозы, которую уже не получит, или самого себя — таким, каким остался без неё.       Сердце, недавно предавшее, теперь билось в груди рвано и неуверенно, словно вспоминало, как это — жить. В груди гудел пустой колокол тревоги. Он не мог уснуть — даже с закрытыми глазами продолжал видеть. Видения были липкими, глянцевыми, как полированные лезвия. Где-то вдали стонал кто-то — или, может, это он сам. Тело то бросало в жар, то окатывало ледяной испариной. Простыни были мокрыми, как после ливня, но в палате было сухо и тихо.       Он вспоминал запахи — гарь и палёный пластик. Турбулентность, крики пассажиров, просьба пристегнуться в громкоговоритель. Взрыв. Вой сирен, чужая речь. Писк приборов. Запах смерти с соседней койки. Музыка в клубе, вип-комната, дрожь перепонок от гремящей музыки. Девушка, танцующая для него. Почему-то в кислородной маске. На глянцевом столе — его дорога в небеса, припорошённая белым. Не нужна взлётная полоса, чтобы оказаться над землёй. Достаточно маленькой дорожки. Образы приходили волнами, изнутри, будто заклинило память, и она крутила одну и ту же плёнку. Казалось, кожа ползёт с костей, челюсть сводило, мысли сыпались, как песок сквозь пальцы. И всё время хотелось — не еды, не воды, не сна. Хотелось тишины внутри головы. Хотелось вернуть себе то, что уже никогда не вернётся: спокойствие.       А ещё — дозу. Хоть каплю, хоть крошку прежнего облегчения. Ради неё он бы пошёл по стеклу босиком, снова соврал матери, снова предал друга. Но рядом никого не было.       Мадара вновь сжал плотно челюсти.       Рин, на самом деле, уже пожалела, что не выписала его по первому требованию. Никогда раньше она не испытывала столько трудностей, как с Мадарой. На работе она только и думала, что упускает и почему ему хуже, дома — ровно те же мысли, только вперемешку с мыслями о болеющей дочери.       — Как ночь? — спросила на утреннем обходе она, открывая свежие результаты анализов. Странно, но острофазовые показатели, взлетевшие после остановки сердца, вопреки всяким ожиданиям, снижались. Рин оказалась в тупике.       Тряска Мадары закончилась пару часов назад. Возможно, ледяной душ, продлил ему затишье на подольше.       — Спал, как младенец, — соврал Мадара. Первоначальной целью было выбраться отсюда.       Рин с сомнением взглянула на него. Выглядел и правда чуть лучше. Не лежал, свернувшись, уже хорошо.       — Предлагаю вернуться к вопросу о выписке.       — Не раньше понедельника, — выпалила Рин так спешно, что заметила, как пошла на попятную, только когда Мадара одобрительно поджал губы. Это было не в её правилах, но иногда, живя по правилам, очень тяжело дышится. Прямо как теперь. — После того, как увижу вменяемое ЭХО и приличные анализы.       — О каком именно понедельнике речь? — Мадара начинал сомневаться, что они говорят об одном и том же.       Рин тяжело вздохнула. Понимание, что она просит невозможного, придавило её.       — Этот, — недовольная, она что-то резко черканула в истории. Лишь чудо уберегло бумагу от дыры. — Напишете всевозможные расписки и, надеюсь, больше никогда не заболеете.       — Но если всё же заболею, я обязательно вас найду.       Он жил принципом «смейся на краю пропасти, потому что, падая, будешь кричать». Рин его шутки не оценила и, очевидно, жила по иным канонам. Её кукольное лицо дёрнулось в искреннем страхе от таких обещаний, затем она глубоко перевела дыхание и ушла.       День выдался слишком светлым. Воздух казался прозрачным, как будто кто-то протёр стекло между ним и остальным миром, но за этим стеклом — чужая жизнь. Он лежал на кровати, не двигаясь. Ни одна мышца не отзывалась на мысль о движении. Даже моргнуть было усилием. В голове стояла тишина, вязкая, тупая. Минувшая ночь выжгла из него всё: и боль, и страх, и хоть какую-то тягу к жизни. Осталось только нечто пустое, серое — как пепел от выкуренной пачки сигарет, когда пальцы дрожали, а внутри всё кричало.       Экран телефона мигнул.       «Ты как?» — прочитал он, не открывая мессенджер. Она. Девушка, которую он не звал, но которая всё равно писала. Как будто верила, что слова способны протянуть руку.       Вибрация прошла сквозь подушку — снова она.       «Я волнуюсь. Ответь, хотя бы просто точку пришли».       Он смотрел в потолок. Думал, как много усилий нужно, чтобы нажать одну кнопку. Просто ткнуть пальцем в экран. Но пальцы будто налились свинцом, а внутри — пусто. Не больно. Не плохо. Просто… никак.       Он бы хотел ответить. Но нет сил.       Телефон упал с кровати. Он даже не вздрогнул. Пусть лежит. Пусть всё катится туда же, где он уже давно — внутри себя, на дне, куда даже свет не доходит.       Обито почуял запах разложения с первых шагов по палате. Мадара лежал в постели, и из признаков жизни в нём было только движение грудной клетки — тяжёлое, усталое, словно придавленное валуном. Односложные ответы выходили из него нехотя, новости из офиса не вызвали никакого интереса. Если бы Обито столкнулся с этим впервые, то испугался бы не на шутку.       — Потерпи, старик, скоро отпустит, — пообещал он, глядя с сочувствием. — Здесь переждать проще. Дома ты снова сорвёшься.       — Я больше не могу, — осипший голос вышел из Мадары, как предсмертный выдох. — Забери меня отсюда… хотя бы на пару часов...       Этот раз и впрямь протекал хуже всех предыдущих. Наблюдать, как Мадара, словно распятый, лежит на койке, было тревожно. А какой был выбор? Обито дозвонился до реабилитационных клиник, все они готовы были взяться за пациента, но боялись за его непредсказуемое сердце. «Долечитесь и прилетайте» — заготовленный ответ из общей методички. А пробовать лечиться на островах Мадара точно не стал бы. Лучше погибнуть самому, чем запороть поколениями выстроенную репутацию. А статья её быстро подкосит.       — Ладно, будь здесь, — Обито встал с кресла и только потом понял, что ляпнул глупость. — Сейчас попробуем договориться.       Он размял шею, словно это помогло бы ему, расправил плечи и направился прямиком в ординаторскую.       Рин сидела там. Сосредоточенно что-то печатала, пока Обито не отвлёк.       — Проходите, — позвала она, кивнула на стул рядом, достала случайную историю и стала в ней что-то усердно заполнять.       — Рин-сан…       Он начал таким тоном, что Рин приготовилась к худшему.       — Тут такое дело…       Рин не выдержала и подняла взгляд. Сигналы бедствия ей хотелось сначала увидеть, затем услышать.       — Отпустите нас до вечера?       — Шутите? — она нахмурилась. — Нет, конечно, — и вновь принялась что-то писать.       — Рин-сан, дело серьёзное.       — Вы мне рассказываете, что дело серьёзное? — усмехнулась она.       — Не всё можно вылечить капельницами и уколами. Не преуменьшаю ваш труд, но… Я же его давно знаю. Если его держать в больницах, случится положительная динамика отрицательного роста.       Рин вновь подняла взгляд.       — Пожалуйста, всего пару часов, — Обито поймал её взгляд. — Увидите, что завтра он будет намного бодрее. Он не сбежит, обещаю. — Рин задумчиво таранила его взглядом. Окрылённый надеждой на её положительный ответ, Обито попытался поймать удачу за хвост: — Или, если вам будет спокойней, могу присылать отчёты. Письменные, фото, видео…       Рин молчала. Они смотрели друг на друга. Он рассчитывал на куш в виде номера телефона, Рин без затруднений считала это желание.       — Обойдусь без отчётов, — своим ответом она постаралась покрыть Обито изморозью. Он улыбнулся. Знал, что откажет, но не мог не попробовать. Рин взглянула на монитор, найдя в углу время. — Сейчас три. Не вернётесь к пяти, выписываю за нарушение режима. Расписку пишете на посту, приносите мне.       — Большое человеческое спасибо, — поблагодарил Обито и поторопился выйти. Лишь на пороге слегка задержался, чтобы напоследок взглянуть на неё. Рин вновь утонула в работе.       Блестящий чёрный Maserati вальяжно скользил по асфальту. Обито одной рукой вертел руль, другой листал плейлист, но ничего подходящего не находилось. Он чувствовал — что бы он ни поставил, всё будет лишним. Поэтому плюнул и сдался. В тишине, так в тишине.       Сзади, на кожаном сиденье, полулежал Мадара, словно пассажир в собственном теле. Взгляд — за стеклом. Мысли — в каком-то непривычном молчании, где даже не эха было.       — Заедь домой, — вдруг тихо сказал он.       — Домой? Мы ж только на пару часов, — Обито насторожился.       — Мне нужно. Очень быстро. Обещаю.       Дом встретил их запахом дерева и тишиной. Кабинет остался таким же, каким Мадара его запомнил в последнюю нормальную неделю. Всё стояло на местах: книги, папки, настольная лампа в стиле ар-деко.       Он подошёл к сейфу, аккуратно набрал код. Щелчок. Внутри — хлам, который копился ещё со времён прадедов. Бабушка зачем-то держала его под замком, отец продолжил хранить, Мадара сделал это традицией. В чёрном металлическом ящике лежала бутылка бренди двадцатых годов девятнадцатого века, старые фото, пачка «Sobranie» и… револьвер в бархатной кобуре. Пачку он положил сам после смерти бабушки.       Мадара сел за стол. Снял барабан. Вытащил все патроны — кроме одного. Вставил его обратно, провернул барабан, медленно и хладнокровно закрыл оружие и посмотрел на него, словно в продолжении немого разговора. Слишком личного. Затем спрятал револьвер под футболкой и вышел на улицу к Обито. Он даже не глушил машину.       — Всё. Поехали. На побережье.       — У нас там будет минут тридцать, не больше. — Обито покосился на часы.       — Мы ненадолго. Честно.       На побережье ветер бился о скалы и шептал что-то бессвязное, как забытые сны. Пахло солью, водорослями и каким-то странным спокойствием. Людей не было. Одиноко стоял автомобиль и два человека рядом с ним. Курили.       — Я на минуту. Хана звонит, — Обито отошёл за дюну, прикрываясь ладонью от ветра.       Мадара остался один. Докурив сигарету, он слишком остро почувствовал в руках пустоту. Желая её заполнить, Мадара достал револьвер.       Металл был холоден, как утренний туман, — не касанием, а сутью. Он врос в висок, будто давно здесь был. Как будто всегда. Пульс колотится под дулом, ровно, точно. Словно подстраивался, словно просил: «Ну же».       Мадара стоял у кромки берега, ветер свистел мимо, солёный, насмешливый. Волны шипели у ног — не то звали, не то предостерегали. Сзади остался брат — где-то вдалеке, отвлёкся на звонок. Он сам сказал: «Я на минуту». Мадара больше и не требовалось.       Рука дрожала. Совсем чуть. От страха и злости. На себя, на всё, что натворил, на каждый сорванный вечер, каждую выброшенную любовь. За сотню звонков, которые должен был сделать, но не сделал. За то, что позволил случиться расстоянию между собой и сыном, и речь отнюдь не о километрах. На девушку, которая пишет, но не понимает. И на Хашираму, слова которого сдетонировали только теперь.       Револьвер чуть сильнее впился в висок. Он думал — будет ли больно? Или только щелчок, огонь, а дальше — тишина, которой он ждал всю жизнь?       «Я не могу больше», — выдохнул.       Палец медленно лёг на курок. Один патрон. Шанс, как у русской рулетки. Только без игры. Без смысла. Без зрителей. Он сжал. Наполовину. Почти до щелчка. Сердце взорвалось. Всё внутри тянулось к точке невозврата.       И в этой тишине, такой гулкой, как океан внутри черепа, кто-то ударил его по руке. Пальцы опасно дрогнули, но до выстрела курок не дожали. Обито выхватил у него револьвер и, словно не веря своим глазам, решил убедиться. Направил дуло в небо и выстрелил. Тишина. Затем вновь нажал на курок, и револьвер оглушил их обоих выстрелом. Таким громким, что оба пригнулись.       Они таращились друг на друга, оба были не в себе.       — Ёбу дал?! — крикнул Обито, когда его собственное сердце забилось. Он вскрыл барабан и, не обнаружив патрон, замахнулся и выбросил оружие в море. Затем вновь обернулся к Мадаре и совершенно озверевшим взглядом на него воззрился, словно не отдавал своим действиям отчёта. Двумя шагами оказался рядом и схватил его за футболку. Встряхнул пару раз трясущимися руками. И задал всего один вопрос. Но не вслух.       — Я собирался выстрелить лишь один раз, — оправдался Мадара. Почему-то на его губы карабкалась улыбка. Он догадался по скосившемуся лицу Обито, скольких сил требовалось брату, чтобы не стереть её с лица.       — Ты ёбнутый! — прокричал Обито и, чтобы не ударить, оттолкнул его, сделав несколько шагов в сторону. Сел на корточки, спрятал лицо в ладонях. Перевёл дыхание. — Делай, что хочешь, — встав, решил Обито. — Хочешь, топись в море, хочешь, похорони себя живьём в песке. Делай, что хочешь! — рявкнул он. — Я уезжаю. А ты занимайся чем угодно.       Обито запрыгнул в автомобиль и дал по газам. Мадара остался на пляже. Один. Наедине с морем и жгучей энергией под кожей. Будто после многих лет в темноте он впервые увидел свет. Не яркий. Нет. Тихий. Как свет фонаря на старом причале. Такой, что достаточно, чтобы не упасть.       Он вдруг заметил, как дрожит вода под ветром. Как гладкая поверхность рвётся рябью — словно само море не может оставаться спокойным. И это вдруг показалось ему правильным. Живое всегда движется.       Он тоже мог.       Мадара вдохнул. Медленно. До боли в треснувшем ребре.       До трассы он шёл пешком, не торопясь. Он помнил, что писал в расписке, но все ограничения уже были нарушены. Время давно истекло. Смеркалось.       На обочине асфальтированной дороги стояла Maserati и рядом с ней скуривший всю свою пачку Обито. Он злобно взглянул на Мадару, но ничего не сказал. В тишине они вместе сели в машину. И ни одного слова друг другу не сказали до самого госпиталя.