Глава 15

      Не все сделки заключаются под светом ламп в офисах, замороженных кондиционерами до хруста костей. Иногда — у бассейна. Иногда — в ресторане. Иногда — на юбилее общего знакомого в его загородном доме, где официанты путаются под ногами, а на столе всегда можно найти две по пятьдесят виски, пачку сигарет, ручку, бумагу и пару женщин — достаточно красивых, чтобы сгладить контуры любых уступок. А уступки — это всегда про оторвать от себя кусок и положить на тарелку партнёру. Ни один здравомыслящий человек не делает этого с улыбкой. Но если потерю можно залить крепким и утешить себя мягкой безотказностью едва одетого тела, то, в конце концов… пусть идёт к чёрту эта потеря. Главное — что в сухом остатке.       Но вот где-где, а на кладбище Мадара о делах ещё ни разу не говорил.       Обито протискивался между тесно стоящими надгробиями, гладкими, чёрными, как омытые дождём камни в реке. Сбоку покачивались бамбуковые цилиндры с именами умерших, кое-где курился свежий благовоний. Белые ленты, серые тени, гравировка иероглифов — кладбище выглядело не как место смерти, а как чужой, отстранённый порядок, с которым не спорят.       Мадара тоже не спорил. Сидел на скамье, точно прирос к ней, и глядел вперёд. Куда — неясно. Может, в пустоту, которая копилась в нём день за днём. С виду — тишина, внутри — вечная ротация мыслей, как в сушильном барабане: шумно, горячо, только без кнопки «стоп».       — Ты сегодня оригинален, — Обито наконец признал это вслух и уселся рядом. Небо было безоблачным. Первые дни мая становились душными от чередования жары и ливней. — Мы могли бы обсудить это в офисе, — а затем оглянулся вокруг и продолжил: — Да где угодно, кроме кладбища.       — Могли бы, — отозвался Мадара. Один раз моргнул, сбросив пелену с глаз. — В офисе всё живое. Люди двигаются, треплются, суетятся, приносят кофе, надевают галстуки, ставят цели. Там всё дышит. А здесь — пахнет землёй и прахом. Здесь тишина. И мне, знаешь, с мёртвыми пока проще. Больше общего.       Мадара провёл рукой по шее, как будто ощутил тонкую нить, на которой недавно качалась его жизнь. Она не порвалась — удивительно. Подарок, второй шанс, возможно, ошибка — куча названий, выбрать одно поможет уровень оптимизма. Сегодня его оптимизм был похож на выдумку. Народный вымысел. Фольклор.       Обито слушал молча и внимательно. И пока слова Мадары оседали в голове, его взгляд перебирал чёрные и серые надгробия с аккуратно выведенными иероглифами. Внимание задержалось на одном, прямо напротив. Кустики хризантем — свежие. Палочки благовоний зажёг кто-то совсем недавно. Отполированные плиты с вмонтированными вазами, ленты. На блестящем сером камне выгравировано имя. Имя, которое Обито не ждал здесь увидеть.       Со Ён.       Обито чуть вскинул брови. Изумление на миг коснулось его лица, как удар в грудь — резко и неожиданно, но без паники. Он тут же отпрянул внутренне, отвёл взгляд, сделал вдох. Сделал вид, что ничего не было. Потянулся в карман за сигаретами. Пусто. Пошарил в другом. Тоже. Вспомнил: оставил в машине. Неприятное ощущение стянуло грудь.       Мадара смотрел на него спокойно. Видел, как дрогнули пальцы, как чуть замер взгляд.       — Держи, — он вытащил из внутреннего кармана чёрную, почти лаковую пачку, протянул одну сигарету.       — Нет, — Обито мотнул головой слишком быстро. — Спасибо.       Мадара не закурил. Убрал пачку подальше, в его руках осталась лишь зажигалка.       — Она выпала из окна, — сказал он после короткой паузы. — Или выпрыгнула. Поговаривают, что кто-то ей помог. Или сказал пару слов, после которых окна кажутся выходом.       Полный мыслей, Мадара замолчал. Когда? В какой именно день? Кто-то из своих шепнул — в тот самый. В день, когда он взял в руки револьвер. Когда стоял на берегу, глядя в закат и не видя его. Ствол холодил висок. Палец дрожал, не слушался от ощущения, что всё это почти бессмысленно. Без чувства. Без мысли. Только рёв тишины в ушах. Глухой и густой, как в утробе.       В это же время где была она?       Стояла у окна, слушала гул машин внизу, роняла взгляд в пропасть, к которой приближалась шаг за шагом? Его палец всё ещё дрожал над курком. А её — может быть, уже сомкнулись на холодной оконной раме? Или ноги уже оттолкнулись от подоконника?       Что она чувствовала в тот момент? О чём думала, чему посвятила свои последние, самые тихие мысли, исчезнувшие вместе с ней? Думала ли о нём? Он надеялся, что нет, потому что сам о ней не думал. Ни тогда, ни позже. Перед лицом смерти внутри себя Мадара не держал её имени.       Имени девушки, которая всё же смогла. Решилась. Оказалась быстрее, храбрее, отчаяннее.       Мадара глубоко вдохнул. Он перевёл взгляд на Обито. Тот сидел каменный, не дрогнула ни одна мышца. Только глаза чуть потемнели.       — Знаешь, если бы я узнал, что она вышла не сама… что кто-то подтолкнул её словами или чем похуже, — Мадара говорил спокойно, но в его голосе что-то ползло под кожей. — То было бы… нехорошо. Для всех. Особенно — для того, кто толкал.       Молчание сгустилось. Обито не отвечал, и в этом молчании уже не было растерянности. Мадара больше не спрашивал. Он знал.       — Она мне таблетки в горло не пихала, — наконец сказал Мадара, глядя куда-то перед собой. — Всё, что со мной происходит и происходило, — только потому, что я этому позволил произойти.       — Я здесь ни при чём, — Обито выдавил после долгой паузы. Голос звучал глухо, чуть хрипло. — Может, под хмурым ей действительно показалось, что она умеет летать. Или что уже давно не жива. Вряд ли в тот момент кто-то мог её остановить.       Мадара кивнул. То ли в знак согласия, то ли просто чтобы не продолжать спор. Помолчал, давая этим словам раствориться в воздухе между ними, а потом тихо добавил:       — Нам всем повезло, что могилы не умеют говорить. Представляешь, если бы умели?       Обито чуть опустил голову.       Мадара снова оглядел кладбище и предложил:       — Пройдёмся?       Обито молча кивнул. И они пошли, не оглядываясь. Пока ещё могли уйти от тех, кто остался лежать позади.       И всё же, проходя мимо камней и пепельных плит, он снова бросил взгляд в сторону той, на которой было выбито её имя. Со Ён. Они чаще звали её Лизой. Удивительно, как долго какая-то шлюха продержалась в поле зрения Мадары. Простая шлюха, как тысячи других, со своей тяжёлой предысторией, в которой, честно говоря, желания копаться не возникало. Да и в Мадаре Обито, к счастью, никогда не видел рвения всерьёз взяться за лопату и рыться в глубине. Мадара не искал её глаз, не ждал встреч, не звонил — одним словом, не любил. Просто обжигался пламенем, которое она раздувала. Хорошие девочки не умеют держать мужчин так, как держала Лиза. Плохие — остаются с ним дольше. Проникают ли они в его сердце? Вряд ли. В душу? Увольте. В худшем случае они со временем забываются и теряются из жизни резко и молча, в лучшем — расстаются с красивым прощальным жестом.       Но Лиза ушла, оставив не след — отпечаток. Что-то тёплое, сжигающее. Что-то, что нельзя было удержать, но можно было вернуть. Мадара собрал её пламя и отдал — одним движением, запалив им благовония у её надгробной плиты.       Небо висело над городом тяжёлой гробовой плитой — серое, набухшее, готовое разразиться дождём. В такую погоду совсем не хватало воздуха, даже после глубокого вдоха лёгкие сводило от кислородного голода. Обито расстегнул пару пуговиц рубашки — как же он их ненавидел. Их, а ещё пиджаки, но офис обязывал. Пока Мадара не вернулся в дело, Обито оставался костылём, или лучше — несущей конструкцией дела, которое, в общем-то, устояло бы и без него, но рисковать не хотелось. Ветер переменчив. Бизнес не постоянен. Одно дуновение — и вавилонская башня становится карточным домиком. И ты никогда не знаешь, под каким ветром и в какой день случится так, что только на тебе всё и устоит. Остаётся быть готовым ежедневно. В рубашке, брюках, с припаянным к ладони телефоном.       — Я не смог до тебя вчера дозвониться, — начал Обито о том, ради чего сюда приехал. Точно не ради Лизы.       — Я был занят, — сухо бросил Мадара.       Обито хотел бы знать, что важнее благополучия их дела — семейного и подпольного, который они построили своими четырьмя руками, но допытываться не стал. По лицу догадался, что Мадара сегодня не настроен терпеть вторжение в своё пространство. Сегодня он спёрт, как воздух. Мрачен и тяжёл, как небо.       — Кое-кто мне шепнул, что анонима, оставившего наводку полиции, зовут Кэро Камата.       Брови Мадары вдумчиво нахмурились. В голове только и крутилось это имя, как заевшая пластинка. Кэро Камата… Кэро Камата… Ни одной удачной ассоциации.       — Наш сотрудник?       — Нет, — дёрнул головой Обито, угловато от раздражения. Он тоже так думал. Заставил отыскать всех уволенных, пенсионеров, переведённых в другие филиалы, даже тех, кого доедали черви… Достать из-под земли — именно так звучало задание для отдела кадров. Кадровики копали, как археологи. Пусто. — Больше того — он работает грузчиком в доках.       Маленькая, но важная деталь заставила Мадару остановиться, вслед остановился и Обито.       — В тех самых доках, где обычно мы…       — Тш-ш, — осторожно шикнул Мадара и оглянулся. — Мёртвые не говорят, — сказал задумчиво он и вернул Обито взгляд. — Но слушать… слушать иногда умеют.       В этот самый момент он почувствовал стресс, исключить который требовали все доктора. А как жить в этом мире без стресса? Разве что в вакууме.       — С чего бы вдруг грузчику раскрывать рот? — поразмыслил Мадара. — Они же знают, что случается, если кто-то становится чересчур общительным, — он наконец шагнул вперёд. Движение возобновилось. — Если повезёт, исчезают зарплаты. Если не повезёт — пропадают самые громкие… Ты говорил с ним?       — Нет, его пока что нет в городе.       — Давно?       — С месяц.       Мадара хмыкнул. Всё становилось на места. Оставить наводку и раствориться — голливудский ход. Самурай так не поступает. Самурай знает, на каком суку сидит, и если уж пилит, то с умыслом, не убегая и не прячась.       — Я уверен, у господина Каматы есть много историй, которые мне не терпится послушать. Его обязательно надо найти. Отправь кого-нибудь. Сам не высовывайся.       — Понял, — кивнул Обито. — Когда вернёшься в офис?       — Не на этой неделе, — поджал губы Мадара, уже развернувшись. Собрался уходить. — Она вся занята.       Обито подбоченился, с прищуром наблюдая за бегством Мадары. Он уже устал. От ролей, от ответственности, от одиночной гребли по мутной воде — устал от всего, чем обычно Мадара занимался в одиночку. И от этих проклятущих костюмов тоже.       — Чем? Кем? — поддел Обито с большими сомнениями насчёт этого неизвестного никому, в том числе Хане, расписания. А уж если Хана не знает, где Мадара и что…       Мадара обернулся и пару шагов сделал спиной вперёд. Ухмыльнулся, разглядев в Обито замученного офисом человека. Замученного работой, настоящей, а не той, где он пинал детородные органы и изредка что-то подписывал.       — Удержи всё в рабочем состоянии и найди Камату.       — Ещё неделя — и нашему бизнесу хана, — выдумывал на ходу Обито.       — Я в тебя верю.       — Вернёшься — ни офиса, ни меня. Только пепел и квартальный отчёт.       Мадара уже не слышал. Или делал вид. Обито остался среди камней, один в этом театре, как обычно.                                                                         

***

      Если сводить статистику, то после каких фраз мужчины исчезают чаще всего?       «Мне нужно подумать», «ты хорошая, но…», «я не готов к отношениям» — всё это избитое киношное барахло. На деле всё куда скромнее. Без вывесок и предупреждений, без возможности приготовиться к прыжку, собраться перед падением. Слово, сказанное между делом, без знака тревоги, без намёка на предстоящее исчезновение. Как тихая ночь перед извержением Везувия. Ясный день перед всемирным потопом. Звучит как книжная лирика, но Сакура в неё уверовала, когда Мадара сказал «лучшая», а затем исчез. Просто слово, даже комплимент. Наступил вторник — длинный, растянутый на дыбе. Среда — с каждой минутой тише. И больше ни слова. Ни буквы.       — Забей, — посоветовала Ино. — Может, у него проснулась совесть.       «Забить» Сакура могла разве что крышку гроба — для своего настроения, самооценки и груды вопросов «почему?». Ответов не нашлось. Как и покоя. Исчез и сон, и аппетит, и радость жизни. Осталась только привычка: бесконечно обновлять чат, ловить его зелёный кружок рядом с аватаркой. В сети. Всегда в сети. Почему молчит — спросить напрямую не решалась. Боялась показаться влюблённой дурочкой. Как и все, она предпочитала не сталкиваться с правдой лоб в лоб.       Она извела себя вопросами, на которые ответить мог только он. В сложившихся обстоятельствах, стало быть, никто. Она мучилась ими, терзалась и вполне бы присоединилась к сонму святых мучеников, если бы умерла, но три дня тишины её не убили. Тело, во всяком случае, не остыло, сердце билось, пусть и угрюмо, кровь текла по жилам. Душа? Что ж, возможно, с неё бы и началось разложение. Ещё бы день — нет, час. Ещё один час — и случилось бы воистину что-то страшное. Но звякнул телефон. И Сакура вдруг воскресла. На третий день. Ночью между средой и четвергом.       «Какие планы на завтра?»       Сакура уставилась в экран и на пару секунд перестала дышать. Сообщение мелькнуло спичкой в темноте, но оставило внутри настоящий пожар. Её челюсти сцепились. Желание убивать — редкий, чужеродный инстинкт — проявился вдруг до пугающей ясности. Она удивилась, как легко и понятно он в ней отозвался.       А кто-то вообще задумывался, после каких фраз мужчин в женщинах просыпается жажда их крови?       Первые несколько минут она смотрела в одну точку и ощущала в себе тысячи вольт смертельного заряда.       Он не удосужился написать «привет». Не спросил, как она. Не объяснил своего исчезновения, не извинился за три дня, вычеркнутых из реальности, — три дня, в течение которых он стабильно был в сети.       Заглушая голос собственного достоинства, Сакура боролась с соблазном: прочитать — и промолчать? Или, как советовала Ино, заблокировать? Насовсем. Хотя бы на неделю. А лучше навсегда! Но правда была в том, что играть в безразличие она не умела. Не её стиль.       «Работаю», — она не писала, а прорычала текстом.       Мадара прочёл почти сразу и какое-то время молчал, словно уловил эти вибрации и напряжение. Прошла минута, две, но он не печатал ответ. Сакура злобно выдохнула, подумав, что для этого необходима ещё тройка дней тишины. Внезапный звонок от него провёл по её телу импульс, как тогда, когда он звонил впервые. Сакура смотрела на него и не могла понять, почему сердце забилось чаще и стало тревожно.       — Мне же не показалось? — спросил он сразу же, как только она подняла трубку.       — Показалось что? — в треске расколовшихся айсбергов было больше тепла, чем в её голосе.       — О, мне не показалось, — усмехнулся Мадара.       И вот тут она заискрилась. В буквальном смысле. Злилась на него, злилась на себя — на всё. За то, что он смеётся. За то, что ей нравится, как он это делает. Нравится тембр его голоса — низкий, такой же тёплый, как ночь в июле. Нравится, как он, наверное, сейчас выглядит — в полутени, с чуть приподнятым уголком губ. Беззастенчивый и бесстыдный. Нравится, что ей всё ещё хочется его слушать, несмотря на три дня тишины.       — Скажи что-нибудь, — попросил он, как ни в чём не бывало.       — Что-нибудь, — бросила Сакура ледяным тоном почти презрительно, а затем поджала губы.       Он рассмеялся громче.       — Звучит так, словно мне надо извиниться.       От того, что он сказал это вслух, Сакура заметно ободрилась.       — Думаешь? — не съязвить было преступно. Она села в постели и устроилась поудобней. Прикинула, как он станет оправдываться — обстоятельно, с раскаянием, с теплом в голосе.       — Я готов отвести на это весь четверг и всю пятницу.       — Я свободна после шести, — она продолжала возводить стены.       Мадара о чём-то задумался.       — Нет, — от его категоричности Сакура вдруг вновь вспыхнула. — Ты мне нужна целиком на два дня.       Вспыхнула… И вдруг по груди разлилось что-то тёплое. «Ты мне нужна» — два слова, после которых она ощутила себя контуженной. Так сильно её давно не штормило на столь коротком отрезке времени. Разговор длился от силы несколько минут. Сакура закусила губу и прикинула план ближайших действий, чтобы вписаться в его четверг и пятницу. А пока думала, продолжала отыгрывать роль, которую не могла бросить на полпути.       — У нас операционные планы расписаны, я не могу взять и не прийти.       В динамике она услышала тяжёлый вздох. Удивительно, но, кажется, почувствовала его кожей.       — Надо как-то смочь, — нажимал он. — Обещаю, тебе понравится.       Уже тогда в голове роились заготовки для утреннего звонка Хашираме — целый арсенал оправданий. Температура, пищевое отравление, прорыв трубы, падение на лестнице, внезапная потеря памяти — что угодно. Правое полушарие судорожно выдумывало убедительные поводы не появляться в госпитале, левое — из последних сил держало осанку и лицо, от него зависела её честь.       — Хаширама-сама не справится в одиночку…       — До тебя как-то справлялся, — Мадара легко ушёл от её вялого «шаха». Матом и не пахло. Точно не с её стороны. — Давай, Сакура, будет весело.       Сакура молчала. Тишина натягивалась струной. Она изо всех сил выдерживала драматическую паузу, как актриса, у которой осталась последняя сцена.       — Сакура…?       Она сжала губы, не позволяя ни одному слову сорваться раньше времени.       — Если тебя надо уговаривать, то мне проще приехать.       — Нет! — вдруг вскричала Сакура, сама испугавшись и громкости, и мысли, что когда он появится в этой ночи целиком, а не только голосом, шансов на гордость у неё не останется. — Ладно… Ладно, — вздохнула она. — Два дня так два дня.       — Завтра в десять я буду у тебя.       — Как мне надо выглядеть?       — Как выспавшаяся довольная женщина.       — Я серьёзно, — она вдруг почувствовала улыбку на собственных губах. Дизертирскую, предательскую, совершенно непозволительную в этом звонке! И тут же её стёрла. — Что мне надеть? Что брать с собой? — она вдруг осознала, что четверг и пятница — это целых два дня. — Куда мы вообще едем?       — Это сюрприз, — он отказывался дать подсказку. — Надевай, что хочешь. С собой минимум вещей. И паспорт.       — Паспорт? — брови Сакуры выгнулись дугами. — Ты сказал «паспорт»?! — её голос вновь пробил пару стен и спугнул соседям сон.       — Идентификационная карта тоже сойдёт.       — Я начинаю волноваться, — она не приукрасила. — Зачем?       — Доверься.       Знал ли он, что требует слишком много? Вряд ли. И не узнает никогда. Сакура сначала молча кивнула в темноте комнаты, а затем глухо произнесла:       — Ладно.       — Не переживай, твоя почка сильно меня не обогатит, — он засмеялся. Звучало это терапевтически. Вслед за его смехом Сакуру захлестнуло спокойствие. Как будто она ему уже давно доверяла, просто секундная слабость смазала память об этом. — Спокойной ночи.       — Спокойной.       Спокойной ночь была всего пару секунд после того, как он сбросил. Пока Сакура сидела в ступоре на постели, раскладывая в себе всё, что оставил после себя его звонок. А потом по венам прошёл ток, она заблокировала телефон и резко вскочила с кровати. Один импульс вытолкнул, поставил на ноги, заставил включить лампу, поискать идентификационную карту или паспорт. Распахнуть шкаф и придирчивым взглядом искать в его внутренностях что-то, в чём она будет бесподобна. Сакура раскидывала вещи и улыбалась. Внутри щекотали бабочки. В груди радостно трепетало сердце. Она не сразу заметила, как дверь в комнату приоткрылась. Так погрузилась в свой щебечущий и брызжущий счастьем мир, что когда заметила на пороге чью-то тень, вскрикнула. Тень вскрикнула в ответ. Обе с обрушенным сердцем в груди стояли и смотрели друг на друга, пока тень не ругнулась:       — Да чтоб тебя, Харуно! — Ино отдышалась, выпустив со вздохом страх. — Ты время видела?       Оцепеневшая Сакура вспоминала, как моргать. Когда самообладание вернулось, она засмеялась. Испугаться Ино… Как же глубоко она растворилась в собственных мыслях.       — Да тише ты! — шикнула Ино и потёрла глаза. — Что ты делаешь?       Сакура бросила на пол блузку и, подскочив на ноги, подлетела к Ино и обняла её. Крепко. Почти удушающе, но сколько же было в этих объятиях ликования. Ровно столько, чтобы Ино перестала что-либо понимать.       — Я на два дня уезжаю, — сообщила Сакура.       — Куда?       — Понятия не имею.       Ино хотела отстраниться, чтобы взглянуть подруге в глаза. Увидеть там опьянения или что-то вроде. Невозможно убиваться три дня и вдруг ожить. Такого не бывает! Если, конечно…       Мало того, что отстраниться ей не дали, так ещё и повалили на кровать. Они завалились, синхронно ойкнув, когда деревянный каркас кровати звонко пискнул.       — Это шутка?! — Ино сдула чёлку с глаз. Сакура перевалилась на место рядом и покачала головой. Она не просто улыбалась. Она сияла. — О боже, он тебе звонил! — Наконец всё поняла Ино. И впрямь, не стала бы Сакура сама с собой бубнить посреди ночи. Ино схватила подушку и хорошенько ударила ею. По Сакуре, правда, не попала. Та ловко повернулась в бок, как только заметила угрозу. — Ты с ним куда-то поедешь?       Сакура боялась что-то сказать. Только кивнула и поскорее поторопилась снова покрутиться в бок. Ещё один удар мимо.       — Ино, мне нужно твоё платье!       Ино прижала подушку к лицу и, насколько позволяла совесть, громко взвыла в неё. Когда закончились воздух и негодование, она замолчала. Сакура подползла ближе и откинула подушку в сторону.       — А ещё твоя помощь, — сказала Сакура, хитро щуря глаза.       — Я не буду соучастницей этой ошибки молодости! — громко заявила Ино.       — Ино, пожалуйста!       — Я борюсь со злом, Сакура, и никогда к нему не примкну.       — Пожа-алуйста…       Смотреть в эти глаза было ошибкой. В эти зелёные, горящие, беззащитно сияющие глаза, полные оглушающей надежды. Молящие, почти щенячьи, как у ребёнка, у которого отнимут праздник, если ты скажешь «нет». Эти глаза не подделаешь, не взглянешь так нарочно. Они бывают только у человека, который без оглядки влюблён. Ино знала это слишком хорошо.       Глаза Сакуры были живые, светящиеся, потрясающие в своей наивности — в ней вспыхнуло солнце, о котором она и не подозревала. В ней было что-то шекспировское, трагично-красивое, как в героине, идущей на войну ради любви. Что-то из юности, из времени до разочарований. До бронежилета из цинизма.       Ино застыла. Эти глаза пробили в ней брешь.       Она знала, чем заканчиваются такие свечения. Знала, как это — задыхаться от боли, когда всё рушится. Когда розовые очки разбиваются стёклами внутрь. И всё же…       — Чёрт с тобой, хорошо, — вздохнула Ино.       Сакура упала рядом, скрутив её в самых крепких объятиях.       — Спасибо, спасибо, спасибо!       — Сделаю из тебя легенду, — окончательно сдалась Ино.       Потому что устоять перед такой влюблённостью невозможно.

***

      Чтобы привести Сакуру в божеский вид, Ино открыла магазин на два часа позже. К чёрту доход, у них были дела поважнее.       Укладка. Локон должен был лечь у виска мягкой, идеально выверенной спиралью. Не так, как «вышло», а именно так, как задумала Ино. Макияж. Никакой вульгарности, никаких перламутров и стрелок в космос. Только лёгкий румянец, чуть заметные тени, тушь. Макияж без макияжа — искусство маскировки чувств.       — Губы не бледные? — тревожно спросила Сакура, вглядываясь в отражение.       — Я не поняла, ты целоваться планируешь или нет?       — Кажется, да, — улыбнулась Сакура.       — Ну и зачем нам тогда здесь трёхслойное художество? — отрезала Ино.       Правда была за ней.       Следом — одежда. Никаких корсетов, шнуровок, слоёв. Май. Жара. В воздухе витает любовь. Простота и эффект — их главные союзники.       — Вырез глубокий… — Сакура неловко потянула ткань вверх, но тут же получила кисточкой по пальцам, как линейкой по рукам за школьные шалости.       — Он идеальный. Сиди, не шевелись.       Всё было выверено до сантиметров. Длина, цвет, фасон. Всё рассчитано по формулам, которые знала лишь Ино — возможно, ею же и придуманным. У всего была лишь одна цель — не оставить шанса человеку, против которого вся эта красота сооружалась.       — И запомни, — Ино давала последние наставления, пока застёгивала тонкий браслет на запястье подруги. — Не теряй голову, когда его увидишь. Не беги к нему, как сумасшедшая, будто он — твой последний шанс. Не смей прощать ему всё с одного взгляда. Не будь удобной — только себе хуже сделаешь. Держи дистанцию. Хотя бы для вида.       Сакура криво улыбнулась, не поднимая глаз. Она прекрасно знала, что именно это и будет самым сложным. Она-то уже чувствовала, как её поведёт в сторону, как щёлкнет внутри что-то дурацкое и безотказное. Как только он появится — с этим ледяным спокойствием, с этой убийственной уверенностью — её снесёт. Без шансов.       Но Ино была права. Нужно выдержать хотя бы пару минут. Первые шаги. До машины.       — Хотя бы для вида, — повторила Сакура тихо и выпрямилась.       Мадара стоял у машины ровно в десять. Чёрный глянцевый кузов, чистый до зеркального отражения, блестел под солнцем, как раскалённый кусок обсидиана. Сакура задерживалась. Вышла только после второго звонка, в котором он уже недвусмысленно её поторопил. Но когда она появилась, Мадара замер. На пару секунд стал статуей: ни жеста, ни слова. Только взгляд — тяжёлый, неторопливый, как вода, набирающая глубину. Он скользнул по ней с головы до пят. Слишком долго. Слишком внимательно.       — Эти двадцать минут явно стоили ожидания, — угол его рта поднялся. И от этого маленького движения на его безупречном лице Сакура расплылась. Внутри, ни в коем случае внешне.       Он не распростёр рук для объятия, что-то в лице Сакуры подсказало ему, что она не дастся. В её выпрямленной спине, в расправленных плечах ощущалось магнитное поле, отталкивающее его на расстояние. Укоризненный взгляд, в котором были лишь тонны обвинения и ни горсти прощения. Лёгкая играющая улыбка на её губах его не спасала. Очевидно, контрастные души его внимания и отсутствия кристаллизовались в ней в породу. Мадара поднял руки в знак капитуляции, а затем открыл дверь перед ней. Она села. Грациозно, мягко, плавно. Даже не посмотрела на него, какие там слова...       Сакура держалась долго, почти всю дорогу, хотя иногда казалось, что вот-вот расколется. На все его вопросы отвечала взглядом — выразительным, многозначительным, изматывающе молчаливым. То прищуром. То вздёрнутой бровью. То едва заметной усмешкой, которую тут же прятала.       — Ты же понимаешь, что за такое молчание в некоторых странах сажают?       Сакура сжала губы, но на щеках уже расползалась неизбежная улыбка.       — Хорошо, давай так: моргни, если собираешься меня игнорировать весь день.       Она дождалась, когда он на долю секунды обернётся к ней, чтобы посмотреть, и в эту самую секунду моргнула.       — Безжалостно, — пробормотал Мадара. — Просто убийственно.       Тишина снова повисла, Сакура уже не могла не улыбаться. Она смотрела в окно, но упрямо удерживалась от того, чтобы повернуться к нему. Её плечи дрожали от сдерживаемого смеха.       — Платье у тебя красивое, — сказал он вдруг, словно между прочим. — Жалко, конечно, что недолго на тебе продержится.       Она резко повернулась.       — С чего это вдруг?! — воскликнула Сакура. Глаза округлились, голос непроизвольно взвился вверх.       — Боже, спасибо. Она заговорила со мной. Чудеса случаются.       — Тема платья не закрыта, — она настаивала.       — Такая у нас с тобой культурно-развлекательная программа на эти дни.       — Это что за культура такая?       Улыбка Мадары ничего конкретного не подсказала. Не дала никаких ключей, не открыла подковёрную тайну, не намекнула на междустрочие. Всё это, откровенно, было и неважно. Убеждённая, что в его словах может быть только один смысл, Сакура хмыкнула. «Посмотрим» — значило её молчание.       Пейзажи за окном стали узнаваемы, уверенность в себе постепенно таяла. Здание далеко впереди показалось ей знакомым. Как будто аэропорт Ханэда, в котором она бывала всего раз. Сакура сверилась по картам, куда ведёт дорога. Карты оказались полностью солидарны с её чутьём.       — Аэропорт?       — Именно.       Мысль о полёте нагоняла тревогу. Куда? Как далеко? Спонтанные события всегда выбивали её из равновесия, непредсказуемость жизни держала в напряжении. Только сейчас она поняла, что аэропорт — это первое, о чём следовало вспомнить, когда Мадара попросил взять документы. Но разве она была в состоянии задумываться? Тогда — нет, но теперь все её мысли были посвящены тому, как долго они будут лететь, куда приземлятся, хватит ли ей вещей, потому что Ино впихнула необходимый минимум для двухдневного похода в маленькую сумочку размером со среднюю чихуахуа. Туда вместились две карты, банковская и идентификационная, тушь, помада, она же румяна и тени, влажные салфетки, мятный спрей для свежего дыхания, расчёска, зарядка, сменное нижнее бельё, несколько презервативов и три конфеты на случай голодных времён. Ох, знала бы Ино, что предстоит не банальный ужин в ресторане с продолжением, собрала бы целый чемодан.       Сакура плохо разбиралась в географии аэропортов, но что-то всё же смыслила на уровне интуиции. Например, что основной поток автомобилей — такси и автобусы — съезжали на подъезд к пассажирской зоне. Там стояли люди с чемоданами: кто-то спешил внутрь огромного стеклянного здания, кто-то выходил и ловил машину. Сакура прикусила губу, завидуя тем, у кого были такие чемоданы — небольшой сумочки ей явно не хватает. Но их путь вёл в другую сторону.       Мадара отделился от основного потока и поехал там, где почти никого не было. Опираясь на логику, которая нередко её подводила, Сакура искала глазами парковку. Впереди был только шлагбаум. Остановившись перед ним, Мадара опустил стекло и показал что-то сотруднику, который тут же освободил дорогу. А дальше — ни намёка на скопление припаркованных машин. Только асфальтовая полоса, тянущаяся до бетонного перрона.       — Сюда можно заезжать? — с сомнением спросила Сакура.       — Нам — можно, — спокойно ответил Мадара, не замедлив хода.       Она на него недоверчиво взглянула, но промолчала.       Через стекло машины перед ними открылся совершенно другой мир — глухой, отстранённый от суеты и шума обычного аэропорта. Вместо бесконечных рядов такси, толпы людей и голосов по громкой связи — тут было почти тихо. VIP-терминал выглядел как современный отель: приглушённый свет под навесом, стеклянные двери, у входа — всего один человек в костюме с планшетом. Всё было безупречно: ни очередей, ни лишнего движения. Только тонкий аромат свежего кофе, струящийся изнутри, и прохладный ветер с полосы. Сакура перевела взгляд — и тут увидела его.       Самолёт. Не просто самолёт.       На открытой площадке, чуть поодаль от терминала, в полной готовности стоял Gulfstream G650. Обтекаемый, почти глянцевый, как из рекламы — белый с серебристым отливом, его фюзеляж отражал набирающее дневную мощь солнце. Иллюминаторы блестели, как драгоценности. Ступени трапа уже были разложены, их ждали.       Мадара плавно припарковал автомобиль у самой кромки рулёжной дорожки, где на них уже ждал сотрудник в перчатках и с бейджем. Без слов он подошёл, открыл дверь и вежливо кивнул.       — Оставьте ключи, — обратился он к Мадаре. — Мы припаркуем автомобиль. Он будет готов к вашему возвращению.       Сакура смотрела, как Мадара отдаёт ключи, словно это было совершенно обыденное дело. Ни парковки, ни забот о чем-то. Просто подъехал — и тебя ждут.       Она вышла из машины и на секунду остановилась. Порыв ветра тронул подол её платья. Пространство казалось каким-то нереальным — тишина, запах авиационного керосина, звук приглушённых голосов. Всё происходило слишком быстро и одновременно медленно.       — Подожди, он что, твой? — спросила она, заглянув в его лицо так пытливо, что не хватало лишь лампы, направленной в глаза, для полноты допроса. — Не может быть!       — Не выгляжу как человек, у которого может быть свой самолёт? — Мадара улыбнулся.       — У тебя не может быть столько денег!       — Занял.       — У кого, у Скруджа Макдака? — не удержалась Сакура и вдруг рассмеялась, но тут же снова уставилась на него, будто он всё ещё мог признаться, что пошутил.       На борту их встретила стюардесса в строгом бордовом костюме и с безупречной укладкой. Она тепло улыбнулась, вежливо кивнула Сакуре и обратилась к Мадаре по имени. На столике стояло ведро со льдом, из которого торчала бутылка шампанского, а рядом — серебряное блюдо с аккуратно разложенными закусками. Ещё издалека Сакура увидела клубнику в шоколаде. Глянцевую, лаковую, идеальную, как на рекламной съёмке. И как только она плюхнулась в мягкое сидение, тут же взяла одну. Откусила и вместо тысячи слов закрыла глаза, про себя молясь, чтобы всё это не оказалось сном. Вот бы кто-нибудь ущипнул…       — В мае не бывает такой клубники, это просто противоречит всем законам природы, — она так и не открывала глаз, откинувшись на кресло почти в экстазе.       — Значит, не джет, не салон, не шампанское, а клубника? — с усмешкой уточнил Мадара.       — Не требуй от меня много, я ещё до сих пор не отошла от твоего личного водителя. Я вообще не уверена, что ты не галлюцинация.       Она наконец открыла глаза и посмотрела на него, прорывая все миражи.       Перед ним сидела, возможно, самая довольная из всех живущих на земле женщина. Зелёные глаза с кошачьим прищуром прошлись по нему взглядом. Этот взгляд ему нравился. Как декольте и длинные ноги, выглядывающими из-под короткого платья. Длина платья, обратно пропорциональная брошенному вызову. Ему, как человеку, привыкшему видеть её в хирургическом костюме на два размера больше, лучше остальных были заметны детали, которыми она, не стесняясь, заявляла о себе.       — Что насчёт амнистии? — уточнил Мадара, прерывая паузу. Подписанный мир ему был очевиден, просто почувствовал острую необходимость, чтобы она сказала это вслух.       Сакура задумалась о том, насколько сильно её лицо выражает удовлетворённость. По ощущениям, на максимум.       — Подписана, — её губы довольно растянулись. Довольство кратно множилось от ощущения, что она продержалась так долго. Ино была, как всегда, права: одно дело броситься ему на шею у порога дома, другое — простить все грехи — после клубники всего лишь прегрешения — на борту частного самолёта. И вот теперь-то на неё снизошло понимание, что значит самоуважение.       — Выпьем за это, — Мадара потянулся за шампанским.       Самолёт мягко покачнулся. Сакура откинулась на спинку кресла, поджав ноги. Шоколад плавился на языке, а в висках от лёгкого шампанского медленно начинало шуметь. Внутри воцарилось редкое чувство — когда всё происходит ровно так, как ты не планировала, но именно так, как тайно хотела.       Посадка в Осаке была мягкой. У трапа уже ожидал чёрный автомобиль — с тонированными окнами, сверкающей полированной поверхностью и водителем, снова в перчатках. Она уселась внутрь и поймала себя на мысли: ещё немного — и она перестанет удивляться.       — Куда мы едем? — она впервые задалась этим вопросом. — Осака?       — Нет, мы здесь проездом. В Киото нет аэропорта.       — Киото! — радостно воскликнула она, как воскликнула бы от любого города, какой бы он ни произнёс.       — Была там?       — Ни разу.       — Исправим.       Дорога до Киото по ощущениям была недолгой, весь путь тянулся кинолентой. Всё вокруг дышало зеленью: молодой, ещё не выгоревшей, с легким паром над рисовыми полями и шелестом бамбука вдоль ручьев. По берегам рек цвели поздние сакуры, упрямые одиночки, что зацвели позже срока, наперекор календарю. На склонах гор вспыхивали всплески глицинии — густые фиолетовые каскады, как гирлянды, спадающие с древних камней.       Сакура сидела, подперев подбородок ладонью, наблюдая, как солнце прыгает бликами по крышам придорожных домов. Наконец не выдержала — повернулась к нему, глаза её искрились нетерпением.       Она расспрашивала о том, что будет в Киото. Мадара стоически хранил известные лишь одному ему тайны, чтобы не испортить эффект первого впечатления. Она сдалась, но ненадолго. Через пару поворотов, когда дорога пошла вглубь хвойного леса, снова повернулась.       — А ты там был раньше?       — Был, — тут же ответил он.       Много раз. Ещё ребёнком. С семьёй.       Поездка с Сакурой удивительным образом совпала с традицией из его детства. А ещё с нежеланием вливаться в рабочую суету прямо с больничной койки и с рекомендациями врача — гулять на свежем воздухе. Странная череда совпадений оживила в памяти время, когда каждый май они выбирались в Киото. Мама всегда укладывала с собой маленький чайник и коробочку с сушёными сливами, не надеясь на гостиничный сервис. Отец ехал отдыхать на словах. На деле отдых был больше похож на пытку: его постоянно тревожили звонки из офиса. Каждый раз, едва они садились в самолёт, он замирал, тяжело вздыхал и демонстративно выключал телефон. А потом начиналась самая комичная часть: он прятал его так надёжно, что спустя час уже сам не мог найти.       — Никто не должен меня беспокоить, — приговаривал он с упрямством самурая, засовывая телефон то в чайную коробку, то под матрас, то в карман халата, который вешал на случайный крючок в случайном углу. Спустя час начиналась паника.       — Аой, где мой телефон?! Если срочное? Если Совет директоров?!       — Совет директоров у тебя вот, — говорила мама, указывая на себя и детей.       Пока отец вёл свои сражения с невидимыми акционерами и плохо организованной системой хранения личных вещей, Изуна устраивал театр одного актёра. Эти выступления Мадара начал ценить по достоинству только после смерти брата. На одном из выездов Изуна отказался надевать юката, потому что «не хотел быть как все». Через час он вернулся из подсобки с самодельной экипировкой ниндзя — из полотенец, поясов от халатов и обмотанных носков. С гордостью позировал у ворот гостиницы, пока мать снимала его на плёночный фотоаппарат.       У него осталось это фото. На полках того дома, в который он старался не возвращаться.       Мадара поймал взгляд Сакуры, сияющий от нетерпения, и в нём вдруг отразилась вся та старая радость. Всё, что казалось ушедшим.       Гостиница была словно нарисована тушью и водой — деревянные панели, скатная крыша, запах древесины и горных трав. Они поднимались по склону Арасиямы, а внизу уже шептала река, и ветер трепал занавеси на веранде.       — Добро пожаловать, — поклонились женщины в кимоно, и одна из них добавила: — Всё готово для госпожи.       Сакура не сразу поняла, что речь о ней, когда поняла — посмотрела нахмуренно на Мадару. Что, готово? А готова ли она? Мадара усмехнулся и сказал пару напутствий, которые были призваны унять её природную осторожность. Сакура сдалась им: его словам и рукам приветливых сотрудниц. Они отвели её в просторную комнату с татами, скользящими дверьми, видом на утёс и расселину леса, над которым проливало свет лучезарное полуденное солнце. Её проводили в отдельное помещение, где уже ждали мастерицы и швеи. Легко, нежно, с тихими голосами и запахом жасмина они помогали ей облачиться в юката — ткань прохладная, на плечах лёгкая, а цвет — роспись на фарфоре: небесно-серый с тонкими нитями золотого.       Сакура шагнула в приёмную, мягко скользя по татами, всё ещё не привыкшая к тому, как свободно и строго одновременно сидела на ней ткань. Тонкие шаги босых ног, сосредоточенное выражение лица, юката — её словно перенесли из старинной гравюры в живую ткань настоящего.       Мадара ждал в дальнем конце комнаты. Он обернулся, услышав звук её шагов — негромкий, почти невесомый. В его взгляде заиграл огонь.       Да, её длинные безупречные ноги скрылись за многослойной тканью.       Да, тонкое декольте потерялось в запахе воротника.       Да, в этом наряде не было ничего вызывающего.       И всё же он смотрел с удовольствием.       Не с похотью и не с тем нетерпением, что возникает между касанием руки и поцелуем. Это было другое. В его взгляде не было торопливости или желания присвоить. Напротив, он позволял себе просто наблюдать — внимательно, медленно, с тем самым вниманием, с каким человек изучает не чужое тело, а замысел: линию ключиц, движение плеч, игру света на коже.       — Я ведь говорил, что сниму с тебя платье, — заметил он, глядя на неё с прищуром.       Сакура вскинула брови, губы дрогнули в улыбке, а щёки чуть порозовели. На миг она подумала совсем не о кимоно.       — В следующий раз уточняй, о чём речь, — пробормотала она, опуская глаза.       Мадара усмехнулся и медленно шагнул ближе. Медленно, уверенно, без спешки, со знанием, что ничего из того, что он считал здесь своим, от него не убежит.       — Тебе идёт, — повторил он уже вполголоса. В этом голосе было признание, не требующее продолжения.       Сакура вскинула на него взгляд и тоже чуть улыбнулась.       — Может, теперь мне стоит называть вас господин Учиха? — спросила она, склонив голову с видом покорности. И хотя её интонация была игривой, покорность в осанке казалась почти естественной — как у человека, не привыкшего быть частью чужого сценария, но вдруг решившего попробовать.       — Опасное начало, — он остановился в полушаге, глядя на неё с тенью в глазах. — В таком ритме мы рискуем не выйти за эти два дня на улицу.       — Что ж, Мадара, так Мадара… — улыбнулась Сакура и, как бы ненароком, упёрлась ладонями в его грудь, сохранив между ними спасительную прослойку воздуха. — Я, правда, здесь впервые.       — Тогда позволь быть твоим экскурсоводом. Или хотя бы тем, кто напомнит, что в этой стране принято сначала обедать, а потом флиртовать.       Он отступил, и напряжение рассеялось. Сакура тихо фыркнула.       Киёмидзу-дэра встретил их дневным золотом. Солнце стояло высоко, и тёплый свет ложился на крыши храмов, на каменные дорожки, на гравий, который мягко шуршал под сандалиями. Сакура шла рядом с Мадарой, запрокинув голову, рассматривая резные карнизы и тёмные, пропитанные временем балки. Над их головами покачивались фонари, а где-то сбоку слышался неторопливый стук воды в бамбуковом ручье.       — Знаешь, Киёмидзу-дэра основали ещё в восьмом веке. Но от тех зданий, конечно, ничего не осталось — за тысячу с лишним лет они сгорели больше десяти раз. Всё, что ты видишь, — в основном постройки семнадцатого века. Тем не менее дух… остался. Он не горит.       Сакура провела ладонью по лакированной балке.       — И всё же — почему именно здесь?       Мадара чуть замедлил шаг, глядя на верхушки кедров, склонившихся к храму.       — Говорят, однажды монаху из Нары по имени Кэнсин явился во сне старик в белом и велел ему идти на север. Тот и пошёл. Не самый рациональный поступок, но в истории Японии такие обычно оказываются судьбоносными. Добрался до горы Отова, увидел водопад — тот самый, что внизу. И встретил там отшельника, который, между прочим, ждал его. Сказал: «Ты должен вырезать статую Тысячерукой Каннон и построить здесь храм». А потом просто… исчез. Кэнсин понял, что разговаривал не с человеком, а, вероятно, с самой Каннон — или её посланником. Остался здесь, построил хижину, начал молиться.       Сакура хмыкнула.       — Монах, который слушает голоса и разговаривает с духами. Звучит как начало психиатрического анамнеза.       — Возможно, — усмехнулся Мадара. — Но таких сумасшедших почему-то чаще всего вспоминают спустя века. Через пару лет сюда забрёл полководец — Саканоуэ-но Тамурамаро. Охотился на оленя. Увидел Кэнсина, заговорил с ним. А тот его остановил и сказал: «Не проливай кровь на святой земле». И, представь, сработало. Полководец впечатлился, стал покровителем этого места и профинансировал строительство храма. Назвал его «Киёмидзу» — «Чистая вода». В честь водопада.       Он замолчал и повернулся к Сакуре. Ни в одной школе, ни за одной учебной скамьёй не нашлось бы столь увлечённого его рассказами взгляда, сколько он увидел в её глазах.       — И ты веришь в это? — спросила она.       — Я верю в место. Люди приходят и уходят. Но вот некоторые места помнят, кто они.       Наступила пауза. Они остановились, и Сакура огляделась. Каменные дорожки. Пагоды. Мостики. Фонари. Шелест ветра в деревьях. И ни души. Только они вдвоём.       — Здесь… — она оглянулась, — должно быть много людей, разве нет?       — Туристы утомительны, — ответил Мадара с лёгкой усмешкой. — Я выкупил храм на сутки.       Она замерла.       — Ты… прости, что?       — Чтобы ты увидела его таким. Без людей. Только ты и храм.       Слова застряли у неё в горле, растаяли, не дойдя до языка. Она смотрела на него, не понимая, как реагировать, — в его жесте было что-то большее, чем щедрость, что-то из тех поступков, на которые невозможно отреагировать дежурной вежливостью или улыбкой.       — А солнце и луна ещё общие или тоже твои? — наконец спросила она, прикрыв иронией свою внушительных размеров растерянность.       Мадара усмехнулся.       Она пошла вперёд, ступая босыми ногами по гладким доскам — тёплым от солнца, отполированным временем. Под пальцами ног чувствовалась жизнь дерева, храм не просто стоял здесь веками, а дышал, жил и ждал их. Ветер, пробегая сквозь своды, раскачивал колокольчики — их перезвон тонко звенел в груди. Воздух был наполнен запахом смолы, тенями листвы и таким покоем, что казалось: дышит не только храм, но и сама земля под ним, и она — вместе с ними.       Они шли молча, и с каждым шагом всё меньше оставалось от напряжения, от усталости, от старых сомнений. Только лёгкость, прозрачность, исцеляющая тишина. Тропа вела их мимо пагод и мостиков, по каменным дорожкам, под шелест листвы, и каждый поворот разворачивал перед ними не храм, а само молчание, воплощённое в архитектуре.       Сакура чувствовала, как в ней постепенно оседает этот день — с его утончённой красотой, неспешным ритмом, безмолвным вниманием и светом, пробивающимся сквозь кроны. День, сотканный из того, что нельзя повторить.       Он останется с ней навсегда. В памяти. В запахах, звуках, снимках. И если когда-нибудь судьба потребует вычеркнуть его, если что-то заставит отречься — получится только удалить фотографии. Но не то, что она чувствовала тогда.       Когда вечер сходил на горы, они спустились к реке Хозугава. Их ждала деревянная лодка — длинная, изящная, украшенная фонарями, как огоньками светлячков. Вода чуть колыхалась под вёслами, каждое движение раздавалось эхом в тишине.       Сакура сидела на мягких подушках, укрывшись шалью, и смотрела, как закат сочился в воду густыми мазками, персиковыми, сливовыми. Она медленно опустила пальцы в холодную реку и в тот же миг почувствовала, как внутри что-то становится нарывает. Не от боли — от переполненности. От красоты, которая вдруг стала личной.       — Спасибо, — тихо сказала она, не глядя.       Мадара повернулся к ней и кивнул.       В тот момент Сакура посмотрела на него. На его лицо — бледное, выточенное из слоновой кости, с тенями под скулами и сосредоточенным, спокойным взглядом. Красота его была безупречной и холодной, как первый снег. Такой, что спастись от этой красоты можно, только шагнув за борт. Уйти ко дну камнем, без звука, спрятаться в иле, укрыться иссиня-чёрной толщей и лежать там, на ледяном речном дне, глядя вверх сквозь метры воды, — вспоминать его глаза. Мучиться ими даже по ту сторону жизни и смерти.       Она уже почти позволила себе надеяться, что всё это путешествие — не каприз, а первый шаг к чему-то настоящему. Что ему нравится быть с ней. Что он видит в ней больше, чем забаву. Она даже на секунду представила будущее — не яркое и сказочное, а домашнее, с утренним кофе и его книгами на столе, с её босыми ногами на деревянном полу, с простым разговором. И от этой мысли стало страшно.       Нельзя. Нельзя себе этого позволять.       Она сжала подол шали, уговаривая себя не строить замков, не верить в то, чего не обещали.       В этот момент зазвонил его телефон. Пару раз за день такое уже случалось — и каждый раз оказывалось пустяком. Но теперь всё было иначе. Мадара едва заметно скривился, доставая телефон из внутреннего кармана хакама. На мгновение он застыл, глядя на дисплей, и в ту же секунду вся безмятежность, копившаяся в его лице, исчезла. В глазах вспыхнула острая, затаённая искра сосредоточенности, тревоги, возможно, предчувствия.       — Извини, — пробормотал он.       — Всё в порядке, — кивнула Сакура, глядя в воду.       Связь прерывалась. Мадара нахмурился, провёл пальцем по экрану. Лодочник бросил взгляд на берег, чувствуя перемену. Спустя минуту они изменили курс, развернулись ближе к суше, к полосе камышей и деревянному помосту. Там, у края причала, Мадара вышел из лодки, отошёл в сторону — один, между тенью деревьев и медленным закатом, и попытался набрать снова.       Сакура смотрела ему вслед и чувствовала, как в груди утихает всё то, что раньше пело.       — Мы нашли его, — наконец-то в трубке послышалась членораздельная речь, а не помехи. — Недалеко убежал. Тут в пригороде его родители живут, у них осел.       — Я буду через день, не раньше, — сообщил Мадара, оглядываясь к стоящей поодаль Сакуре. — Пообщаешься с ним?       — С ним сейчас говорят Яхико и Конан.       Короткий кивок. Почти удовлетворение. Но что-то в интонации Обито насторожило — едва уловимое колебание, затаённое «не всё так гладко».       — Он клянётся, что не знает человека, который очень сильно попросил его написать заявление.       — Что значит «не знает»? — нахмурился Мадара. — Можно не знать имени, но помнить, как он выглядит.       — Этот человек угрожает его семье.       — Мы тоже можем угрожать его семье, держу в курсе. И кем бы ни был тот умник, который диктовал ему, что писать полиции, нас надо бояться больше.       Обито вздохнул. Разборки всегда его утомляли. Он не любил грязь, но влезал в неё ради старого долга — и чтобы счёт в банке не скучал.       Внезапно в динамике что-то хлопнуло. Что-то резкое, короткое, будто по ту сторону провода кто-то ударил по воздуху. Мадара оцепенел на месте. Обито тоже.       — Что я сейчас услышал? — спросил Мадара тише, чем всё, что сказал прежде. Как утробное рычание зверя перед броском на дичь.       — Выстрел, — Обито вскочил, куда-то быстро пошёл, если не побежал. Шорох, шаги, искажённые голоса.       — Я понял, что это… — сквозь челюсти процедил Мадара. — Какого чёрта, Обито? Мне ещё трупа не хватало.       Обито выбежал куда-то, в динамике Мадара услышал голоса. Конан прозвучала слишком отчётливо:       — Да не в него стреляли, этот идиот от страха сам спрыгнул! В него даже не попало.       Мадара прикрыл глаза, вбирая воздух через нос, как яд. Повернулся. Сакура украдкой на него смотрела. Он отвёл взгляд, поднял трубку снова:       — Кто стрелял?       — Чёрт, да мы на мосту были. Яхико просто решил слегка припугнуть, этот придурок взял и сиганул в реку.       — Его руки связаны? — спросил Мадара.       Почему-то ответы на элементарные вопросы следовали с пугающей паузой. Обито переспросил то же самое у Яхико и, видимо, получил в ответ ту же тишину. Мадара медленно выпрямился, и по его лицу стало ясно: всё, что было до этого, — мелочи.       — Мне всё равно, кто из вас будет нырять, но если этот псих помрёт, вы пойдёте на дно следом, — холодно сказал Мадара и сбросил.       Ему потребовался глубокий вдох, чтобы прийти в себя, вернуться в Киото, а не стоять мысленно у неизвестного моста, откуда только что спрыгнул Кэро Камата. Мадара пригладил волосы обеими ладонями назад, собирая себя заново из рассыпающегося раздражения и нарастающего холода, взял ещё пару секунд тишины, а затем подошёл к Сакуре. Он ещё надеялся вернуться к ней не только телом. Прийти к ней не только ногами, вернуться целиком, по-настоящему, как был рядом весь прошедший день. Но в голове только и стоял проклятый мост. Как у отца когда-то давно его такой же невыносимый Совет директоров…       Сакура быстро поймала перемену в его лице и тихо спросила, всё ли в порядке. Он постарался сам поверить в своё «всё нормально». Время было позднее, как раз чтобы вернуться в отель. Они пошли через вечерний сад. Там подрагивали на ветру фонари, отбрасывая рассыпанный свет на дорожки, и бумажные занавеси над аллеями лениво шевелились. В машине на полпути Мадара открыл телефон, чтобы проверить время, и в тот момент экран мигнул, высветив сообщение.       «Это Хидан».       Он не ответил, лишь сжал телефон в ладони чуть крепче, чем нужно, и снова посмотрел в окно, где свет окон домов стекался в ленту, уходящую вглубь города. Поездка показалась длиннее, чем была на самом деле. В номере он закрыл дверь, на секунду задержался в проходе, потом отошёл к окну и набрал Обито. Тот взял почти сразу.       — Ты точно уверен?       Камата рассказал о мужчине с белыми волосами, резкими чертами и бешеными глазами. Угрожал Джашином, клялся вырезать всю семью, если кто-то проболтается. Сколько Мадара знал людей, подходящих под описание? Одного.       — Нет, не лезь сам, — Мадара осадил геройство Обито, итогом которого всегда становились лишние увечья и кровь. Ладно чужая. Чужую не жалко, а свою проливать… Уж слишком мало крови Учиха осталось на этой земле, чтобы просто так лить её в несчастных случаях. — Дождись меня, я буду в городе часа через два или три.       Он вошёл в номер без стука. Сакура ждала его. Она повернулась не телом, а только взглядом, по которому стало понятно: она всё поняла заранее, ещё до того, как он открыл дверь. Она посмотрела без упрёка, только с немой, щемящей мольбой: не говори. Просто не произноси этого вслух — и, может быть, это не случится.       Но он всё равно сказал.       — Нам нужно уехать сегодня. Сейчас.       Сакура закрыла глаза. Этот миг был неизбежен, но она хотела его отсрочить хотя бы на один вдох.       — Что-то случилось? — спросила она. — Только не говори, что всё в порядке. Я не слепая.       — На работе… крах, — он подошёл к ней ближе.       — Она не переживёт одного дня без тебя?       Он бы тоже хотел в это верить, но не верилось. Мадара ничего не ответил. Мог бы остаться — сделал бы это, не задумываясь. Но остаться здесь значило потерять покой, контроль над ситуацией, понимание, что происходит внутри собственной организации, которая должна была работать чётче часов, но почему-то дала резкий сбой. Остаться здесь значило остаться лишь частью. Малой. Большая будет где-то, но не здесь. С кем-то, но не с ней. Он заглянул в её глаза и увидел в них неподдельную истому, которой был подвластен он сам. Она ждала этого вечера — не из-за прогулки, не ради беседы, а ради того, чтобы остаться вдвоём, укрыться темнотой, позволить себе быть уязвимыми и честными. Ему самому было жалко — до злости — вновь останавливаться на полпути. Три недели их знакомства — и всё, что обычно случалось в его жизни сразу, как по разнарядке, здесь так и не произошло. Он усмехнулся про себя. Но не сказал ничего.       Он подошёл ближе, медленно, без резких движений, и коснулся её щеки тыльной стороной пальцев. Легко, чуть дольше, чем позволяла вежливость.       — Мир не заканчивается на этой ночи, — сказал он. — Обязательно будут другие.       Она прикрыла глаза. Её ресницы дрогнули.       — Надо было звать тебя господином Учиха с самого утра, — улыбнулась Сакура.       Мадара подхватил эту улыбку. Надо было.       Они начали собираться. Спокойно, как будто это обычный вечер и просто пришло время уезжать. Но в каждом движении оставался след того, что не случилось, и того, что обязательно должно будет произойти. Потом. В другой раз. Когда темнота будет их союзником, а не преградой.

***

      После приземления он сразу направился к её дому. Машина скользила по влажному асфальту, Токио встречал их светом витрин, тонким паром от кондиционеров и ощущением чего-то неизбежного. Он почти добрался до поворота, когда экран телефона вспыхнул, и короткое сообщение мгновенно стёрло остатки покоя: «Хидан, кажется, знает, что ты едешь».       Мадара не стал разбираться, что и кому кажется. Если и возникло подозрение, на него надо реагировать здесь и сейчас, иначе потом будет поздно. Он медленно свернул с намеченного маршрута, бросив взгляд в зеркало. Сакура сидела тихо, не задавала вопросов, только смотрела вперёд. Чувствовала — что-то пошло не так.       Он хотел оставить её в стороне. Не тянуть за собой в это место, но времени не было. Мадара сжал руль крепче. Дорога теперь вела только в одну сторону. Он обещал себе, что всё удержит под контролем. Ещё немного тьмы, а потом вернёт её в тишину и свет. Но пока — только ночь, клуб и человек, который знал слишком много его тайн.       Когда он припарковался, Сакура выглянула в окно. Должно быть, в её голове тогда появилось достаточно вопросов при взгляде на неоновую вывеску и двух вышибал на входе, но ей хватило выдержки не задать ни один.       — Подождёшь здесь? — спросил Мадара, не глуша машину. — Я ненадолго.       — Я могу подождать там? — она кивнула на клуб. — Ты же туда идёшь?       — Не лучшее место, чтобы ждать.       — Я хочу в туалет, — она выдвинула аргумент, с которым при всём желании не поспоришь. — А ещё у меня горло пересохло.       У Мадары не было шансов сказать «нет». Он громоздко вздохнул, заглушил машину и кивнул.       Как только они вышли из машины, из тени здания вырос Обито — до этого в темноте виднелась тлеющая сигарета. Он сначала уставился на Сакуру, прищурился, словно пытаясь понять, не ошибся ли, а затем перевёл взгляд на Мадару, и в этом взгляде смешались вопросы, сарказм и сдержанное «ты серьёзно?». Сакура была удивлена не меньше. Мадара ничего не сказал — только коротко качнул головой и направился ко входу.       Охрана у клуба не задала ни единого вопроса. Ни один мускул не дрогнул на лицах громил в чёрных костюмах — они знали, кого впускают.       Клуб накрыл их с порога: глухим ритмом басов, запахом алкоголя, сигарет и женских духов, вспышками стробоскопов и ощущением, что здесь нет воздуха — только музыка и движение. Танцпол пульсировал телами: женщины в миниатюрных бикини, облитые светом и потом, извивались в такт музыке, мужчины наблюдали, прикуривали, переговаривались. Повсюду щёлкали вспышки камер, звенели бокалы, и всё это создавало какофонию, в которой можно было раствориться или сойти с ума.       Сакура чуть замедлилась, словно потерялась и искала указатель. Пространство сжалось. Кто-то провёл по ней взглядом сверху вниз. Внимательные глаза одного мужчины, сидящего в своей компании. Ничего отталкивающего в нём не было, но тело почему-то сжалось, захотелось спрятаться, выставить какой-нибудь щит, за которым получилось бы укрыться. В этот момент рука Мадары нашла её пальцы, крепко их сжала. Стал для неё якорем, понимал он то или нет, выдернул её из вязкого внимания чужих глаз и вернул себе.       Они прошли между столиками к барной стойке, за которой кто-то уже кричал бармену сквозь музыку. Мадара наклонился ближе, и его голос прозвучал прямо у её уха, обдавая теплом:       — Я скоро вернусь. Если что — звони. Я заберу тебя отсюда.       Сакура кивнула. Он задержал взгляд. Хотел сказать ещё что-то, но потом всё-таки развернулся и исчез в темноте, между вспышек, басов и танцующих тел.       На втором этаже клуба было иначе: стены глушили рёв танцпола, и только удары басов доносились сквозь пол. Свет здесь был мягче, воздух — плотнее. Мадара шагал первым, Обито следом, тяжело, в молчании, как две тени, идущие за приговором. Они приближались к кабинету, когда дверь резко распахнулась, и из неё второпях выпрыгнул Хидан, держа в руках телефон. Он не успел и слова вымолвить — Мадара, не снижая шага, нанёс точный, резкий удар под рёбра. Хидан согнулся и закашлялся, выронив телефон. Через мгновение его затянули обратно в кабинет.       Его усадили на стул. Обито стоял за спиной, прижимая дуло пистолета к затылку. Напряжение плотно осело в комнате. Мадара сел в кресло Хидана, в самое сердце кабинета, откинулся и устроился в нём, как дома. Из внутреннего кармана достал сигареты, закурил, не торопясь, с чувством, что у них вся ночь впереди. Дым повис в воздухе, подсвеченный мягким светом настольной лампы.       — Тебе выпал шанс, — проговорил он негромко, не сводя своих душащих глаз. — Шанс раскаяться.       — Ты опять под своими солями? — скривился надменно Хидан. — Хоть что-то, блять, можете объяснить?!       Мадара глухо хмыкнул, затем медленно встал. Его шаги по мягкому ковру были почти не слышны, но Хидан всё равно втянул воздух, с приближением чувствуя, как над ним сгущается что-то неотвратимое.       Он обошёл стол неторопливо, с пониманием, что добыча уже загнана в угол. Остановился сбоку, не сказал ни слова, смотрел так внимательно и долго, что у Хидана невольно дёрнулись мышцы на щеке. Этот взгляд резал глубже, чем любое оружие. Затем Мадара наклонился. Совсем близко. Между ними осталась только тяжёлая тишина. Мадара затянулся, медленно и глубоко, и не торопясь выпустил дым прямо в лицо Хидану. Дым висел в воздухе, густой, удушливый. Хидан зажмурился и коротко дёрнулся. Под прицелом сильно не поёрзаешь.       — Когда первые люди согрешили, — заговорил Мадара, и от его вкрадчивого голоса похолодело под рёбрами даже у Обито, — Бог всё равно пришёл в сад.       Он выпрямился, обвёл рукой кабинет, словно и впрямь оказался в раю после грехопадения. Его силуэт в полумраке казался больше, чем он был. Глаза сверкнули ледяным огнём.       — Не потому, что не знал, — продолжал он, чуть склоняя голову, — а потому что хотел услышать раскаяние. Дать второй шанс.       Тишина стала вязкой, как кровь. Обито стоял неподвижно, руки с пистолетом не дрогнули ни на миллиметр. Где-то внизу продолжала грохотать музыка, но здесь, наверху, всё звучало как сквозь вату.       Хидан понял. Он даже ухмыльнулся. Но сквозь эту ухмылку прорезалась злоба:       — Иди к чёрту.       Он не успел додумать, как Мадара схватил его за волосы и со всего размаху вбил лицом в столешницу. Глухой звук, гортанный вскрик боли, шорох метнувшегося Обито.       — Нос! Твою ж… Ты сломал нос, сука! — выдохнул Хидан с зажмуренными глазами и хриплым дыханием.       — Я сломаю тебе жизнь, если не услышу сейчас всё, что хочу, — отрезал Мадара, держа его голову у стола.       Хидан не стал молчать. Кровь и ощущение тупика развязали ему язык быстрее, чем любые угрозы. Он начал говорить, захлёбываясь кровью, сквозь стиснутые зубы:       — После того как ты вывел меня из сделки... После того как оставил с этим ёбаным клубом, где на кокаин нет спроса, только жопы трясут... Какое, к чёрту, сотрудничество?.. Ты гонишь через свои каналы тонны, миллионы, а я — пыль под ногами, да?       Мадара слушал и не перебивал. Только отпустил голову Хидана и, вновь обойдя стол, сел в кресло. Хидан закашлялся, поднимаясь, прижал окровавленный рукав к лицу, но не пытался встать. Ни он, ни Обито не сомневались: если дёрнется — пуля окажется быстрее.       Мадара смотрел на него долго, оценивал сказанное, просчитывал цену. Потом заговорил снова:       — Что ты сказал полиции?       — Я не собирался никого сдавать. Просто… шугнуть. Пощекотать нервы. Чтобы вы все помнили, что я не хуй с горы. И со мной надо считаться.       Мадара улыбнулся. Спокойно, даже весело, как будто услышал хорошую шутку. Он наклонился, открыл один из выдвижных ящиков, несколько секунд пошарил там и достал канцелярский нож. Щёлкнул фиксатор, выдвинул лезвие и положил нож на столешницу. Между ними. Прямо перед Хиданом.       — У тебя есть выбор, — произнёс он спокойно. — Выйти из этого кабинета вперёд ногами. Или без пальца.       Хидан замер. Несколько секунд смотрел на нож, потом поднял взгляд на Мадару.       — Ты чё, серьёзно?       Но в глазах Мадары не дрогнуло ничего. Ни игры, ни шутки, ни колебаний. Только ледяная уверенность — смертельная, как выстрел в упор.       — Думаешь, я вывел тебя в сторону, потому что ты стал не нужен? Ты стал опасен. Если бы в твоей голове было хотя бы три трезвые извилины, ты бы не попался тогда полиции с порошком. А им только дай повод, дай зацепиться за кого-то, кто со мной связан, — они тут же на моём пороге, переворачивают всё вверх дном. Знаешь, сколько у меня бумажек с твоими подписями? Можно ими подтираться до конца жизни и не думать о туалетной бумаге, Хидан. Лет на двадцать ты в своё время наподписывал. Я спрятал тебя здесь. Дал шанс остаться на плаву. Или с судимостью у тебя было много других перспектив? Я был твоей крышей. И вот чем ты мне платишь? А теперь повторяю: ты выйдешь отсюда вперёд ногами или без двух пальцев?       Ставки повышались.       Хидан молчал. Из разбитого носа капала кровь, медленно сбегая по губам. Не сразу, но он понял, что выхода нет. Что всё, чем он дышал, что считал своей «работой», давно под чужим контролем. Что подписи, которые он ставил ради вида и статуса, изогнулись петлёй. Что даже если он захочет бежать, его настигнет либо полиция, либо пуля. Он сидел на стуле, по ощущениям — на грани.       В тишине, удушливой и спёртой, вдруг прозвучал стук в дверь. Мадара плавно перевёл взгляд. Ручка дёрнулась, и Обито тоже, оборачиваясь так, чтобы в любую секунду перевести дуло пистолета на незваного гостя. Мужчина, охранник, судя по костюму, приоткрыл дверь и постарался не сильно удивляться происходящему. Только с порога сообщил:       — Чья Барби на баре? Кажется, с кем-то из вас её видел. Кто-то ведёт к выходу.       Мадара и Обито тревожно переглянулись.       Он тут же встал с резкостью, которой обычно требовали неотложные состояния.       —Доведи до конца, — хлопнул Мадара по плечу Обито напоследок и торопливо вышел.       Шагнул в коридор — и тут же почувствовал, как начал отсчёт внутренний таймер. Мадара набрал скорость, спускаясь по лестнице, не помнил, как преодолел пролёты — просто оказался внизу, в клубе, полном движения, света, грохочущей музыки и плотно сбитых людских тел. Он шёл вперёд, продирался сквозь людей, ища среди лиц единственное, имевшее значение. Зал вдруг стал огромным, бесконечным — столы, фигуры, свет, жар, крики, запахи — всё перемешалось. Его словно выбросили в открытое море, где ни с одной стороны не видно берега. Её не было у барной стойки. Не было у выхода. Не было нигде. Таймер продолжал тикать, назойливо, тревожно. Сердце сжалось в кулак и с силой ударило в грудную клетку. Он выскочил наружу, вдохнул холодный воздух, но от него стало только хуже — голова пульсировала, в ушах шумело. Он свернул за угол и увидел машину. Всего на секунду её тело, обмякшее, как кукла, показалось на заднем сидении. А затем дверь захлопнули. Незнакомец глянул на него, не в силах игнорировать столь пристальное внимание.       — Какие-то проблемы? — с угрозой бросил он.       Мадара замер на месте, вскинул руки ладонями вперёд — не угроза, не нападение, просто жёсткая граница, за которой рвалась наружу ярость.       — Я заберу её — и мы разойдёмся мирно, — голос, хриплый от дыхания, был предельно ровным, почти хладнокровным.       Но мужчина лишь усмехнулся, скривившись. Плюнул, а не сказал:       — Пошёл нахуй.       Из машины вынырнул второй, видимо, почувствовал, что снаружи что-то зреет. Мадара понял мгновенно: удар должен быть сейчас. Один, резкий, на упреждение. Он прыгнул вперёд, как на охоте, кулак врезался в лицо первого со звуком, похожим на сухой хруст арбузной корки. Тот отлетел, зашипел сквозь зубы и упал, хватаясь за щеку, но завершить движение Мадара не успел. Второй оказался быстрее, размахнулся, удар пришёлся точно в переносицу. Голова Мадары дёрнулась назад, мир прыгнул перед глазами, в ушах загудело, и он согнулся, схватившись за лицо. Кровь хлынула по рукам.       Это был последний разумный сигнал, оставшийся в памяти. Всё остальное исчезло. Осталась только ярость, сгустившаяся в нём до состояния кипящей смолы. Он рванулся вперёд, удар за ударом, плечо, кулак, локоть — движения были уже не боями, а инстинктом, не осмысленными, а беспощадными. Он повалил второго, бил до тех пор, пока тело под ним не перестало дёргаться, пока костяшки пальцев не онемели от боли. Мадара с трудом остановился, соскочил, как с горящей плиты. Всё. Достаточно.       Он поднялся. Тяжело, будто сам себе не принадлежал. Встряхнул головой, шагнул, удерживая равновесие усилием воли. Кровь стекала по подбородку, капала с пальцев. Он провёл тыльной стороной ладони по лицу, размазал багровое пятно по щеке. Дыхание сбивалось, лёгкие будто отказывались работать. Мир качался, под ногами плыло. Он добрался до машины и открыл заднюю дверь.       Сакура лежала на сидении. Он присел, опершись одной рукой о край салона, медленно склонился, чтобы видеть её. Взгляд из-под отяжелевших век мутный, расплывчатый, бессмысленный — он тут же понял, что ей что-то подмешали.       — Плохо… — прошептала она едва слышно сухими губами.       Мадара осторожно коснулся её щеки. Хотел что-то сказать, но взгляд упал на собственные пальцы, испачканные кровью, чужой и своей. Рука дрогнула и отпрянула.       Он чувствовал, как сердце работает вразнобой — не бьётся, а мечется в груди. Грудная клетка стала тесной, в висках давило, словно мозг сжимали ледяными пальцами. Он сглотнул, и горло тоже отозвалось болью. Ему было плохо тоже. Он медленно сел на асфальт, прижался спиной к двери. Было плохо, но хуже всего было то, что она лежала рядом. И не понимала, что с ней случилось.       Что могло бы случиться, если бы его внутренний таймер закончил обратный отсчёт чуть раньше.