Глава 14

      Иногда, по злой иронии, звёзды сходятся в точку именно тогда, когда на них меньше всего надеешься. Когда Обито припарковался у приёмного, небо над городом всё ещё мерцало — слабо, будто сквозь ватное стекло. Звёзды были почти незаметны, приглушённые светом витрин, фар и светофоров. Их правильное расположение стало ясным только потом — когда Мадара поднялся на отделение.       Всю дорогу они молчали, как молчат люди, у которых кончились слова. Молчание въелось в салон, в панель, в зеркала и не отлипло даже у порога госпиталя. На прощание Обито взглянул на Мадару. До сих пор обозлённо, раздражённо. Его руки всё ещё чесались от желания вмазать по лицу. Провести шоковую терапию. Пролечить парой ударов, как током, которым целили изверги в психиатрических больницах несколько десятилетий назад. Но Обито с трудом держал это желание. Даже когда Мадара, как назло, глянул в ответ и, чёрт побери, улыбнулся. Словно вся эта сцена, весь сегодняшний цирк, вся боль, которой он обернулся к миру, была для него личным фарсом.       Обито уехал сразу же, как только Мадара вышел из машины. Вдавил на газ так, что машина проревела и сорвалась с места, словно на гонках. Мадара ещё недолго постоял на улице, выкурил сигарету, бросил взгляд в небо, затем уронил его на госпиталь.       На отделении было тихо. Медсестра сидела за столом на посту и, склонясь над журналом, сосредоточенно выводила строки. Завидев краем глаза движение в коридоре, она подняла голову и тут же изменилась в лице. Что-то судорожно поискала на столе, шумя бумагой, потом нашла и выложила на пост прямо перед Мадарой. Ткнула ручкой в нужное место в его расписке и спросила:       — Какое время здесь написано?       Мадара лениво облокотился о пост и вчитался, будто вглядывался не в цифры, а вспоминал, каким человеком был, когда их писал.       — Пять вечера.       — А сейчас… — медсестра взглянула на свои умные часы. — Половина десятого, между прочим.       Их взгляды встретились. Мадара прощупывал почву. Лицо казалось знакомым — пару раз он её здесь видел, но сигарет никогда не просил. В мягких приятных чертах лица он не заметил следов ханжества. Кожа светлая, ровная, глаза тёмные, блестящие. Тонкая, миниатюрная, с густыми чёрными волосами, собранными в небрежный пучок. Бейдж на груди гласил: Аюми Сэкигучи. Кольца на безымянном не было. Не то чтобы он проверял. Просто отметил.       — Рин-сан ещё не выставила мои вещи из палаты? — спросил Мадара вскользь.       — Рин-сан ушла домой раньше по семейным обстоятельствам.       — Вот как… — Мадара даже слегка улыбнулся своей удаче.       — Сказала обязательно ей отзвониться, когда вы вернётесь.       Он скользнул по лицу девушки взглядом — не дерзко, а как будто искал слабое место, лазейку, крошечную трещинку в броне.       — Что будем делать? — спросила она так, словно давала ему возможность, и выпрямилась.       Мадара секунду-другую молчал. Судьба ему предложила отличный шанс уйти или даже вылететь пробкой из госпиталя, но на пороге из него Мадара заколебался. Может, и впрямь рановато. Даже без медицинского образования ему стало ясно, что его тело спасибо ему не скажет, если он уйдёт сейчас.       — Попробуем… договориться? — Мадара чуть наклонился вперёд, навис, словно между ними внезапно стало меньше воздуха. — Вы верите в моё искреннее раскаяние?       Она усмехнулась и, прежде чем ответить, сделала театральную паузу — чуть дольше, чем требовалось:       — Может ли раскаяние быть искренним без букета цветов и ужина?       Мадара усмехнулся: эта девушка не из тех, кто отводит глаза.       — Намёк понят, — кивнул он. Достал из кармана смартфон. — Но если у вас нет желания ужинать с покойником, у которого резко отказало сердце, то, надеюсь, позволите ещё остаться в вашем уютнейшем заведении хотя бы до понедельника. А вот во вторник… — Мадара протянул ей свой телефон с открытой телефонной книгой, готовой к записи нового номера.       Девушка взглянула на дисплей. Она секунду колебалась — как будто колебание требовалось по протоколу — и только потом взяла телефон. Набрав номер, Аюми вздохнула, но без раздражения — скорее, как женщина, у которой на один секрет стало больше.       — Я скажу, что вы пришли ровно в пять, — она вернула телефон обратно.       Мадара кивнул, слегка склонив голову в благодарности, и наконец — впервые за весь день — искренне улыбнулся.       Рин ничего не узнала. Выписка, о которой она грезила ровно с того момента, как Обито обратился к ней с просьбой, к её сожалению, не состоялась. Аюми отзвонилась ей почти в ночи и, извиняясь за задержку, отрапортовала, что пациент вернулся вовремя. Не имея никаких доказательств обратного, Рин сцепила плотно челюсти и запаслась терпением.       Ему становилось легче. Почему — никто, в том числе и он, не знал. То ли лечили капельницы и таблетки, то ли с потом, в горячке, уходили остатки токсинов. Или, может быть, его вылечило дуло у виска — самое настоящее, хромированное, холодное, — по которому прошлась пуля, но выстрелила в небо. А может, помогло молчание Обито. Неравнодушное. Гневное. Разочарованное.       Мадара не знал правильного ответа, но жизнь в него возвращалась. Медленно, осторожно, крадучись. Трясло всё реже, да и лучше сказать — потряхивало. Мыслей о том, что над окном не хватает таблички «выход», почти не возникало. Почти.       А потом пришли деньги. Банковский перевод. Без сообщения. Без слова. Только имя отправителя — и сумма, знакомая до мелочей.       Мадара долго смотрел в экран, с каждой секундой сжимал челюсти всё сильнее. Он сразу понял, что это. Деньги, которые когда-то без колебаний отдал, чтобы у Хаширамы и Мито появился шанс. Жест доброй воли, искреннее желание помочь, которое ему швырнули обратно. Именно швырнули. По крайней мере, так подсказывали ощущения. Желание швырнуть телефон было слишком навязчивым, но бессмысленным. У стены же не стоит ни одного Сенджу. А какой толк бить технику об стену? Мысль его удержала от бесцельного разрушительного порыва.       Вечерами к нему продолжала приходить Сакура. Её присутствие стало настолько естественным, будто так было всегда. Будто всегда в его жизни были эти неспешные часы под глухой свет настольной лампы, разговоры ни о чём и всё о самом главном, рваный смех на фоне старых фильмов и мягкий стук в дверь, которому он перестал удивляться.       Он сражался со скукой и томлением дней, а она приходила и побеждала их молча, только улыбкой и чашкой чая. Будто знала, когда именно нужно заглянуть, чтобы не дать ему уйти в себя слишком глубоко. Всегда — будто в этом слове был уют привычки, как будто так и должно быть. Всегда он пересматривал с ней фильмы, затёртые до дыр плёнки, мог даже наизусть пересказать пару сцен. А потом, как по сценарию, ворчал на её поколение — с ленцой и снисходительной усмешкой. Ворчал так, словно сам не был из тех, кто всё упустил. Словно разрушения в нём самом не имели никакого отношения к теме разговора.       Сакура разгоняла его мысли — тягучие, ночные, тяжёлые. Она умела не просто говорить, а быть рядом — не мешая, не давя, не требуя. Её голос был тише телевизора, но отчего-то сильнее. Иногда она просто сидела в кресле напротив и листала журнал, закидывая ногу на ногу, и даже это странным образом помогало — как будто её тень сама по себе держала его на плаву.       — Не смотри так на меня, — сказала Сакура, выглянув из-за двери. Тем вечером она задержалась так, что он уже перестал надеяться. — Я уже пришла, назад пути нет.       — Я так смотрю не потому что ты пришла, — отозвался Мадара и припомнил их дневную переписку. — А потому что ты всё ещё не знаешь, кто такой Куросава.       — Я знаю, — фыркнула она и, зайдя внутрь, устроилась на своём месте рядом. Её тепло у его плеча — ещё одна вещь, что стала привычкой. Беззвучной, почти бытовой, но от этого только крепче. Привычка, как дыхание: не замечаешь, пока не исчезнет. — Я просто… не смотрела. Это разные вещи.       — Это преступление, — заметил он спокойно. — Как не читать «Гэндзи-моногатари» и говорить, что у тебя есть вкус.       — О, у меня есть вкус, не сомневайся, — Сакура устроилась удобнее, потянулась. — Просто он современный. Из раритета в моих хобби только ты.       Мадара усмехнулся. Набираясь смелости, она всё чаще решалась на что-то новое. Шутила при любом удачном случае, бросалась иронией, попадая в самую десятку. С каждым их вечером она будто сбрасывала ещё один виток старой кожи — девочку, которую пугал этот мир и он. И в этих метаморфозах было что-то завораживающее. Прекрасное, почти пугающее — как у Кафки. Мадара уже начинал думать, что знает её досконально, и каждый раз она находила способ удивить его снова.       — Стой! — она вцепилась в его предплечье и встряхнула, когда он вяло щёлкнул пультом и переключил очередной канал. Мадара дрогнул, настолько это было резко. — Назад! — потребовала она так серьёзно, словно здесь и сейчас. Мадара подчинился. — Смотрим.       — Что это? — он сощурился. На экране угадывалась Америка нулевых. Жвачки, облегающие майки, короткие юбки на старшеклассницах, черлидерши — при всей его неприязни к Штатам нулевые у них были абсолютно притягательны.       — «Дрянные девчонки»! — радостно воскликнула Сакура и поменяла позу на что-то более удобное. Только по её взбудораженной суете Мадара понял, что фильм с нелепым названием для неё знаковый. Он тут же сморщился. — Ты что! — вспыхнула она. — Это же классика!       Это были его слова. Мадара вдохнул полной грудью, когда ощущение неизбежности перед просмотром кинокартины настигло его в полной мере.       — Линдси Лохан! — вновь восторженно произнесла Сакура и бодро толкнула его локтем. — Выше нос, это не так уж и плохо.       Мадара сомневался, но Линдси и впрямь была иконой того времени, когда Сакура ещё ходила пешком под стол, а он впервые взял в рот сигарету. Возможно, только ради неё и подписался под этой авантюрой.       — Вот на этом построена твоя личность? — решил на всякий случай уточнить он. — А с виду и не скажешь.       Они были разными — это бросалось в глаза без луп и микроскопов. Он — любитель неспешной классики, выверенного слова, сдержанного тона, в котором тень значила больше, чем свет. А она — девочка из яркого века, пропитанная духом американских фильмов: клишированные сюжеты, дешёвые драмы, неоновый глянец и лёгкая, почти нарочитая дерзость, хоть она и скрывала эту сторону своей жизни долго и успешно. Он раскрыл.       Сакура закатила глаза.       — Много ты про меня знаешь… — сказала так, словно прятала в себе много тёмных углов.       — Какой поступок в своей жизни ты можешь назвать самым дрянным? — он никогда не пасовал перед громкими заявлениями. После её слов Мадара уже не мог пройти мимо.       Пару секунд ступора ему подсказали, что авантюризм, которым она кичилась, больше воображаемый, чем действительный. Затем она сказала:       — Села в машину к какому-то совершенно левому мужчине. Как тебе?       Мадара поджал губы, кивнул. Так его ещё не называли.       — Как будто левый мужчина проигрывает танцам на столе после виски, — задумчиво размышлял он.       — Молчи! — щёки Сакуры тут же обожглись стыдом. Его это раззадорило.       — Дам тебе, что хочешь, если повторишь.       — Ни за что! — Сакура засмеялась, сгорая от смущения. — Я вообще-то не такая!       — То есть трезвая на стол не полезешь?       — Нет! — вскричала она, а затем вдруг поняла, что отрицание попало не туда. — В смысле… Обычно я не танцую на столах.       — Готов создать для тебя необычную атмосферу.       Сакура больше не могла сгорать в костре, в который он ловко и без зазрений совести подкладывал сухой хворост. Она бросила в него подушкой и уставилась в экран, хотя следить за сюжетом пока не могла. Чтобы сосредоточиться на нём, ушло минут пять, не меньше.       — Кстати, на каком курсе медицинского этому учат? — Мадара при всём уважении к Линдси не мог смотреть эти приторные комедии для подростков. Сакура и её розовые в тон волосам щёки развлекали его гораздо больше.       — На втором, — она оторвала эту информацию от сердца. Улыбнулась, но не спустила взгляд с экрана, надеясь, что на этом разговор окончится.       — Но это же не просто танцы, — он знал о танцах всё. Сколько ему их танцевали в приватных комнатах.       Сакура подмяла губы, запрещая им улыбаться. Но смех был сильнее. Затем она взглянула на него косо. В её глазах и впрямь мерцала тайна, которой Мадара тут же заинтересовался.       — Ино подарила мне сертификат на уроки, чтобы я не была такой зажатой.       — Неплохо, — его взгляд тут же прошёлся по ней, как ветер, забравшийся под одежду. — Мама знает?       Прекрасно понимая, что это укол в сторону её правильной и до скрипа вылизанной личности, Сакура всё же зачем-то ответила:       — Нет, конечно.       — Жалко, — протянул Мадара. — Думаю, она бы гордилась… втайне, разумеется.       Сакура тихо усмехнулась, уже чувствуя, как снова разгорается изнутри. Несколько секунд она молчала, а потом, не глядя на него, бросила:       — Можешь гордиться за неё.       — Горжусь, — сказал он. Его голос был тихим. — В тебе столько потенциала, — взгляд скользнул по ней медленно, как прикосновение, которого не было. — Иногда всерьёз задумываюсь, сколько времени займёт, чтобы раскрыть его весь. До конца.       Сакура не ответила. Горло предательски пересохло, и даже дыхание стало каким-то неровным — будто в комнате внезапно стало жарко. Она не смотрела на него, но чувствовала этот взгляд до мурашек: словно он уже провёл по ней рукой, медленно, неторопливо, обещая всё то, что не сказал вслух. Пальцы сжались в кулак, а кожа на затылке вспыхнула — там, в той самой точке, его слова и прикоснулись. Она сидела тихо, почти неподвижно, но внутри всё двигалось: покачивалось, дрожало, просыпалось.       Остаток фильма Сакура провела в тумане мыслей, где всё крутилось вокруг одного: действительно ли он сказал это, или её воображение выдало услышанное за желанное, ловко перепутав интонации, подтексты и тени. Она так и не нашла в себе уверенности. Только ощущение, будто между строк его слов проскочила искра — короткая, неуловимая, но такая, что воздух вокруг стал гуще. Остаток вечера она чего-то ждала. Сама не знала чего, но почему-то ожидание её страшило. Ощущения наравне с теми, если бы она стояла на краю чего-то важного — и не знала, шагнёт ли он первым.       Прощаясь, он привычно обнял её. Всегда обнимал. В этот раз чуть дольше обычного, точно впитывал её тепло и заземлял удары быстро бьющегося сердца.       Он кружил голову. Его запах, его тело, руки, мягкое дыхание — всё внутри мешалось в коктейль, от которого Сакура пьянела, хотя ни капли алкоголя не выпила. Стояла с подкашивающимися ногами и теряла себя в вареве эндорфинов, хлынувших в кровь. Когда он отстранился и задержал на ней взгляд, ей показалось — вот оно. Сейчас что-то произойдёт. Что-то, что не может не произойти. Дыхание застряло в горле. Сердце коротко споткнулось.       — Напиши, когда доедешь.       Сакура оторопело кивнула.       Она думала об этом вечере слишком долго. Слишком пристально. Сначала — всю ночь. Потом весь следующий день. Даже когда Сакура вновь пришла к нему, внутри всё ещё гудел отголосок тех обволакивающе тёплых, почти случившихся минут.       Она анализировала. Раскручивала реплики по одной, перебирала интонации, ловила себя на бессмысленных догадках. То казалось, всё было ясно. То — будто сама придумала и услышала то, чего не было. Объяснения путались, как шнурки, затянутые в спешке: вроде бы завязаны, но шаг — и ты спотыкаешься.       А пока она вязла в зыбучих песках собственной неуверенности, Мадара, как назло, подсыпал ей новую порцию головоломок. Он стал позволять себе больше. И Сакура это чувствовала с пугающей остротой.       Он писал иначе. Мог сказать что-то неопасное на первый взгляд, но сказанное им — звучало как прикосновение. Мог взглянуть — так, что у неё дрожали пальцы. И всё же... всякий раз, когда он подходил к какой-то невидимой грани — той самой, что чертил сам же, — он останавливался. Ненавязчиво, но точно. Как будто проверял, как близко можно подойти, чтобы не задеть. Как будто умел разжечь её, но не собирался дуть на пламя дальше.       Всё это — слова, взгляды, паузы — походило на флирт. Но был ли это флирт? Или изощрённая игра в остроумие, где она одна принимала всё слишком близко? Сакура не знала. Её смущало именно то, с какой холодной точностью Мадара балансировал — будто флирт был испытанием. И если она споткнётся, виновата будет только сама.       В какой-то момент Сакура настолько запуталась, что всё же решилась заговорить с Ино. Та методично пилила ногти томным вечером перед телевизором. Расслабленная поза, сконцентрированный взгляд.       — Ино, мне нужен совет, — начала Сакура, присаживаясь рядом.       — Беги от него, — Ино никогда не скрывала ведьминских способностей. Её взгляд не отрывался от дела.       — Я ещё не рассказала, — Сакура не верила, что можно всё поняла по тому, как она к ней подкралась. Или с каким томным молчанием сидела, прежде чем заговорить. Только ясновидение, никак иначе.       — А мне не надо, — фыркнула Ино. — Он смотрит на тебя, как волк на корзинку с пирожками. Только ты думаешь, что это пикник. А это, детка, охота.       Сакура тяжело вздохнула и откинулась назад.       — Мне просто нужно понять, что это вообще такое. Он то будто флиртует, то делает вид, что вообще ни при чём. А я потом думаю: это я выдумала? Или это реально было? Я уже не знаю, где реальность, а где мой перегрев.       Ино допилила мизинец, сдула пыль с ногтей, подняла руки, полюбовалась. Кончики — заточенные, острые, больше похожие на когти женщины-кошки, чем на что-то практичное.       — Чтобы играть в его игры, нужно иметь вот такие, — сказала она, изящно пошевелив пальцами. — А лучше ещё клыки отрастить.       Она вдруг схватила ладонь Сакуры, развернула её и скептично оглядела коротко остриженные ногти.       — А с такими — только в стерильную операционную и здоровые отношения.       — Чудесно, — пробормотала Сакура. — Операционная есть, дело за малым.       Оставшись без помощи, ей оставалось только ждать, пока не подвернётся случай, который всё прояснит. И такой случай и впрямь выпал аккурат на понедельник.       После выписки Мадары Рин пообещала себе спуститься к своим любимым онкогинекологам и проставиться, если они не сбегут в операционную раньше времени. В понедельник она вновь водила датчиком по груди Мадары, внимательно следя за чёрно-белой картинкой. Положительная динамика была, но не та, которую Рин лелеяла в своих наивных мечтах. Она вздохнула.       — Ну хоть анализы более или менее, — утешила она себя. — ЭХО надо будет переделать недели через две, следить за динамикой. Все таблетки исправно пьём, слышим меня?       Мадара кивнул.       — Когда подъехать? — спросил он, испугав Рин намерением вернуться.       — Можете сделать, когда вам угодно и где угодно.       — Насколько знаю, лучше на одном аппарате одной рукой.       Рин подумала, что всё это похоже на кошмарный сон, который никогда не кончается. Где ты в липком поту просыпаешься, а потом оказывается, что не проснулся вовсе. Сон во сне, в котором Мадара Учиха никогда не исчезнет из её жизни.       — Я здесь с девяти до пяти, — выдохнула она с большой неохотой.       В день выписки приехал Обито. Несколько дней порознь, холодная пауза, наполненная молчанием и сжатыми кулаками, дали ему передышку — и сердце оттаяло. Первая, обжигающая злость выгорела, оставив после себя лишь копоть порицания — за безрассудство, за драму, за упрямое безразличие к собственной жизни. Но ярость ушла. Осталось то, что уже не хотелось выкрикивать, только сказать — спокойно, без желчи.       Когда он вошёл в палату, лицо его хранило строгость, но руки уже не чесались. Вместо гнева на дне голоса поселилась сухая забота. Как у того, кто сердится не из-за злости, а потому что всё ещё, чёрт побери, переживает.       — Всё забрал? — контролировал он процесс сборов и окинул палату взглядом.       Мадаре было всё равно, оставит он что-либо или нет. Главное — забрать телефон и вынести себя отсюда, остальное — не так уж важно по большому счёту. Его ноздри уже щипал запах свободы. Запах жизни по ту сторону капельных систем и врачебных халатов. За окном, из которого он так и не вышел, его ждал мир, солнечный и тёплый, с проливными дождями под вечер. Его ждали дела, которые он уже позабыл. Бизнес, суета. Мадара ждал, когда в нём вновь прозвучит это биение и собственное имя.       Рин не успевала сделать выписку. Они всегда были ёмкими, если госпитализация изобиловала сюжетными поворотами, прямо как теперь с остановкой сердца.       — Будет готова через три дня, — сообщила она, въедливо всматриваясь во все отписки, на которых стояла подпись Мадары. «Ответственность за возможные осложнения и ухудшение течения заболевания осознаю, все риски, вплоть до летального исхода, беру на себя, к медицинскому персоналу претензий не имею». — Лечения расписала здесь, — Рин протянула распечатанный листок.       В смотровом кабинете была лишь она и Мадара. А ещё Обито, стоявший в дверном проходе и бдивший за всем, что происходило.       — Антикоагулянты строго по часам, антиаритмики тоже, — чётко раздавала указания Рин. — Никакого алкоголя, свести к минимуму сигареты. Лучше вообще завязать. Стресс по возможности исключить.       Стресс — это про человека в дверном проёме, подумал Мадара, но не сказал. Вместо этого он рассматривал свои назначения.       — Тренировки? — уточнил он.       Рин вспомнила его непробиваемый пресс.       — Физическая активность полезна, но сейчас без фанатизма. Кардио — точно нет. Силовые, чтобы пульс не сильно поднимался. В общем, сейчас ограничьтесь прогулками на свежем воздухе.       Мадара согласно кивнул, внимательный, даже покладистый. Настораживало. Рин всмотрелась и поняла, что в голове у него зреет ещё один вопрос. Как только он созрел, Мадара не замедлил его озвучить:       — Секс?       Рин редко приходилось обсуждать это с пациентами. Её пациенты, чаще всего люди преклонного возраста, интересовались больше зарядкой на свежем воздухе и поднятием тяжестей, под которыми часто имелись в виду внуки. Натренированности сохранять лицо, глядя прямо в испытывающие глаза, не было, она позволила случиться паузе. Чем дольше она длилась, тем больше губы Мадары растягивались в ухмылке, как у шахматиста, готового через один ход сказать «мат».       — Через две недели проведём комплексное обследование, — наконец сказала она. Так сухо, как не бывает в Сахаре. — Если отклонений не будет или будут минимальные, то почему нет.       Две недели звучали долго. Особенно на фоне нарастающей лёгкости в теле. Память о случившемся потрясении исчезала, организм уже и не помнил, как недавно лежал бездыханный. Теперь случившееся напоминало о себе только краткой одышкой вверх на лестнице. Как будто и не умирал вовсе.       Мадара и Обито молча стояли в холле, следя за табло, на котором менялись цифры. От меньшей к большей. Лифт поднимался вверх. Когда он остановился на четвёртом, двери открылись, Мадара вдруг дёрнулся:       — Зайду кое-куда, — он почему-то избегал называть вслух онкогинекологическое отделение. Обито сразу догадался, какое «куда» прятало «кое». — Подожди на улице.       Двери медленно закрылись. Обито остался один, наедине со своими мыслями, шептавшими, что выдавшиеся минуты дарят ему отличный шанс. В очередной раз испытать удачу, попытаться поймать её за хвост. В коридоре он как раз заприметил Рин. Её халат мелькнул путеводной звездой. Обито никогда не ходил в морях, никогда не ориентировался по небесным телам. Но здесь и сейчас устоять не мог. Пустился за ней, даже не успев подумать о чём-то. О её строгом лице, например, или «нет», которое она ему скажет и, возможно, нанесёт этими тремя буквами колото-резаное, может, даже не одно. Ему было всё равно. Он пошёл за ней торопясь. К счастью, Рин остановилась у поста, что-то взяла у медсестры и стала писать.       Когда он подошёл, медсестра отвлеклась от таблеток, контейнеров, списков пациентов и их назначений, чтобы взглянуть на него, затем на Рин. Но Рин даже не дрогнула, продолжая писать, как будто никого не замечала.       — Что-то забыли? — спросила она.       Обито обжигался её холодом. Как ранней весной, когда поверил ещё холодному солнцу и вышел на улицу без куртки. Рин по ощущениям была такой же.       — Да, — ответил он. — Забыл сказать спасибо за всё, что вы сделали.       Медсестра продолжила раскладывать таблетки, в уголках её губ задержалась улыбка. Рин из вежливости отвлеклась и подняла глаза. Её взгляд обратился к нему, смиренно, в ожидании выслушать всё, что только не придёт ему в голову. Выслушать и разойтись по разным берегам жизни.       — Только не привык выражать благодарность лишь словами, — тут же оговорился он. Его улыбка выдавала настойчивое желание вывести их разговор из чопорной формальности.       — Слов мне будет за глаза, — соскальзывала Рин, предугадывая его ход наперёд.       — Мне, к сожалению, нет.       Он был настойчив. Рин узнавала в этой бойкости тот типаж мужчин, которые всегда складно говорят, а при любой трудности сбегают. Её бывший муж был таким же. Брал её крепость осадой, хотя в те далёкие времена она не была ещё крепостью. Просто девушкой, знающей себе цену. Стометровые стены выросли позже, когда появился тест с двумя полосками и его неуверенность, что он по-настоящему хочет семью. Может, и хочет. Но не с ней.       — Что делаете вечером, Рин-сан?       Такие виражи в отделении случались редко. Медсестра не выдержала смущения и решила отойти в сторону, оставив пространство им. Оказавшись с Обито один на один, Рин тяжело вздохнула. Она не хотела этого говорить, но боги ей были свидетелями — её вынудили достать из кармана пару козырей.       — Настолько не терпится потратить вечер на тридцатилетнюю разведённую мать-одиночку?       Она смотрела на него прямо, не отводя взгляда. Ждала его реакции. И, конечно, заметила паузу, в которой у него что-то дрогнуло. Растерянность, мгновенно спрятанную за очередной улыбкой — привычной, натренированной.       — Это игра «Две правды и одна ложь»? — спросил он.       Рин умилённо улыбнулась.       — Это моя жизнь, — сказала она. — И вечером я занята.       Она собрала все бумаги с поста и вместе с ними ушла. Обито остался стоять — как под прозвеневшим колоколом, когда уже всё сказано, но в ушах всё ещё гудело.       Рин не оборачивалась, потому что знала: в его глазах мелькнуло то же выражение, которое она видела десятки раз. У всех тех, кто сначала будто бы интересовался ей, а потом узнавал о ребёнке. Это выражение она научилась распознавать безошибочно. Полуулыбка, еле заметный сдвиг взгляда, как будто в человеке что-то пересчитывается. И потом — тень на лице. Лёгкая, но читаемая.       Он такой же, подумала она. Искатель. Не любви — нет. Просто удовольствия. Простых, удобных, сиюминутных встреч.       Мадара прошёлся по коридору онкогинекологического отделения с лёгкой ноткой ностальгии. Можно было сколько угодно говорить, что все этажи были спроектированы одинаково, но здесь всё ощущалось иначе. Как будто вся больница была больницей, а это место — чем-то другим. Он зашёл в ординаторскую без стука. Вернее сказать, грянул, как гром. Все внутри замерли на своих местах и подняли взгляды. Сакура, Хаширама. Взгляд Мадары молнией выстрелил в последнего. Хаширама сразу же догадался, что всё это значит.       — Объясняю не в первый, но в последний раз, — Мадара и впрямь был раздражён. Подойдя к столу Хаширамы, он взялся за столешницу и навис над компьютером, над ним. — Я не банк, чтобы возвращать вложения под проценты. И не человек, с которым надо сводить счёты. Я помог тогда, потому что не мог иначе. А ты сейчас пытаешься рассчитаться со мной, чтобы закрыть дверь.       В секундной паузе Мадара сам вдруг услышал себя. Дверь — в этих словах звенело больше, чем просто метафора.       — Хорошо. Если тебе так легче — считай, что она действительно закрыта. Только не кидай мне в лицо то немногое, что я сделал в этой жизни по совести. Не превращай это в сделку. Не делай из меня человека, который торговался.       Последние слова он сказал почти спокойно, но от этого они только сильнее резонировали в комнате. Он достал из внутреннего кармана пачку денег, связанных резинкой. Попросил Обито привезти. И бросил их на стол. Хаширама не дёрнулся. Ни чтобы оттолкнуть, ни чтобы принять.       Тишина после прозвучавших слов была немая, никто не находил, чем можно её прервать. Да и Мадара сказал всё, что хотел. Развернувшись, чтобы уйти, он вдруг остановился в дверях и обернулся.       — К тебе претензий нет, — сказал он вдруг Сакуре. Как будто хотел снизить накал и сделать воздух чуть менее спёртым. — Лучшая.       Затем вновь метнул взгляд в Хашираму и только после этого ушёл.       Вечер благоволил размышлениям. Сакура томилась от молчания собеседника. Мадара куда-то пропал, не появлялся в чате последние несколько часов. Может, уснул в родных стенах, может, возвращение к нормальной жизни требовало сил и времени. Что бы там ни было, его молчание её изводило. Заставляло думать и, что ещё хуже, надумывать.       Звякнуло сообщение. Совсем другой звук, отличный от привычного в мессенджере, но Сакура подорвалась скорее прочесть. Мало ли, свершилось чудо и он решил объявиться. Однако сообщение было написано неизвестным. Номер в телефонной книжке не значился. Пока Сакура думала, кто это, произошло непредвиденное. Тот же номер позвонил. Сердце в волнении забилось. Что-что, а нет в жизни ужаса более иррационального, чем ужас перед звонками с неизвестных номеров. Она долго не могла решиться нажать на зелёную кнопку. Затем вздохнула и сделала это боязно и робко.       — Да? — её голос был похож на жалобное «мяу» испуганного шумом трасс кота. Сакура в предвкушении сморщилась.       — Это Обито, — это был и впрямь его голос.       Сакура перестала морщиться и села в постели. Место страха заняло недоумение.       — Я же тебя не разбудил? — с надеждой спросил он.       — Нет, я ещё не сплю.       — Ты занята?       Сакура задумалась, к чему бы прозвучал этот вопрос. Снова нахмурилась, но решила, что ломать голову не собирается и ответила как есть:       — Нет.       — Здорово, — в его ответе слышалось облегчение. — Я под окнами твоего дома.       — Что? — Сакура привстала, растерявшись. — Откуда ты знаешь, где я живу?       — Ну здрасьте, — усмехнулся Обито. — Я, кстати, был в той машине, в которой мы тебя везли домой после благотворительного вечера, помнишь?       Сакура напрягла все извилины, но ни из одной не выжала нужной информации.       — Конечно, не помнишь, ты тогда уже была в отключке, — его голос выдал улыбку. — Выйдешь? — он вернулся к началу их разговора.       — Зачем? — с лёгким недоверием спросила она.       — Меня мучит пара вопросов. И есть тонкое предчувствие, что ты знаешь на них ответы.       Звучало интригующе. Не столько потому, что Обито стоял под её окнами посреди ночи, сколько потому, что буквально несколько часов назад она и сама варилась в мыслях и недомолвках. Эта перекличка тревог казалась почти судьбой. Она поспешила натянуть худи, спортивные штаны, кроссовки — и выскользнула из квартиры, пока на шум не отреагировала Ино.       Он стоял, прислонившись к машине. Ждал её и, дождавшись, слегка улыбнулся. Сам понял, что выглядит это всё максимально странно, но нужда не позволяла ему не делать странности. Поэтому он открыл дверь переднего пассажирского сидения и пригласил её сесть.       — Прокатимся? — спросил он. Сакура кивнула.       Ночная дорога встретила их пустотой и золотым светом фонарей. За окнами проносились тёмные силуэты домов — в большинстве окон уже погасли огни. Обито ненадолго свернул к кафе, вернулся с двумя стаканами кофе и, немного подумав, заехал в парк.       Они устроились на скамейке, укрытой деревьями, и первое время говорили о чём-то незначительном — обрывках дня, глупостях, о погоде. Но пауза вскоре всё расставила по местам. Сакура напомнила:       — Ты ведь хотел кое-что спросить.       Обито выпустил из лёгких затяжку — медленно, как будто вместе с дымом уходили лишние мысли. Затем взглянул на неё, серьёзно, без привычной полуулыбки, и произнёс:       — Ты же знаешь Рин Нохара?       — Знаю. Она часто к нам приходит. — охотно кивнула Сакура и только потом задумалась, к чему этот вопрос. — Почему спрашиваешь?       Он замолчал. Губы сжались в тонкую линию. В его лице боролась нахмуренность с задумчивостью. Желание сказать и умолчать. Победила врождённая болтливость:       — Она… сказала мне, что ей тридцать, что она разведена и… что у неё есть ребёнок.       — Всё верно, — Сакура кивнула, не услышав ничего удивительного.       Обито молчал, лелея надежду, что она добавит: «Шучу». Не добавила.       — Да брось. Ты серьёзно?       — Абсолютно. Почему ты так реагируешь?       — Потому что это невозможно. Она не выглядит на тридцать. Не ведёт себя, как разведённая. Не звучит, как мать. Это… это просто не складывается.       Сакура ухмыльнулась.       — Прости, но как «звучит мать»? Как будто у неё карусель за спиной и пюре в волосах?       Он не рассмеялся. Наоборот, нахмурился ещё сильнее.       — Я не знаю. Просто не укладывается. Как будто она сказала это нарочно. Чтобы оттолкнуть.       Сакура задумалась на секунду, потом полезла в карман за телефоном.       — Держи, — она протянула ему экран. — Это её Инстаграм. Не очень активный, но пару снимков есть. Вот — с дочкой в парке. А от этой я схожу с ума, — Сакура перелистнула на свой любимый снимок, где Рин переодела Мэй в костюм пчелы. — Разве тебя это не умиляет?       Обито смотрел молча. Затем вздохнул так натужно, точно кто-то высосал из него воздух, радость, надежду на что-то. Сакура насторожилась и спешно попросила:       — Ладно, отвечать не обязательно, лучше молчи.       Лицо посерело. Взгляд стал туманным. Он отдал телефон медленно, осторожно, будто боялся уронить не устройство, а всю эту информацию, только что в него влитую.       — Вот чёрт… — тихой руганью он выпустил из себя горечь. — Я надеялся, что это была шутка.       — Знаешь что, — Сакура отпрянула, спрятав телефон обратно. — Не знаю, что тебя так расстраивает. Насколько она тебя старше?       — На два года.       Сакура сделала максимально театральное «пф», чтобы во всех ближайших гнёздах птицы поняли, что Обито загонялся из-за ерунды.       — Тут дело даже не в возрасте, — Обито взглянул тем самым взглядом, который спрашивал: «Ну ты же понимаешь всё, да? Мне же не обязательно говорить это вслух?» Сакура вспыхнула спичкой, когда его расшифровала.       — Ой, посмотрите, взрослого парня испугали дети.       — А тебя не пугают? — задал он встречный вопрос и вдруг вспомнил о тлеющей вхолостую сигарете между пальцев. Вспомнил, когда она уже почти догорела и тепло коснулось кожи. Пришлось затушить и бросить в мусорный бак. — Хотя вам, женщинам, в этом плане проще. Вы находите себе разведённого, взрослого мужчину — с детьми, но дети где-то там, с матерью. А вы начинаете всё сначала. Новый старт, новый сценарий. У нас, мужчин, как правило, всё наоборот.       Сакура всерьёз задумалась о его словах, звучавших примерно как правда. Вдруг её смутила одна деталь, она нахмурилась.       — С чего ты вообще об этом думаешь?       — Кстати, без понятия, — Обито усмехнулся. — Можно начистоту? — Сакура кивнула. — Вообще ничего серьёзного не планировалось. Наверно. Она мне понравилась, честно. Я хотел только попробовать…       — Попробовать что? — Сакура чуть склонила голову, глядя на него, как следователь на подозреваемого, пока ещё без наручников.       — Не знаю, — Обито пожал плечами. В его глазах и впрямь была пустота. То ли от непонимания всех химических процессов внутри, то ли от того, насколько старательно он прятал правду от самого себя. — Узнать поближе.       — Чтобы что? — продолжила Сакура, неторопливо снимая с его слов всё лишнее, как кожуру.       — Да кто его знает! — нервно ляпнул Обито и взглянул на неё. — Я сам не понял, что хотел, но что-то точно хотел!       Сакура втянула щёки. Оставалось только закатить глаза, и она незамедлительно это сделала.       — У вас, мужчин, эмоциональный интеллект где-то в районе плинтуса! — В этом обвинении слышалась её усталость понимать то, что само себя понять не в состоянии. — Вы себя не знаете и других путаете.       — Я знал себя! — упрямо возразил Обито. — Я знал, чего я хочу, пока она не сказала про ребёнка.       — Значит, не знал, — резко отрезала Сакура. Ни апелляции, ни пересмотра. — Ты либо хочешь её на ночь, либо на всю жизнь. И если первое, то, пожалуйста, вокруг много женщин, которые согласятся на это. Не трогай Рин. У неё и так уже травма от ваших «не знаю, что хочу». Если второе, то при чём здесь ребёнок? Или в вашей конторе волна сокращений и тебе грозит безденежье?       — Дети — это не только деньги, к сожалению, — сказал Обито, потеряв взгляд в пустоте.       А затем замолчал, чтобы в тишине сложить два несовпадающих фрагмента внутри себя.       Кофе в бумажном стаканчике давно остыл. Он даже не притронулся — только держал, как нечто, что должно было согреть, но не справилось.       Сакура тоже сделала глоток — уже без удовольствия, по инерции. На языке осталась горечь. Примерно такая же, как в мыслях.       Молчание затянулось, но её это не смущало. Она вдруг поймала себя на том, что рядом с ней сидит человек, повязанный с Мадарой общей кровью. Была ли она гарантом взаимопонимания между ними, подлинно неизвестно, но, питая к этой теории надежды, Сакура собиралась с мыслями, чтобы спросить кое-что. Тем более раз уж она выслушала сумбурную исповедь Обито, то имеет право на свою. Хотя бы немного.       — Слушай, — тихо сказала она. — Можно я тебя кое о чём спрошу?       Он не отозвался. Перевёл на неё взгляд — медленно, будто издалека, потом кивнул. Сакура не сразу заговорила. Сомнения, что он может отнестись к её проблеме так же серьёзно, как она к его, брали вверх. Или хотя бы на четверть так же серьёзно, как Ино, отказавшаяся прикасаться своим ясновидящим умом к истории, которая с самого своего начала, по её мнению, была обречена.       — Я, кажется, перестала кое-что понимать... — она вдруг замялась, не найдя подходящих слов. — В смысле… когда мы раньше общались с Мадарой, я как будто понимала, что он хочет от этого общения, но… Прошло время, и теперь я не так уверена. Иногда совсем не уверена.       Чтобы выбраться из собственных лабиринтов и заглянуть в её, Обито потребовалось несколько секунд. Переключившись, он уклончиво отвёл взгляд и хлебнул холодный кофе, словно нарочно оттягивал момент, когда надо будет сказать ей что-то плохое напрямую.       — Надеюсь, ты не строила много надежд, потому что… Как бы тебе сказать помягче, — Обито задумчиво почесал висок. Сакура почувствовала, как сушит горло. — У него обычно нет серьёзных и длительных увлечений. Тем более… — тут он особенно сжался и даже замолчал, вероятно, пожалев, что затеял этот разговор.       — Что? — Сакура полностью развернулась к нему всем телом и в напряжении ловила его взгляд, чтобы не дать ему отвернуться или промолчать. — Скажи как есть.       Он вдохнул полной грудью и нащупал пальцами карманы в поиске сигарет.       — Обито! — теряя терпение, Сакура вцепилась в его предплечье и встряхнула. Он посмотрел на неё, понял, что ускользнуть из-под её требовательности не выйдет, и нехотя произнёс:       — Тем более с такими, как ты.       Взгляд Сакуры на секунду остекленел.       — Не пойми неправильно, — тут же поспешил предотвратить коллапс Обито.       — Я не в его вкусе?       — Девушка околонулевых годов рождения до шестидесяти килограмм не может быть не в его вкусе, — хмыкнул Обито и всё же дотянулся до пачки. Сунул одну сигарету в зубы и закурил. — Просто уже была замечена определённая тенденция. Волшебные феи вроде тебя надолго не задерживаются. Не знаю, почему, — он затянулся, подумал об этом и на выдохе пожал плечами. — Может, скучно. Может, они сами понимают, что не вывезут всё это… Вот те, кто больше похож на ведьм, которых инквизиция чудом пропустила, остаются в его жизни месяцами. Некоторые умудряются держаться годами. Так что… — Обито стряхнул пепел. — Если у вас всё зачахло после первой-второй ночи, может, оно и к лучшему. Поверь, оно тебе не надо.       И всё бы в его рассуждениях сошлось, если бы не одно «но», прозвучавшее в самом конце. Деталь, которая никак не укладывалась в общую картину, встряхнула Сакуру, зажгла в её глазах нервозность, которой она тут же насторожила Обито.       — В том-то и дело, что ни первой, ни второй ночи не было.       Он испытал честность её признания взглядом. Что-то уловив в этих немигающих глазах, нахмурился и повернулся к ней, сменив позу.       — Такого не бывает, — Обито приподнял бровь.       — А зачем мне врать?       В этом вопросе что-то было. Обито нахмурился, обдумал всё ещё раз.       — Вы же ездили в спа.       — Ездили.       — И…?       — Ничего!       Обито откинулся на спинку скамейки с таким задумчивым видом, что Сакура только теперь в полной мере осознала: да, что-то здесь и правда не сходится..       — Вы ещё общаетесь? — спросил он, продолжая анализировать.       — Я приходила к нему почти каждый вечер после смены. Мы постоянно переписываемся. И всё это время говорит так, словно между нами что-то есть, но когда дело доходит до действий… В общем, я запуталась. Может, я правда ему не нравлюсь? — Сакура посмотрела на него с надеждой, готовясь к худшему.       Обито думал. Вспоминал. Было всего два момента, после которых он точно знал, что Мадара к ней неравнодушен. Во-первых, Обито сам находил её достаточно милой. На благотворительном вечере, впервые её встретив, он ясно осознал, что был бы не против скрасить с ней ночь или две. Если бы Мадара одним взглядом не дал ему понять, что этот кусок торта не для него, то, вероятно, попробовал бы завязать с ней совсем другой разговор. Существовала мужская солидарность, которой он неукоснительно подчинялся. Свою потерю он переживал первые двадцать минут вечера, и потом влечение испарилось, как газ из забытого бокала шампанского.       А во-вторых, — взгляд Обито завис недвижимо в воздухе, — в бизнесе Мадара всегда искал путь наименьшего сопротивления, если таковой имелся. И всё же не подложил Сакуру под Тричера, хотя возможность была, особенно под конец вечера. Обито вспомнил, как Мадара не отходил от неё в тот день, и усмехнулся, затянувшись дымом. Рыцарь. Самый безвозмездный из всех безвозмездных…       — Ты ему нравишься, — наконец вынес он вердикт.       — Почему ты так уверен?       Обито взглянул на неё молча. Вряд ли она хочет знать его «во-первых» и «во-вторых».       — Просто поверь, — попросил он. — Но что происходит, я не знаю. Ни одной мысли. Хочешь, попробую узнать?       Сакура скрестила на груди руки, закусила изнутри щёку. Времена отчаянные — почему бы не быть такими же и решениям? Она взглянула на него и кивнула.