1.1.

      До инаугурации уходившее правительство уладило с Лотаром бюрократические вопросы, а Лотар с трудом собрал кабинет министров из лиц разных профессий и уровня образования, с какими его знакомила автор в Дрездене двадцать первого века. Доктор Мейендорф постоянно взывал к автору, умолял о помощи и о знаках, кому из его приближённых можно доверить Новосаксонию, и сам присматривался — и остерегался, когда некто из потенциальных хозяев земли сам прилично и робко выдвигал свою кандидатуру по электронной почте. "Ты посягаешь на мою собственность, точишь зуб на людей, их налоги и кошельки, негодяй!.." — но не без осторожности отвечал на заявки утвердительно. Он увольнялся из университета, сознавался, как невыносимо было вести последние пары, передавал группы наместникам или вовсе ликвидировал курсы, пожимал руки студентам; одни преподаватели дарили конфеты, другие фыркали и подавали заявление на загранпаспорт.       Его неоднократно приглашали в резиденцию к предыдущим премьер-министрам на приватные совещания и на обеды, но сейчас его не торопились заселять в жилую часть. Обошлись поверхностной экскурсией, как будто подразнили бездомного, которому не досталось для ночлега гостиничного номера или койки в приёмном покое, — и обсуждением того, кому позволено обитать в этих комнатах вместе с доктором Мейендорфом. Он сразу запросил комнату для заместителя, а с Ванессой он решил это предварительно обсудить.       "Я останусь где есть", — холодно написала она. Они сменили формат на видеозвонок, но Лотар всё равно сожалел, что не может взять за руки капризную, но любимую принцессу.       Не за один вечер она разочаровалась в его заявленной преданности — Лотар так считал; с каждым часом отсутствия Лотара в квартире и университете ей, кажется, всё тяжелее было надеяться, что премьер-министр не покинет её. Выселяя из арендованной квартиры и снабжая всем необходимым для науки, он словно откупался от Ванессы, в свою очередь отгораживаясь занятостью на особом рабочем месте.       — ..Личный транспорт мне тоже не нужен. Не хочу, чтобы обо мне судачили как о твоей фаворитке или, чего доброго, любовнице. Я содержанка премьер-министра! Сколько я претензий соберу рядом с тобой!       — Пойдешь за меня? Станешь не сожительницей, а женой.       — Мы это обговаривали и не раз.       У Лотара закралось наконец подозрение, что Ванесса никогда по-настоящему не открывала ему душу и даже не стремилась; хабилитация — лишь долговременный предлог для воздержания чувств и затворничества от назойливого и бескорыстного слуги.       Ещё немного побеседовав, Ванесса отключилась, и Лотар догнал её в мессенджере. "Ответит, когда ей будет удобно".       "Тогда если не резиденция, то усадьба с конезаводом в Майсене, которая раньше принадлежала моему... — Он чуть не напечатал "дядюшке", — далёкому предку. Я выкуплю её у принявшей династии".       Ванесса щёлкнула "Отметить как прочитанное", не появляясь в сети. Лотар дописал и отправил без звука перед тем, как оседлать с Линфредом велосипеды:       "Лошади нужны. Будет конная полиция и гиппотерапия".       "Не знаю, есть ли у меня аллергия на лошадей", — ответила Ванесса и вышла.       Современность не исказила белёный дом и не попрала светлые воспоминания Лотара. Те же запахи, клумбы и тропинки, те же Миллеры у руля; они догадались объединиться оба участка и оживить их разновозрастной кучкой наследников как пансион для дворянских детей о двух корпусах. Лотар, ещё не слезая с велосипеда, пообещал потомку Курта Миллера щедрое спонсорство, прежде чем завести речь о покупке усадьбы — и не промахнулся; его привлекло предложение изредка останавливаться здесь, оставив за нынешним семейством конезавод и его дела, и неотчуждаемо держать за собой некоторых лошадей. Миллеры, по заверению одного их представителя, в любое время дня и ночи будут рады господину премьер-министру.       Комнатку-музей действительно выделили и обустроили по завещанию Хардвина, нетленно сохранили в нём экспозиции с середины двадцатого века, когда восстановили по архивам и воспоминаниям вздорного Хагена генеалогию Мейендорфов. Древо обрывалось на Фрице и Кэт, а сверху, далеко за границей "владельцев конезавода" упиралось в род прибалтийских немцев. "Недурно", — заключил Лотар; первая ласточка от лидера в общенациональных "архивах наследственности".       Как его предки оказались крестьянами? Начали свою ветвь с незаконнорожденного сына Мейендорфа или их приобрёл саксонский феодал с сохранением фамилии с тем, чтобы они разбогатели и откупились от него — Лотар забывал историю со средневековым правом.       Приложением к древу шли небольшие карточки с чёрно-белыми фотографиями тех, кто застал эпоху фотографии: длинноволосый брюнет Лотар в парадном мундире, сын его Фридрих, родитель его Хаген, дяди и тёти его — не прошедшие естественный отбор молодые люди и подростки. Портрет прадеда, деда и дядюшки, отцов майсенского коневодства, висели как следующая грань усечённой пирамиды. "Вот тоже Лотар..." — прошептал позади Линфред.       — Скажи мне, — произнёс Лотар. — Я похож на Хардвина?       — Внешне ещё как, а там, глядишь, и от характера что-нибудь досталось. Он тут дружелюбно выглядит, — и как срезал: — А вот тоже Лотар.       — В честь него назвали, вроде бы, — он попробовал легко усмехнуться. На фотографии его голова была повёрнута влево, являя Линфреду прекрасный профиль… идентичный сегодняшнему. Линфред переводил взгляд с брюнета на блондина, пока живой Лотар не возмутился.       — Здесь что-то неладно. У вас есть какой-то секрет!       — Отвяжись. — Теперь его приподнятое настроение не вязалось с недоумением заместителя. — Я ли не Мейендорф!       — Попроси, чтобы они продлили древо. Чтобы обкопали землю вокруг его корней, так сказать. Но кто в вашем роду после Фридриха образовался с такими мощными генами светлых волос, что перебил чёрные?       Хардвин весело щурился с портрета на любимого племянника, от улыбки сгибалась и ломалась линия колючих усов — убеждённый бездетный холостяк, но обожатель и завсегдатай женских компаний. Набожный, но простодушный и иногда легкомысленный балагур, ответственный хозяин, которого вовек не тяготили ежедневные, ежечасные заботы о поголовье. Холостяк, но так похожий на современного Лотара... Блондин...       "У кого теперь спросить, похож ли я на дядюшку внутренне? У автора?!" Чего ей стоит переписать Лотару родословную, вычеркнуть из неё досадную итальянскую примесь, как и Хагена, и так утихомирить жаркую кровь в новой ипостаси?       — …Лотар!       — А. Я задумался.       Нет прока доказывать происхождение от дяди, он заявил о правах на конезавод иным законным путём. С невообразимым опозданием, но тем не менее.       — Оставайся здесь на ужин, а я пройдусь на лошади.       Его постепенно осеняло, счастье нарастало и переполняло — хоть на выходных сходить в местную кирху вопреки атеизму и на могилу Хардвина, обрадовать его чудесной новостью.       До темноты скакал Лотар по чистому знойному полю, взбивал спутанные былинки на коне, вверенном ему до старости. "О, почему ты не подарила меня дядюшке раньше? Почему не оскорбила его склочного брата одним-единственным женоподобным отпрыском Ирмы или бездетностью?" — и возражал себе: "Нет! Корнель бы с ним один мучился".       Вчерашние руководители Саксонии были солидарны с Лотаром в его жажде разгрузить все спорные моменты задолго до дня инаугурации, чтобы у многообещающего и амбициозного премьер-министра осталось время на моральную подготовку к присяге и торжественной речи, что должна была ошеломить публику и затем чётко разрубить на сторонников и противников. "Я не требую стопроцентной поддержки, — твердил он, — но мне нужна чёткая статистика, а не полчище мёртвых душ". "Так на двадцатый год вашего достославного и неустанного правления вы отмените выборы, ведь их итоги вас наверняка разочаруют, какую бы терпимость вы сегодня не провозглашали", — отвечали одни. "Или вам захочется знать — может, даже поимённо — своих ненавистников", — предрекали другие.       Освободившись от журналистов в девятому часу, Лотар, ободрённый аплодисментами, салютом и четырьмя эспрессо за день, впервые в жизни заглянул на стихийный рейв как раз по поводу его личного праздника. Он планировал заказать строго один коктейль из наиболее угодных ингредиентов и поднять единственный тост трезвенника за Новосаксонию, понаблюдать за людьми, опросить, если позволит громкость и их состояние, и уехать спать накануне столь же напряжённого дня.       Он заткнул рот секьюрити, как потом заткнёт и бармену, пожелавшему объявить имя особого гостя.       — Меня здесь нет по легенде, — и повторил громче, растеряв всю вкрадчивость голоса.       — Кого я тогда обслуживаю? — подыграл бармен.       — Закончите, и я исчезну. И появлюсь снова перед избранными вашими клиентами, — он играючи разбрасывал руки, — как иллюзия.       — Держите, господин доктор иллюзия. Мои поздравления вам ещё раз.       Инкогнито сберечь не удалось, и он приподнимал руку со стопкой, записывая кружок, уже с чужой рукой на плече. "За Новосаксонию!" Новый знакомый присоединился к тосту, стопки звякнули. Лотар опрокинул на язык трёхслойное содержимое стекла и пожалел, что не распробовал его до записи; ему обожгло глотку, а рот оцепила въедливая горечь. Вот-вот его обнимет сила, в прошлом побуждавшая бранить и калечить неугодных, и обновлённый Лотар рассмеётся ей в глаза.       Три избранных человека умножились на пять ещё до того, как смесь настойки, рома и чего-то ещё развязала Лотару язык, и отняли у него последние трезвые минуты для чтения и комментирования критики его речи, эксцентричной даже для восточной Германии.       "Когда мы очистим общество от значительной части паразитов, если не от всех, ведь прополка эта в силу природных неисповедимых сбоев никогда не закончится — когда общество будет освобождено от внутреннего гнёта, фертильные женщины не побоятся вводить детей в этот безопасный мир. Они будут уверены, что дети от них, достойных матерей и отцов, более чем вероятно так же достойны жить в светлой Новой Саксонии и трудиться ради её процветания на зависть разлагающейся, не помнящей себя Европе. Им с избытком хватит ресурсов, бюджета, места и воздуха... Тогда-то можно будет говорить, что каждый человек в Новой Саксонии заслуживает лучшую жизнь. Тогда-то я смогу заявить, что быть зачатым и рождённым есть величайшее благо, данное человеческому существу... Мой лозунг: "Нет предела совершенству". Я укажу к нему путь, посильно приближу к идеалу... Мне важно, чтобы общество обыкновенной своей рутиной оправдывало жизнь! Внушало своим искренним коллективным образом, что жизнь наполнена смыслом и стоит того, чтобы быть прожитой!"       Добровольцы охотно вызвались добавить к его программе свои пункты или поправить уже существующие, и Лотар орал на них, не успевая фиксировать всё долетавшее до его уха. Не было ни секунды критически осмыслить всё, что он бегло выводил почти без шансов прочитать наутро.       — Повторяю для прибывшей аудитории и для особо одарённых! — он растерял аудиторию до того, как договорил. — Внимание!! — Армейский командный тон ему не изменил, аудитория вернулась. — Это предварительный список, я воплощу не всё!       — А зачем тогда?       — Перечитаю завтра на свежую голову и отберу лучшее. Как древние считали? Хорошая идея должна звучать хорошо в обоих состояниях. — Он по очереди загнул два пальца: — В нетрезвом виде и в трезвом!       — Так приходите сюда за нашим экспертным заключением, если спиться не боитесь, — гавкнул некто и отошёл. Лотар сиюминутно забывал людей, с кем беседовал и на кого случайно падал его взор в пёстром мигающем полумраке; искать здесь помощников — ненадёжная авантюра.       То ли дело расточать скромные комплименты, которые после "Что, простите?" и с повышенной громкостью лишались интимной таинственности. Лотар ни в коем случае не домогался и не пытался купить выпивкой или мелким презентом, но храбро вторгался в обширные личные границы с неприлично пылким: "Вы потрясающая, вот что!"       — Я не потаскуха, если вы к этому клоните.— Она скрывала лицо от зевак.       — Кем бы ты ни была.       — Я не хочу знакомиться.       — Но вы знайте это… и носите в сердце своём, — и удалялся наконец.       "Любимая у меня одна, а симпатичных, всего лишь симпатичных в мире много!" — Он затихал в сомнениях, считается ли это изменой или её незначительным, но опасным преддверием хотя б в глазах Ванессы. Он насильно отвлекался, листал реакции на выступление и проникался ревущей музыкой ото всех стен и потолка, и его вымученную медитацию прервали чистым листком под нос. "Можно автограф?"       "Подделать не посмеют подделать, — подумал он, — но будут знать, как она выглядит".       За первым гражданином вытянулась очередь, маркеры пошли по рукам, а Лотару представился шанс натренировать беглую, но внушительную подпись, какую ему в недалёком будущем ставить на сотнях указов и распоряжений. Как внизу, например, этого необычного документа на кириллице... Свидетельство о чём-то на десять лет.       — Я пьяный, но не придурок! — Отдёрнул ручку и вернул лист под гогот. — Будь это на португальском, я бы клюнул. Но болгарский!.. Я славист!       Треды гудели от неприязни или восторга по поводу дерзостей премьер-министра, а в клубе его имя раздавалось чаще и от бо́льшего количества живых голосов. Над ним прорвался фонтан пены от шампанского, и он передумал на бегу раздавать пять всем желающим, спрятался от брызг и наступил кому-то на ногу; он мечтал приберечь чистый костюм до завтра.       Его уломали на второй коктейль, и он несильно винил себя за это. С ним подняла бокалы и публика, и недалеко от Лотара прогремело через зажигающее техно: "Тост за Холоко...!" Он свободной рукой мгновенно хватил по чьей-то щеке то ли ладонью как получилось, то ли крепко сжатым кулаком без размаха, и Иуда упал спиной к ногам приятелей. Вокруг загалдели чуть громче. Лотар с блаженным лицом осмотрел свою руку как чужую.       "Я не хочу никого убивать", — счастливо прошептал он, и люди ненадолго разбрелись; "С кем мы связались, чёрт побери?". Он не сын Хагена, точно.       — Вас арестуют, — напомнили ему.       — Я здесь закон, — он зачем-то схватил пустой бокал, не дал бармену его помыть. — Закон о моих чрезвычайных полномочиях лежит в кабинете подписанный, завтра будет официально обнародован.       — Но лишь завтра!       — Дата вступления в силу стоит сегодняшняя, — и от собрания откололась ещё треть.       В шуме и в чаду алкоголя индивидуально опрашивать нетрезвую ("а потому искреннюю") молодёжь оказалось не из простых, и Лотар, с попеременным успехом испытав ловкость и гибкость своего тела в танце, уселся за дальний столик наблюдать в одиночестве за толпой. Особо склонных к пьянству нежелательных элементов он хотел первыми, поутру и с похмельем, загрести под полицейский учёт. Сам он распрощался с намерением проснуться свежим как полевая роса, но ничего сверх уже позволенного не допустил.       Критики уже узнали о его хождении в народ и преобразовали этот жест демократии: "Он сам не знает, как править и с какой программой он пришёл! Он строит планы на ходу! Ему вы вручили должность премьер-министра?"       "Захвати я всю Германию бундесканцлером, крематории бы не остывали. Много работы и всё преимущественно на Западе. В Саксонии-то эта проблема мне кажется исчерпаемой". Ошибкой было пренебречь тезисом о сокращении числа стерилизаций и убийств с развитием генной инженерии, повторяемым почти на каждом выступлении; люди склонны были забывать сотни хороших обещаний и коллекционировать пробные, неудачные или умышленно аморальные.       Аэропорты и рейсы переполнены, писали в новостях, граждане готовы привязать себя ремнями к крыльям или турбине, а города поменьше и семьи, не столь богатые для эмиграции, захлестнула эпидемия самоубийств.       "Почему они раньше не сподобились, как только я пришёл?" — донимал он Линфреда в переписке.       "Наверное, был шанс, что президент откажется тебя назначать, вернёт бумагу с припиской, что вы гробите целую федеральную землю. Последний оплот их надежды — запрет на независимость — тоже скоро падёт, в это реально верят только идиоты".       "Ну почему же? Даже я не уверен в том, что всё получится".       "Восток не нужен Германии, честно говоря. Им не за что здесь уцепиться, мы только имидж республике портим".       Для премьер-министра не существует конца рабочего дня, отзыв ждали уже сейчас, но Лотар оттягивал до завтра миг бесстрашного, чистосердечного признания. Полчаса назад его засняли в клубе все, кому не лень, у кого не разряжался телефон и не забита была галерея, и в данный момент он вполне мог дремать дома вдали от политики и прямых трансляций — как здесь на диванчике.       — Вам не плохо? — К нему подошли сзади, и Лотар испугался, что это журналист, репортёр или вооружённая оппозиция. Нет, всего лишь мирный, заботливый обыватель. Доктор Мейендорф развернулся из плотного кокона ветровки.       — Нет, я... просто лежу. Не сплю.       — Администратор просил передать, что здесь не ночлежка. Уж таковы правила. Будьте вы хоть богом, спать тут нельзя.       — Да-да, я сейчас...       — Вам помочь?       — Нет! — Он поднялся и стиснул зубы, словно это помогло бы ему восстановить равновесие и укрепиться в ногах. Неспитой организм ушатало в духоте и с переменой координат.       — Дойдёте до выхода? Когда проветритесь, в голове развеется.       — Я не... — Лень было подбирать грубое слово. Уходя, он резко наклонился, проверяя, не укатилось ли чего под диванчик и стол, и все мысли вконец перемешались на чердаке.       К одиннадцати часам не сохранилось ни следа солнца, будто оно не навещало Дрезден со дня творения и его всегда освещали холодные фонари. Без солнца легче дышать, поднимать голову на звёзды, застеленные ватой облаков, и воздушной походкой рассекать по пустынным зелёным улицам... Лотар вспомнил о намерении переводить Саксонию на сумеречный образ жизни в тёплый сезон. Много денег и электроэнергии уйдёт на освещение города, как сейчас — но "прополка", верил доктор Мейендорф, сторицей это окупит. Левые со своими излишними хлопотами о бессознательных растениях совсем не жалели материальных благ для людей, живых в полном смысле слова.       Массовые гуляния потухли, пока Лотар, оглохший и ослепший, праздновал в стенах клуба, — всей Новосаксонии завтра на работу, слоняющихся безработных мигрантов тут по пальцам руки сосчитать. Взмокший, растрёпанный Лотар в пиджаке нараспашку с заевшими в черепе бита́ми бодро шагал по столице, ускорялся до радостного бега. Замирал временами и смотрел на тёмное небо, где чёрная вата рвалась и рассыпалась.       Он главный на этом лоскутке земного шара, Дрезден вот-вот станет независимым, а Лейпциг с Хемницем снова в дураках; прости, Тайлер Тёрнер. Это его город, его граждане и земля, отныне и во веки веков... сколько отведёт автор. "Если кому-то угодно меня застрелить из окна, избранного законным путём кандидата, пусть!.. Если автор надоумит. Ей же это невыгодно!.. Никакого свободного доступа к оружию, только с заключением экспертизы. И так много трупов... Душевнобольных можно вычислять и до терактов с их участием".       В редких окнах горел свет, но не мелькали человеческие силуэты. Лотар едва не забеспокоился, что его выключат спецслужбы, когда приедут по вызову констатировать отравление или повешение жильца. Завтра премьер-министр отзовётся об этом, завтра.       Когда он ввалится к Ванессе, не свяжет пару слов в оправданиях, в кого он выглядит вновь встрескавшимся. Он не стал заказывать такси и не прошёл мимо чудесного круглосуточного магазина цветов, где продавали поштучно красные розы. Ожидая у порога, он шутки и извинения ради зажал в зубах очищенный от шипов ствол, но Ванесса не оценила. "Я не через весь город так шёл!" — Она не стала это терпеливо выслушивать.       — Сколько? — Лотар в ответ захлопал глазами, и Ванесса резко втащила его в квартиру за воротник рубашки, чтобы он споткнулся о счастливую Лилу и отнюдь не исправил репутацию. — Сколько ты выпил?       — Два! Впервые в жизни. — Говорить ещё было тяжело; упражняйся он в возлияниях какое-то время до инаугурации, не вёл бы себя так неказисто и смущённо.       — А я ни разу и нисколько.       — Ты моя умница… — Он разулся и, желая нежно прикоснуться к её макушке, даже не промахнулся по хрупкому плечу, уху, вешалке. Ванесса отстранилась.       — Где был?       — Гулял.       — Гуляка...       Лотар на секунду посовестился, что не жалел непорочных комплиментов для встречных-поперечных барышень этим вечером, — но вдруг хлынула следующая волна восторга, но теперь по поводу того, что наряду с прекрасной Новосаксонией ему принадлежит не менее прекрасная и единственная любимая женщина, верная в горе и радости. Он рискнул взять её в охапку, отнести в более просторную часть коридора и покружить, но Ванесса ударилась о тумбочку в полёте расслабленными бёдрами, вырвалась из непрочных, усталых объятий.       — Иди спать и не подходи ко мне такой!       — Завтра поговорим? — Он снял пиджак и застыл с ним.       — Да, — буркнула Ванесса. По пути в ванную Лотар, не теряя времени, спросил:       — Обо мне что-то плохое написали в соцсетях?       — Я не читаю новости. Мне всё равно, что ты там наговорил... Я спать хочу, а ты до утра собираться будешь?!       К утру Лотар позабыл о вчерашних недовольствах. Проснувшись до зари, он развернул бумажку с каракулями, "книгу жалоб и предложений" из клуба, и как впервые узнал о истинно народных реформах, поторопился поделиться ими с Ванессой, аполитичным и потому нелицеприятным человеком, судом присяжных в единственном числе. Не получилось как в старые добрые приготовить ей завтрак раньше, чем она откроет глаза; Ванесса уже допивала чай с бутербродами.       — Смотри, что мне молодёжь подсказала, — он скромно уселся напротив, забыв о кофе. — Не всё из этого я исполню, может, даже вообще ничего...       — Угу.       — Но ты послушай, чем она живёт: истреблять стариков по достижении определённого возраста вне зависимости от их заслуг; они назвали шестьдесят лет. По их мнению, они в любом случае занимают место детей и юношей, создают огромную нагрузку на здравоохранение и на психику родственников — но думаю, это уже частности.       — А всё остальное тебя не настораживает?       — В генной инженерии всё идёт к продлению жизни вместе с омоложением клеток, но это не устраивает меня. Люди должны умирать, это закон.       — Дальше.       — Детей отчуждать от родителей и воспитывать в спецучреждениях по их врождённому уровню интеллекта... — Он замедлился, а потом схватил карандаш Ванессы с полки и зачеркнул. — Я записал этот бред и бич педагогики ровно так, как услышал. Дальше: упразднение приютов для животных и истребление всех содержащихся в них...       — Лотар!       — Я записывал всё подряд и почти не слушал.       — Теперь они будут ожидать или требовать от тебя это, просто потому что ты пообещал!       — Ничего я не обещал. — Он отошёл за кружкой воды; кофе уничтожит его иссушённый гудевший мозг.       — Если бы ты знал, как я не хочу втягиваться в современную политику, ни во внутреннюю, ни во внешнюю.       — И не будешь.       — Но я хочу убедиться, что меня не лишат возможности жить и работать в Новосаксонии как до тебя. Скажи мне?       — Нет, конечно, не лишат!.. если ты ничего не скрываешь.       — Из того, что о себе знаю, ничего. Подам какие угодно свидетельства и справки.       — Думаю, этим займутся не сами саксонцы, а государство. — Он чувствовал себя ещё бо́льшим ничтожеством и рохлей, чем вчера.       — И пообещай мне, что это твоя последняя ночь здесь и ты перестанешь даже смотреть на меня! — Воскликнула она так, что устранила надежду Лотара когда-нибудь вновь услышать "Лоти".       Он как назло уставился на неё, рассерженную до слёз, и, рассматривая в последний раз её ясные зелёные глаза, опухшие ото сна веки, непричёсанный светло-русый хвост, всё её розовое лицо, попытался навсегда сохранить его таким в памяти... и ненароком потерял счёт времени. "Обещаю".       — Могу я хоть аренду тебе оплачивать?       — Она будет отражена в налоговой декларации? Или это будет считаться растратой государственных денег?       Она сбрасывала с оборонных стен одну деревянную лестницу за другой, и Лотар сдался.       — Между нами всё кончено?       — Боюсь, что да, — она укусила душистый тост с ветчиной. — Но ты не подумай, что я виню тебя или проклинаю твою мечту прославиться таким образом. У нас разные стремления. Тебе интересно одно, мне другое, но я не готова ради тебя отказаться от тихого отшельничества. Я слишком много лет посвятила своей работе, она в приоритете.       — Я понимаю... и тебе спасибо за всё, — он как можно тише повесил кружку на штангу, задержал на ней руку. — Мне лучше сегодня упаковать вещи.       — Не опоздаешь?       — Это недолго, их добрая половина уже в резиденции. Вечером их заберёт курьер, если не возражаешь.       — Лучше один из тысячи курьеров, чем одно Ваше Величество. — Отпила холодный разваренный чай. — Извини за грубости; я не обижаюсь на тебя, честное слово. Я хотела бы, чтобы мы разошлись мирно.       — Я тоже. — Он растерялся, стоит ли ему добавить что-нибудь мягкое  и ободряющее от себя или всё уже сказано.       "Лилу я тоже увожу?"       "Это не моя собака".       Он сложил оружие к её ногам, впал в уныние, но уже сейчас начал избегать её взгляда, не выдавая пораженчества, — и не мог нигде отыскать ни розы, ни её обломков, ни лепестков. Он допускал мысль и даже разрешал ей разрастаться, что их отношения с госпожой Климе никогда не начинались, чтобы так завершиться. Ванесса успешно притворялась и наслаждалась ролью сожительницы, а Лотар принуждал её дорожить собой, спонсором и человеком-функцией.       Перед уходом он подкрался к Ванессе в её рабочем кабинете, поцеловал, поддержав за подбородок. Губы не напряглись в ответ, она смотрела как на муху не в своей квартире, по уши занятая редактированием статьи. Вне поля её зрения, когда Лотар удалился из комнаты, застучали пятки, зазвенела шлейка, зацокали коготки добермана, захлопнулась дверь.