1.2.

      До выступления первого июля Лотар много переживал, что к нему снова пристанут с вопросом "Опишите вашу идеологию за минуту" и, когда Лотар от неожиданности потеряется на половину этой минуты, откажется или прямо объяснит, что его политические взгляды слишком обширны, упрекнут: "Чего стоит ваша идея, если её невозможно пересказать в общих чертах, разобрать на тезисы?" и прошепчут за спиной: "Саботировать!" Кому любопытны все-все грани его мировоззрения, думал Лотар, тем добро пожаловать в его блог; каждый день премьер-министр находил, чем поделиться и о чём высказаться, тем более что его авторитет со дня выборов поднялся до небывалого уровня.       Он повышал голос на брифинге и спустя час на ином собрании являл образец мудрого и невозмутимого отца народа. Командный тон для него служил козырем, пистолетом в спрятанной кобуре, которым он иногда размахивал попусту, отклоняясь от микрофонов, и тут же сожалея.       Хотелось верить, что политики любого толка и возраста беспокоятся перед изложением своих программ. И начинающие волнуются, и продолжающие — и те, чьи биографии Лотар напряжённо изучал в последние годы как знамение, перед удачными покушениями тоже обычно не хвастались буддистским спокойствием. На сцене за узкой и шаткой подставкой, в конференц-зале за трибуной ему легче греметь на всю федеральную землю, чем с интервьюером или ведущим подкаста, это факт.       Важнее всего в его предприятии полная неколебимость в суждениях, убеждённость в жизнеспособности и пользе своих запросов и стараний. С какой самодостаточностью и смелостью доктор Мейендорф первым делом отправил в бундестаг прошение отделиться от Германии, с тем же откликнулся на сообщения о дезертирстве саксонцев из мира живых:       — Туда им и дорога! — и не спеша, без трусости обосновал: — Если самоубийство и ошибка, если и необратимая и самая большая из возможных, то точно последняя — но я не считаю это ошибкой, это благое дело, самоочищение общества. Если человек считает себя никчёмным, он прав, потому что никто не знает прегрешения человека лучше его самого. У кого провалилась попытка, дрогнула рука или организм оказался крепок несоразмерно слабости духа, рекомендую ему помочь от имени меня. Пусть государство, полиция и врачебный персонал не перечат праву на смерть. — Съязвил злорадно: — Каждому суициднику по медали посмертно за вклад в очистительную кампанию!       Лотар бредил обоими видами отборов и приводил их в исполнение в каждом новом распоряжении. Эвтаназия как последнее волеизъявление человека, здорового ли, неизлечимо больного ли, перед превращением личности в ничто? Человек изъявит вместе с этим и доверие государству в столь личном и однократном событии — весьма лестно и замечательно. Но она тормозит медицинские достижения? Речь всё о том же, о выделении из ослабленной человеческой массы наиболее приспособленных к среде особей. Отключение от аппаратов жизнеобеспечения тех, чьё тело одряхлеет до апробации "мозгов в пробирке" или удачной пересадки головы? Абсолютно показано. Хосписы? Если умирающему хватит времени завершить наиболее важные общественно значимые проекты, то ему предоставят условия для этого — лишь для удалённой работы в комфорте и при медицинской поддержке, но никак не для бесталанного филистера.       Содержание предсмертных записок в среднем совпадало. "Мы тоже любим Новосаксонию, точнее, любили то, чем она являлась до воцарения господина Мейендорфа. Своей высокомерной строгостью к частной жизни, цинизмом и амбициями, опоздавшими к Третьему рейху, он добивается обратного эффекта — он отвращает от бытия, наполнением которого человек не вправе более сам распорядиться. Объясните ему, гордые сыны Отечества, что никто не рождается солдатом, а во второй половине XXI века — и рабом государства тоже. Неприятно быть ежесекундно обязанным Новосаксонии и обрекать на это младенцев. "Да здравствует евгеника!" — Господин Мейендорф попугаем повторял это более пятнадцати лет и никто не подверг евгенике его самого, безжалостного мучителя и тирана. Он воистину вечен, но наши правнуки пронесут с собой в эту бесконечную огненную геенну упование на то, что его диктатура падёт. Беритесь за оружие, за пульты управления дронами, идите в подпольные лаборатории, пока паранойя не помутила господину Мейендорфу разум и не заперла его в бункере. За что нам это хищное наказание?"       Первая ночёвка в резиденции, первый поход утром на цокольный этаж, в личный спортзал. Радионовости в полноразмерных наушниках, приступы продуктивного гнева с началом раздражающих рекламных пауз.       Как-то выражавшие почтение сегодняшней власти ультраправые группировки, отчасти и знакомая Лотару, воссозданная без Рольфа дрезденская банда, не делала чести ни премьер-министру, ни его помощнику. Гробовщики приготовились к повышению спроса, но вынуждены были срочно перестроиться из-за предпочтения Лотаром кремации и примитивных "экологических" захоронений в лесах без декораций, гонора и даже именных табличек. Чума посетила каждый пятнадцатый дом Саксонии, каждого восемнадцатого жителя отослала на небеса в самолёте или без. Сведение счетов, иногда парное или семейное, "к сожалению", преобладали над эмиграцией и консервацией живых тел.       "Вслед за обеспеченным меньшинством заморозить себя решился и Мартин Окке Ингольф, магнат, который не нуждается в представлении".       Рычаги тренажёра хлопнули от силы гравитации, Лотар сел и вслушался. Мартина ему действительно не представили.       "До субботы продлятся его медицинские обследования, составление завещания и прочая подготовка к крионированию. Как сообщают преемники его наследства, его воскрешение состоится на закате правления нового премьер-министра доктора Мейендорфа".       Прямой эфир не дал отмотать на десять секунд и повторить Лотару его инициалы. Ничего в них знакомого. До утреннего брифинга двадцать минут, из них три минуты на душ. Лотар переключился на плейлист, "рекомендованный алгоритмами" на основе усреднённого обывательского вкуса, и оттолкнул далеко за плечи тугую железную рогатку. У него предостаточно времени, чтобы размять сообразительность и без помощи нейросетей догадаться, кому он мог насолить резкими заявлениями. Какой богач и предприниматель откажется от лидерства на внутреннем рынке с момента обособления от Германии? Саксония, как и восток Республики вообще — промышленное болото на фоне развитого Запада; им никогда больше не сравняться. Чего испугался магнат господин Ингольф?       Какие отрасли подавит и уничтожит Лотар в ближайшие годы? Ритуальные агентства? Телефоны доверия, в которых однозначно, но безосновательно проследят прямую связь с органами политического и, бог весть, социального сыска? Психиатрические лечебницы, центры социального развития, дома престарелых? При современном массовом гниении генофонда господин Ингольф нажил бы несметное состояние на поддержке "уязвимых слоёв населения", и будь он заведующим всем похоронным делом в земле, при желании адаптировался бы на ходу вслед за самозанятыми гробовыми лавчонками.       "Биржевой магнат, владелец семи майнинговых ферм на всей территории федеральной земли Саксония, криптомиллиардер, держатель контрольного пакета акций таких-то компаний, концернов и корпораций", — ответила ему нейросеть. Доктор и премьер-министр Мейендорф спохватился: кем бы ни являлся магнат по заслугам, Лотар выше его, как и любого человека в Саксонии, и у Лотара к нему серьёзный разговор. Расхититель электроэнергии продолжит её растрату, но уже в бессознательном, почти трупном состоянии! Достоин ли он этого?       "Я разочарован земляками. Шовинистская падаль, а он их предводитель из того же ублюдочного племени", — репостили его тайное сообщение наследникам, изложенное близко к тексту. Не его деньги заклеивал Лотару губы и леденил пальцы, связывал руки, чтобы те не подписывали приговор за оскорбление господина премьер-министра. Право на мнение, особенно у того, чьи дни сочтены.       Господин премьер-министр ради заклятого врага, "сжигающего будущее наших детей" охотника за криптой, не отложил бы единственно поездку в Берлин, к президенту за вольностью наказывать таких, как господин Ингольф.       Научно-исследовательская организация на саксонском севере, близ Торгау, напомнила Лотару хоспис с пристройкой в три раза крупнее и выше жилого корпуса — собственно криолабораторией. В санаторных палатах, рядом с медсёстрами и медиками, и доживал последние дни господин Ингольф. Он не задержал разрешение Лотару подняться на его этаж и постучать в его уютную белую комнатку, не постеснялся в выражениях, принимая доктора Мейендорфа за равного себе, если не за выскочку гораздо ниже рангом.       — Завещание уже составлено и заверено, и на твои людоедские проекты я не пожертвую ни цента. Ты весьма предусмотрительно запретил на днях вывод капитала на оффшоры. Мы действовали наперегонки?       Лотар осматривался, облокотившись на косяк, пока господин Ингольф не указал на жёсткое кресло с ветхими деревянными подлокотниками напротив себя. Миллиардер не стал располагаться как дома, все необходимые вещи спрятаны были в тяжёлой спортивной сумке у кровати, наверху лишь заряжался телефон, сверкал электрочайник и скручивался пар над одноразовым стаканчиком с чаем.       — Я знать не знал о вашем существовании до позавчерашнего выпуска новостей. — Лотар сложил на коленях блокнот и ручку.       — Я готов за одно это проникнуться к тебе уважением, — проворчал миллиардер. Он оставался чист и ухожен, встретил Лотара в идеально выглаженной белой рубашке, как будто запретил себе впадать в уныние и безразличие ко всему перед лицом управляемой комы.       — Вы не первые ложитесь в жидкий азот.       — И ты обогнал всех нас. Похвально. Моя отрасль твоими усилиями зачахнет со дня на день, так что инвестирую всё, что скопил, себе в будущую жизнь. Удачи всем, кто намерен богатеть в депрессивной Новосаксонии на костях.       — Однако я не закрывал границы. Ничто не мешало вам сбежать и накормить налогами государство, где к перерасходу энергии относятся щадяще. Хотя бы в соседние федеральные земли.       — Будь проклято моё афишированное обещание умереть на земле отцов. — Он откинулся на спинку с заметным огорчением.       — Думаю, крионирование и похороны — это не одно и то же.       "Вы буквально забираете деньги в могилу", — усмехнулся он про себя.       — В глазах нищей общественности и у злых языков и то, и то — смерть. Как ты ещё в двадцатых не услышал это моё юношеское заявление в пылу патриотических чувств?.. Ты, помнится, тоже называешься патриотом?       — Для меня приемлемо отдать три миллиона душ за благополучие одного.       — Какое это будет благополучие? Всенародный траур! Или ты запретишь скорбеть?       — Угадали.       — Ты переплюнешь любого мизантропа, слуга народа. Возводи на мои деньги концлагеря, атомные электростанции, биореакторы, отделения штази — мне должно быть на это плевать?       — Пока вы живы, нет. Вы потеряете субъектность вместе с сознанием, а до тех пор выбирайте смерть какую пожелаете, я не вмешиваюсь.       — Спасибо. Очень оптимистично. Какую юридическую силу тогда имеет моё завещание?       — Это уже сфера не законодательства, а материализма, который я исповедую, — он наклонился к миллиардеру, тот брезгливо отпрянул за барьером из сложенных пальцев. — Труп не наследник личности, в нём проживавшей. После смерти — или, если угодно, в ледяной спячке — вы чисто физически не проследите за исполнением вашей последней воли. Это остаётся на совести душеприказчиков и наместников.       — Но как быть, если я застываю временно, с тем, чтобы проснуться в Саксонии-после-Мейендорфа? У тебя будет право безнаказанно отключить меня от аппаратов?       Лотар переменой позы замаскировал боль в сердце; его раскусили.       — У меня чрезвычайные полномочия.       — Ах, да. И светись я в медиа почаще, особенно в списках наиболее влиятельных криптомиллиардеров Германии, ты и киллера бы на меня натравил.       — Если б вы не ограничились той виной, которую я вам вменяю, то убийцы выдвинулись бы по вашу душу задолго до меня и правосудия.       — Не сжалишься до поры, когда разовьёшь обещанные альтернативные источники энергии? — смягчился он.       — У меня нет гарантий, что вы перестанете делать, что делали — и так вы лишь отсрочите конец до ближайшего затяжного штиля и пасмурного неба.       — Сам не веришь, "зелёный"?       — Невосполняемые ресурсы более постоянные, а потому надёжные.       — Тогда какая может идти речь о здоровье нации? — вскричал миллиардер.       — Я напоминаю о гражданской атомной энергетике. Её-то проекты на финальном этапе, мы поднимем станцию из руин времён Демократической Республики.       — Я повторяю: где тут забота о здоровье нации?       — Вы о риске аварий и утечек? — У Лотара кончалось терпение.       — И об утилизации не забывай.       — Это вопрос времени. Дайте ядерщикам несколько лет, инвестиций...       — ..и они потратят деньги впустую, не в силах продиктовать физике нейтронов свои условия.       — Вы не верите в науку!       — Как ты не веришь в физиологию человека и живёшь достижениями дарвиновской эпохи. Вернёмся к сути. Ты жалеешь о том, что я, уходя, не выделю тебе на строительство лучшего в мире государства, каким ты его видишь?       — Именно. За этим я и здесь. — Он с иронией оглянулся, не наставлено ли на него дуло травмата из-за угла.       — Меня не заботит судьба ни живых, ни мёртвых саксонцев, — господин Ингольф понизил тон. — Вынешь мои органы для ныне живущих с тем, чтобы заменить их потом искусственными, в моём наркозе перепрошить меня как безропотный манекен — бога ради, я не смогу возразить!       Лотар записал что-то.       — Я не хочу больше жить здесь ни минуты, как и тысячи убившихся. Не знаю их мотивов и не заинтересован в том, чтобы сравнивать их мотивы с моими.       — Но вы признаёте, что вас гонит из Саксонии одинаковая причина?       — Она сидит передо мной и разглагольствует. Брешет на собственных людей, запугивает их до суицида, а потом называет это победой!       — В чём я не прав?       — Но моя жизнь тебе отчего-то дороже остальных. Настолько дороже, что ты оторвал меня от дел и запросил аудиенции. Твои ищейки также и в дома самоубийц вламываются за имуществом?       Доктор Мейендорф опять развернул блокнот и затряс ручкой.       — Что ты пишешь?       — Ваши идеи. — Он отчеркнул.       — Ах, ты ко мне за вдохновением пришёл! Как в клуб в день инаугурации!..       — За идеями, которые, пожалуй, стоят ваших налоговых отчислений. Заполучу их тоже как от представителя крупного бизнеса и отброшу вас как шелуху без зазрения совести, как только вам отключат мозг и, если вам было угодно, до эвакуации уже условно мёртвого тела из Саксонской Республики.       — Отбросили бы в любом случае... — Он оборвал зрительный контакт.       "Так и было угодно, ха-ха!"       — Ещё что-нибудь?       — Бери налогами, — шепнул миллиардер, не двигаясь телом. — Я, действительно, не должен хлопотать о том, что я застану постфактум — если позволишь. Мне в этом аду не жить и не виться ужом без криптоферм.       — Одни криптофермы мне и не по вкусу.       — Завтра тебя, ретрограда, ещё какая-нибудь диковинка смутит, ты заблокируешь и её. В Новосаксонии меньше и меньше свободы с каждым днём — а ты ратуешь за свободы. Где они?       "А где ваше невежество?" — Лотар торжествовал.       — Вам нет дела до соотечественников, вы сказали. В данный момент права и свободы саксонцев угнетаются лишь на словах, реальные ограничения вступят в силу, когда наше законодательство полностью освободится от опеки бундестага, но вы уже будете спать, защищённый налоговой бронёй. Предупреждаю, что в ноль или в минус вы никак не выйдете; если я вынужден буду повысить налоговую ставку, то поберегу ваши финансы, как и финансы других снеговиков.       Критический провал в логике, но господина Ингольфа удовлетворил его ответ.       Сложно из людей, позволивших себе холодильник, выбрать по-настоящему достойных этой участи, которым найдётся место в Новосаксонии-после-Мейендорфа, полагал Лотар; "автор с ним нянчиться не станет". Господин Ингольф подтвердил расчётами, что его сбережений хватит на триста лет круглосуточного питания криокамеры, обновления раствора и регенераций тела в духе медицинского прогресса. Доктор премьер-министр из чистого азарта захотел пережить на высшем посту его неохватный бюджет и тогда-то избавиться от обузы крохотного государства — тогда-то у Лотара не будет абсолютно никаких причин продлевать его жизнь.       "Дорогу молодым образцам, лучшим, чем предыдущие! — так отрицал он курс на целенаправленное долгожительство и на бессмертие, каким пытались заразить и его Саксонию. — Подопытный генофонд должен обновляться, эволюция в движении, а не в стагнации стариков", — и где-то в Дрездене возрадовался автор геронтоцидного сценария.

      В считанные дни до последнего известия от президента пресс-службы донимали Лотара расспросами о внутренней политике, экономике, и он делал пометки в блокноте либо, что чаще всего, отмахивался: "Не будем ломать то, что до меня прекрасно работало". Испытали и его доверие к собственному кабинету министров.       — А если министра поймают на взяточничестве?       — Докладывайте мне об этом немедленно!       — Можно предположить, что вы будете наказывать их без суда и следствия?       — Если так, что я заодно отращу усы и раскурю трубку. Суды я отменять не собирался.       Когда новостные каналы возвещали очень своеобразную оттепель, в кабинете премьер-министра между Лотаром и Линфредом кипела дискуссия.       — Если я неким комплексом скрытых мер заглушу обсуждение в обществе этой, да и любой проблемы, поможет ли это? Она исчезнет, если я сегодня ужесточу наказание, а следующим поколениям не с кого будет брать положительный пример?       — Сухие законы не помогали, помните, вы говорили?       — То полный запрет, а это теневой бан. Разные вещи. С абортами то же самое, — нетвёрдо переменил он тему, — Лучше добровольный и под надзором уполномоченных людей, чем вытравливание, притом не всегда успешное... — И зафиксировал в блокноте мысль о комфорте соответствующих операций во избежание, таком размере материальной помощи, какой возможен с казной Новосаксонии, и гарантированной защите материнства с припиской "Развить". Линфред на фоне говорил что-то о врождённой тяге человека к обогащению.       — Линфред, чёрт, — вздохнул Лотар. — Ты мне подозрителен.       — Чем же?       — Тема коррупции тебя прямо-таки не отпускает.       — Насущная тема! Надо её искоренить в зародыше, до обособления земли! Я не прав?       — Смотри, как бы я с тебя не начал. — Улыбнувшись, оглянулся на пасмурное небо в окне.       — А с себя?       — Я не воровать сюда пришёл и буду пресекать даже мысли чиновников об этом. С мыслями исчезнут и намерения, и деяния.       — А вы не думали, что это может быть в подкорке заложено у всего человеческого вида? — повторил он уже с мольбой.       — Архетип лихоимца, — посмеялся Лотар. — Генная инженерия! Задам этот вопрос в Институте от твоего имени.       — И там я в немилость впаду.       — Пожалуйста, тогда от моего. А ты оставь взятки в покое. Это не главная наша забота. — Он вернулся к листочкам, которые заполнял недавно при журналистах, и добавил к записям Институт генных технологий.       До ареста Линфреда, подозреваемого в растрате богатств господина Ингольфа, оставалась пара месяцев.