2. Одиннадцать лет

      В цифровом пространстве, забитом информацией от стран-лидеров мнений, ни одному частному и даже независимому инфлюенсеру нет дела до воцарения умеренно правой партии Лотара в лице его одного и до устройства Новосаксонии, как и до стран третьего мира ниже экватора, однако торжественная речь по поводу отсоединения федеральной земли — уникальный прецедент! — раздалась и за рубежом.       Лотар в знак солидарности выступил полностью на саксонском наречии за исключением последнего абзаца, посвящённого лужичанам, в котором доктор Мейендорф на их языке пообещал им поддержку традиций и культуры. В те двадцать минут положение сияющей трибуны Лотара относительно тёмного и бурлящего человеческого моря обязывало премьер-министра, вот-вот господина канцлера, чувствовать себя великим оратором этого и последующих веков, без страха и во весь голос, в забытьи расплёскивать текст по залу, на пике эмоций поднимать левую руку, комкая правой бумаги под микрофонами. То ли исподволь, одной интонацией угрожал расправой тем, кто тайно отвергал его политический курс и готовил против него акцию, то ли бодрил и воспламенял сердца сторонников, будущих цепных псов его режима — он прежними средствами, риторическими фигурами и жестами, без видеоряда и нагнетающей музыки, захватывал зыбкое внимание аудитории как мог, и та отзывалась неясным, но уверенным шумом, созвучным его безудержной эйфории.       За кулисами, под затихавшие рукоплескания он оттолкнул стакан воды, из массовки сотрудников выдернул за плечи Линфреда, серого кардинала, и просипел ему на ухо в крепком объятии: "Мы это сделали!.."       Назвавшись господином канцлером, он отправил запрос в Чехию на восстановление бассейна Эльбы и постройку очистных сооружений хотя бы на границе с Новосаксонией. Со стороны автономной земли — инвестиции и соразмерная награда за великодушие. Никакого ответа за полгода, и доктор Мейендорф счёл бесполезным повторный запрос, вложился в собственные фильтры на границах, высшей и низшей точке течения Эльбы; поспособствовал тому, чтобы она устремлялась в Германию и далее в море ясной как лесной источник.       Лотар непозволительно долго привыкал к полной независимости от Германии. Когда отсохнут последние усики, Лотар расторгнет договоры местных отделений общегерманских сетей и франшиз, когда перестроит экономику, обопрётся на региональный бизнес и залатает бреши в бюджете экспортом всего, когда Саксония достаточно укрепится, чтобы сближаться с приграничными территориями до симбиоза и, наконец, слияния — тогда Лотар забудет, что когда-то был частью Германии. Ещё дольше народ Новосаксонии, салат из восточных немцев и западных славян, будет примерять эндоэтноним "саксонцы", аборигены гордой резервации.       "Способные быть равными" — девиз частично признанной Саксонской республики. Флаг и герб неизменны, дань традициям. Общественность искала разгадку, как господин канцлер без придирок и конфликтов допустил в своём окружении, а позже и в двухпалатном "преемственном" парламенте левое большинство, и Лотар поспешил радостно обосновать этот феномен с диалектических позиций. Легкое и ироническое сопротивление оппозиции, говорил он, редактирование по внесённым ей правкам двигает эволюцию государства.       "Моё личное отношение к коммунистам не должно накладывать отпечаток на заявленный плюрализм".       "Партия должна быть представлена в парламенте?"       "М-м-м, возможно. Чем их идеи могут быть полезны Новосаксонии?" Большого труда ему стоило не вворачивать неформальный "Новосакс".       "Социальные пенсии нетрудоспособным... Временно нетрудоспособным гражданам".       "Только и всего?"       "Учитывая ваше ведущее направление, уголовная статья за тунеядство?"       "Только и всего".       На том обыкновенно и сворачивали бесплодную тему. Лотар не принимал коммунизм с его "всеобщим братством" больше, чем демократию.       — У кого есть частное подзаконное мнение, точка зрения на обустройство, тому испытательный участок, — он попытал удачу и высказался в комментариях блога.       — Демократию?       — Нет.       — Это она и есть.       — Демократия — это право голоса у всей народной массы. Этого я не допущу.       По периметру Саксонии высадили деревья, барьер от шума и дыма соседних государств, "отрыжек неопромышленных революций", от которых нет и не может быть спасения. Господин канцлер взялся за обустройство земли с мизерным уровнем производства относительно всей Германии, ему проще возводить из праха ГДР заброшенные предприятия сразу экологически дружелюбными, безопасными для среды и всеобщей атмосферы. Зашумят леса, по ним поскачут белки, под ними зашуршат ежи в траве. Пастбища заполнятся коровами, овцами и лошадьми как в старые добрые, и над ними взовьются огни зарубежных спутников, круглогодичные неотвязные звёзды.       "Прочие государства тоже однажды устанут от гаджетов и обратятся к миру вокруг... и что увидят? На что им изливать оголённые нервы, если с очисткой планеты они опоздали? Опоздали и мы, но мы ещё способны отсрочить катастрофу на своём пятачке. А они! Если не они сами, то их дети и потомки задохнутся, будут погребены в том, чем засорили свой дом. Не выйдет отдохнуть от виртуальной реальности в нашей, природной — она не переживёт человечество!"       До того, как разбить виноградники в устойчиво теплеющем климате Саксонии, Лотар должен был разрешить дилемму: как он позволит культивировать в своей стране осуждаемый яд, даже если не получится озолотиться на продаже того, что с недавних пор произрастало во всей Европе в изобилии.       — Если мы избавим саксонцев от аллергии, в том числе на пыльцу, укусы насекомых и прочее, сможем возродить знаешь что? — восторженно вещал он Линфреду.       — Ну?       — Пасеки. У нас расцветёт этот бизнес на бесконечных зелёных просторах, ещё на ленд-лиз бедолагам останется! Пчёлы и лошади на новом гербе в честь пятилетия Новосакса, вымирающие во всём остальном мире виды — это ли не прекрасно? Крохотная страна-заповедник, надежда Земли. Этого прогресс не должен у нас отнять!       Пик перенаселения Евразии позади, и север с Новосаксом как под куполом. Планета обновляла себя эпидемиями как антибиотиками, засильем кровососущих, климатическими аномалиями как лихорадкой. Лотар апробировал на своих сознательных гражданах сумеречный образ жизни по образцу южной Европы, и иностранцы шутливо прозвали его правительство "бундеснахтом" — шутка до того полюбилась Евросоюзу, что посольства и делегации, гости Новосаксонии, позволяли её себе на официальных встречах. Откуда такая лояльность Италии вне геополитических интересов? Лотар задорно уклонялся: "Личное". Улыбка не сходила с его лица, любые начинания были по плечу свежему и энергичному господину канцлеру.       Сегодня он больше, чем господин генерал, и глубоко внутри себя надеялся, что Хаген, его прежний безусловный и бессменный наставник, удовлетворился бы его успехом и социальным положением.       Ему не было никакого дела до заката цивилизаций по Шпенглеру: его магнум опус, Институт генных технологий, приютил в своих вольерах первопроходцев, законченных и потому обреченных преступников и инвалидов. Их ожидали экспертизы, анализы и тестирования, а их отпрысков — скрещения репродуктивных клеток за пределами тел, воспитание в близлежащих интернатах. Две неисчерпаемые цели преследовали специалисты: извести брак и улучшить очищенный геном. Лабораторная евгеника в рамках закона, изучение особенных людей и добыча из них потенциально полезных качеств опытным путём — наработки Лотара до 1945-го года не все пропали даром.       "Если совместить положительную и отрицательную евгенику, население в Новосаксе станет реже, чем в Монголии", — упрекали его.       — Я готов пожертвовать почти всем населением, чтобы в сухом остатке выделить несколько сот тысяч безупречных людей, — имел неосторожность он заявить, но спохватился после вечерней беседы с Линфредом: из-за чисток Новосакс поджидает беда Исландии. Чудовищная однородность генов, каждый друг другу двоюродный брат и сестра! и у сотрудников И.Г.Т. не хватит воображения, как и у природы — возможностей для их рукотворных комбинаций!       У господина канцлера не поворачивался язык произнести "особь", "поголовье", и он утешал себя: главные недоразумения впереди, далеко впереди, за рубежом Лотарова здравомыслия. Он как диктатор с первых дней выдал себе чрезвычайные полномочия, юридически не подчинился законодательству; соблюдение его, то есть игра по своим же правилам, лежала целиком на совести. Всё ради экстраординарных моментов, требующих его личного вмешательства, его понимания и окончательного вердикта. "Как только я ограничу свою власть, сам или через заместителя, тогда только бойтесь. Это будет капитуляция поражённого сознания, одно из последних моих распоряжений в трезвом уме и здравом рассудке. Запру себя в Конституции и в кодексах перед тем, как мои решения перестанут внушать надёжность и справедливость".       Были попытки учредить "сервис совместимости" на базе геномов и приложенных к нему анкет граждан, одушевлённых итогов работы огромного штаба генетиков и биотехников — но Лотар забраковал идею ещё до первых мозговых штурмов: нет гарантий приватности, священного права его подопечных.       Здесь верили либо навязывали веру в ген преступности и паразитизма, в примат интеллекта над телесностью, а к преобладании социальной ассимиляции над биологической приучали против воли и утверждали законом, чтобы влиться в общеевропейский альянс в составе кое-каких организаций. Лотар поощрял возвращение местного наречия на бытовом и даже государственном уровне, писал в блог, обращаясь к Саксонии и за рубеж: "Заткнитесь теперь с критикой диалекта, прекратите шутки! Теперь это язык национальности, как австрийский, баварский и швейцарский немецкий, оберегаемый Конституцией! Долой стереотипы о саксонцах как о неотёсанных селюках!"       Он покупал коктейли ещё за евро, теперь же спешил ввести милые сердцу марки и пфенниги, вкрадчиво продвигал тренд на эстетику и винтаж Германской империи без радиоактивной косметики, корсетов и женских тисков бесправия, но при современных достижениях медицины, техники и социального строя, что, впрочем, ему удавалось. Виниловые пластинки с граммофонами, шляпы, чаепития с гостями в общенациональную сиесту входили в моду — конечно же, краткосрочную — и время замедлилось.       Лотар сам валялся на подушках в своей резиденции до ранних сумерек, слушал отдалённых грохот самолётов и, насильно подавляя беспокойство из бездны дурных воспоминаний, связывался с заместителем в той комнате. "Представь себе, в эпоху, которую мы воссоздаём, люди не знали этих звуков, не видели белые полосы во всё небо. Им не мигали спутники".       Аккаунт Линфреда — не трижды зашифрованный — рассекретили на подступах к счетам господина Ингольфа в часы между констатацией заморозки и возведением глухой брони на его сбережениях с крайне ограниченным доступом. "Если бы я влезал туда со злым умыслом, чтобы вывести деньги, я бы не под своим именем это делал, я не идиот! Глянуть, настолько ли богат господин Ингольф, как его описывают, вот и всё! Честное слово!" После скандала, судебных заседаний и приговора Лотар пересмотрел отношение к тюрьмам как вольеру с неуправляемыми псами, рассаднику неприспособленных к справедливой жизни паразитов, задумался о переоборудовании их в трудовые колонии. После побега Линфреда к невесте и ребёнку, легального в германском праве, — и о порицании побегов как пренебрежения законом.       Пересмотрел Лотар и порядок увольнения заместителей после того, как по Новосаксу от бежавшего Линфреда разлетелись нелестные, но вполне пристойные слухи: господин канцлер учит французский для будущего тесного сотрудничества с Францией, то же и с восточнославянскими языками, которые господин канцлер как славист в оны годы обходил стороной.       Новый заместитель (Лотар, вдохновлённый имперским сеттингом, хотел называть своих заместителей денщиками) — хороший друг сына его студента; к этой компании Лотар ходил в гости уже в статусе канцлера. "Менгеле интересовался близнецами, а господин Мейендорф — левшами", — зашептали, когда Войцех без пышных церемоний вступил в должность. Левши Лотара интересовали ещё со времён корпорации в США, но с итальянцем-святошей не заладилось общение из-за его же, Лотара, излишней напористости.       Войцех печатал что-то на родном языке, потеснив господина канцлера на его кровати в часы полуденного зноя, и господин канцлер следил не за рождением символов в документе, а за пальцами, наскакивающими на клавиши ноутбука слева.       — Как ты думаешь?       — О чём? — Юноша с маленькими глазами и оплывшими широкими скулами отвлёкся на господина, качнул пушистой тёмно-русой шевелюрой.       — Вообще о мире. — Он намекал на левосторонний образ мышления Войцеха.       — Я не знаю, как вы, правши, думаете, — денщик убрал руку от клавиатуры. — Я на своей волне, и психиатры пока не засекли аномалии. Уж какой есть, меня не переучивали... и каким ты меня выбрал. — Он выбил из ноутбука пару слов и снова оторвался от печати: — Ты же не из-за леворукости на меня глаз положил?       — Не только, — признался Лотар, потянулся и смял подушки. Торопиться ему некуда, он в начале пути.       — А ты не думал в свою очередь, — начал он без саркастического упрёка, — что при твоей брезгливости к гомосексуалистам наше близкое сожительство, буквально через стенку, ещё много лет продержится незамеченным?       — То, что я десяток лет эксплуатирую только продажную любовь, ещё не бросает на меня тени, а твоя бесценная Анна всё так же неприкосновенна, кроме её чудесной руки. Я ещё скучаю по Ванессе...       — А поддержать её дело пожертвованиями? Как благотворительность? Хороший пример этим подадите.       — Уже. Их до сих пор устраивает аноним, щедро донатящий на османистику каждые полгода.       — Непередовое направление и никогда им не будет.       — И бог с ним.       Гранты, реставрация письменных источников, командировки — почти всё его жалование отчислялось международному историческому фонду его тайной фаворитки, и никто не встревал в инфополе с разоблачениями. Науки ободрялись в Новосаксе именем закона, и Ванесса, скромный, отчуждённый от прогресса и политических дел профессор, не запятнала себя меркантильным невежеством.       Лотар читал статьи о себе как о необычайно продуктивном главе частично признанного государства сродни Петру Первому, когда отдыхал среди бела дня. Лодырь Лотар; эту сторону жизни наблюдал только денщик и за то, казённая прислуга, советник-"второе мнение" и друг, награждался зарплатой чуть больше средней по Новосаксу. "Терпеть меня сутки напролёт — тяжёлый и вредный труд", — шутил господин канцлер.       Войцех по звонку ушёл выяснять, кто вторгается в резиденцию для личной встречи с господином канцлером, Лотар вскочил и пригладил волосы.       — Иностранец с туристической визой, вроде бы русский, — лениво доложил денщик, когда вернулся, и поправил воротник его рубашки, подал вешалку с костюмом-двойкой. — Инкогнито, отказался себя называть. Сказал, что ты должен его помнить. Я отправил его ждать в приёмном кабинете.       — Спасибо... Я пока не готов с русским без переводчика общаться.       — Вызвать его?       — М-м-м, да. — Он застёгивал пуговицу на левом рукаве, а Войцех одновременно с этим застёгивал на правом, мешался Лотару. — Поможет, если я совсем ничего не разберу. Цель визита он не озвучил?       — Нет, сказал, что лично к тебе дело есть, и на этом всё.       — Мужчина, получается?       — Да, двухметровый, огромный как медведь.       Лотар напугал своей гримасой отражение в зеркале. Если гость — тот крепкий и сердитый русский, с которым Лотар знался в прошлой жизни, то автор вряд ли могла спрятаться за его тушей. Стоя за его могучей спиной, суфлёром продиктует реплики ему и Лотару.       — Не усилить охрану?       — Не надо, брось. — Он старался не грубить в трепещущих раздумьях. — Ты и переводчик.       Он замедлился перед последней дверью, нагнетая себе интригу и сомневаясь, нужен ли ему рядом денщик. Друг другом, но русский затронет чересчур секретные и запретные вещи.       Тот, кого Лотар запомнил Иван Иванычем и назвал так, здороваясь за руку, раздавил его суровым взором как таракана. Он полностью обхватил своей лапой изнеженную кисть Лотара, дотянувшись до запястья, а Войцех не стал утруждать его особенностями анатомии, послушно подал правую.       — Ты вернулся.       Переводчик не дождался капитуляции господина канцлера после слов Ивана Иваныча, вместе с гостем и денщиком уставился на Лотара, пока он всем видом намекал: "Иван Иваныч не рехнулся" и конструировал ответ.       — Как и ты.       Иван Иваныч продолжил по-русски, как забивая гвозди.       — Позвоночник прострелили, голову отрезали, сожгли, развеяли по лесу — ничего не помогло. Что ещё мы не учли?       Суставы Лотара не умели хрустеть, и нечего было ему ломать пальцы от растерянности и мыслительной работы, кончавшейся синим экраном. Он слышал беглые гласные, суффиксы, по контексту угадывал время и лицо глаголов, но общий смысл, поданный полушёпотом и под соусом сдержанного гнева, ускользнул от него.       Иван Иваныч нахмурился ещё сильнее от того, как нахмурился от напряжения господин канцлер. Тот помолчал и поднял глаза на переводчика, и напряжение схлынуло, выродилось в жалость. "Я сдаюсь". Ему равнодушно перевели. Речь шла как будто о концовке некого известного гостю и Лотару романа, незавершённой кампании в настольной ролевой игре. Господин канцлер запутался, как ему построить предложение, и доверился помощнику:       — Не мне решать, когда и отчего мне погибнуть.       — А кому?       Лотар откликнулся раньше, чем переводчик открыл рот:       — Девице из того же расового болота, что и ты.       — У тебя в голове всё по-старому?       — Да, и я горд за то, что... делаю это.       — Выращиваешь сверхлюдей, как ты сам. Истребляешь, как в ГУЛАГе. Я знаю, о чём говорю!       Прежде чем затронуть тему парадоксального бессмертия, Лотар процедил помощникам "Выйдите"; если автору надобно о чём-то ему доложить, то она позаботится, чтобы он управился без ушей поблизости. Денщик остался у дверей, но они располагались так далеко от места аудиенции, что ни рассмотреть в щёлочку, ни расслышать почти не получалось. Только если тёмно-серое пятно — господин канцлер в костюме — исчезало из угла обозрения, мелькая в нём изредка в самоуверенном вращении вокруг Иван Иваныча, или вскрикивал: "Станьте президентом, и тогда мы поборемся за свои правды!" и Войцех разбирал чуть больше, чем одного интернационального "президента".       Наконец господина канцлера перебили тяжёлые шаги, усиливающиеся перед выходом, и денщик отскочил, пока разъярённый Иван Иваныч не убил его дверью. Лотар, раззадоренный, словно увиливал всё это переговорное время от большой и противозаконной трёпки, прокричал на русском ему вслед. Ему в последний момент вложили в уста дар красноречивой полиглоссии, не иначе. Денщик не смог представить, чтобы его господин канцлер так бойко отражал придирки на открытых саммитах в век безграничной искренности во всех стилях.       — Чего он хотел?       — Отметиться передо мной первым открытым тираноборцем, притом забугорным, — Лотар едва отдышался. Иван Иваныч, не иначе, поднял в нём былые поведенческие паттерны, в принципе всё, что их связывало, от факта мифической неубиваемости Лотара до способов её подтверждения — но каких лет, если русский не понаслышке знает нравы ГУЛАГа...       — Выпытал, откуда взялся этот Иван Иваныч?       "Помилуй, я сомневаюсь, что он на самом деле Иван Иваныч, а не какой-нибудь Сергей Сергеевич".       — Неа. Он ссылался на генетическую память предков, которым я якобы насолил, — улыбнулся он и осёкся. Поторопился.       — Откуда его предки тебя знают?       — Не выслал б я тебя, ты бы спросил. — Они поднялись в жилые комнаты, и, унося в свою комнату ноутбук без желанных ответов, Войцех повесил на Лотара многозначительную мысль, которую он зачем-то вынашивал с самого утра:       — А мне снилось, что ты плакал.       — Боже правый, и как это звучало? — Лотар не осознал сначала, насколько глубокое это для него откровение и послание от автора. — Мне самому интересно знать.       — Плач как плач. Не всхлипы, а как будто со стонами. С чувством рыдали... — Он собрался уходить.       — Погодите, сударь. А в каких обстоятельствах? Меня кто-то довёл?       — Не знаю. Я бродил тут по канцелярии, по жилому блоку, а ты плакал в голос где-то на фоне. Как бы за стенкой, но я тебя никак не мог найти. Всё за стеной да за стеной. Так и бросил искать, своими делами занимался с Анной.       — И выглядел, наверное, там, за стеной, уродом.       — Откуда мне знать, я повторяю? Левши не ясновидящие, — он безобидно осклабился и жестом попросил Лотара потесниться в коридоре.       Уже ночью, в постели, сидя завернувшись в одеяло и обняв колени, Лотар размышлял над тем, не приснился ли денщику кто-то ещё, не вкралось ли ошибки. Если Войцех не встретил господина лично и притом никогда не заставал его плачущим, как и любой на свете человек на свете включая Лотара, то как он понял, что плакал именно Лотар?       Если и самому Лотару регулярно что-то снится, значит, и он имеет право вторгнуться в чужой сон, глупо отрицать очевидное. Значит, по Коутсу, он во всемирном механизме судьбы. Он идёт по заданному маршруту и принимает заданные решения, вступает в заранее расписанные отношения с людьми и миром. Он смертен.       Его разбила первая в обеих жизнях паническая атака, и когда он отдышался, отдёрнул руку от пейджера и не вызвав проклятого сновидца, так отчаянно невзлюбил себя за эту слабость, что счёл сегодняшнюю ночь за последнюю.       С какого момента он смертен? Точно не со дня появления из озера, ведь после этого он неоднократно умирал и восставал... Лимит исчерпан. Лотар сам себя умножает на ноль благодеяниями во имя государства. Новосакс близок к гармонии, эксперимент — к завершению.       На энной сессии форума технологий, куда он сбежал от тревог на следующий день, ему показали, какая сущность по смерти диктатора готова его заменить, как, на его глазах, и всё гниющее заживо человечество. Отвлекающий манёвр не сработал.       Лотара, тихо проникшего в павильон задолго до публичного открытия, познакомили с фигуристой улыбчивой и разговорчивой брюнеткой. Её, Элоизу, представили как успешный итог эксперимента, не упомянув генетику, и для господина канцлера было ударом услышать в непринуждённой беседе троих, что это прелестное создание с родинками, морщинками и припухшими нижними веками — его первоочерёдный эрзац в гендерно стереотипной юбке ниже колен.       Элоиза обладала сознанием, но как сама отметила без механической размеренности и путаницы в ударениях, "полимеры ещё не управляют биохимией". Скрытому вентилятору за рёбрами ни к чему расширять и сжимать верхнюю часть тела и приподнимать высокую грудь, это лишь имитация мышечных сокращений, напрасный расход заряда ради правдоподобия. Неритмичные рывки двигателя в той же зоне, нарочно усиленные, имитировали биение сердца; Элоиза, гордая за своё существо, подтянула и прижала костяшки Лотара к шее, к проводам, по которым струился пульсирующий ток — так Лотар, далёкий от электродинамики, это понял.       — В меня ещё не переливали кровь, я не нуждаюсь в пище и у меня не отрастают волосы и ногти, я питаюсь от индукционной катушки, но чувствуете, какая у меня кожа? Такая же, какую выращивают для пересадки обожжённым людям. Каждые несколько лет в моих сестёр и братьев добавляют новую частичку от ваших тел, рождённых женщинами естественным путём. — Она выпустила рубашку и обнажила складчатый живот с филигранной имитацией пупка. — Неотличима от вас! И я сейчас не воспроизвожу заданный текст, не обращаюсь ежесекундно и автоматически к базам данных, так сказать, не лезу за словом в карман. Так называемые мысли и нейронные связи я наращивала сама с помощью тех же традиционных источников информации, как и вы в детстве. Спросите меня о чём угодно, и я попробую ответить.       Парализованный Лотар бросил тщетные попытки найти в Элоизе изъян, безусловно причисляющий её к расе роботов, или дождаться нечеловеческого бага. Что спросить?.. Он сдержался от вульгарной шутки, на которую сейчас любое нерукотворное сознание учат реагировать смущением, тактичным замечанием или такой же вульгарщиной.       — Я не всезнайка, и вы в этом убедитесь. Учтите ещё, пожалуйста, что я не предвижу будущее.       Лотар мало читал о тесте Тьюринга и ещё меньше представлял, как его можно организовать сию секунду. Он обратился к себе и, опустив глаза, как бы с трудом собирая что-нибудь на едва знакомом языке, зашевелил губами.       — Извините, господин доктор Мейендорф, — без запинок, но с быстротой и чёткостью теледиктора прозвенела она, — но я не умею читать мысли, по губам в том числе. Или вы проверяете, насколько остёр мой слух? На данном этапе не такой острый, как хотелось бы.       Пока она щебетала, чуть расслабившийся Лотар глубже окунулся в воспоминания последних дней; Элоиза медленно добивалась своего, он проникался хоть и ироничным, но уважением к роботу как к настоящей личности, созревающей долго и на органическом топливе. Лотар как во сне принимал её за себе подобную, за нечто большее, чем микроволновка, электрочайник или телевизор на дистанционном управлении.       — Какое большое личное открытие я сделал вчера вечером? Около одиннадцати часов.       — Вот вы и подловили меня.       — Существует ли в моей религиозной картине мира некий личный покровитель, тот, кто в отличие от вас знает моё завтра? — Он зажёгся. — Опишите эту сущность.       — Я не могу! — воскликнула Элоиза без мультяшных слёз и выпрямлений рук вдоль тела.       "Ха! Вложи автор это ей в прошивку, я б решил, что здесь всё кончено. Но про остальное... Они идут к тому, чтобы роботов и в правах с нами уравнять?!" Неорасизм, предположил Лотар, и не одёрнул себя за эту позицию. Возьмётся за её популяризацию до того, как социологи изобретут и раскрутят этот термин.       Он помнил про эффект зловещей долины, но не испытывал его перед Элоизой. Как ни таращился в её блестящие глаза, не видел машины. "Вы беспокоитесь, по вам это очень сильно заметно. Я могу чем-то помочь?" — сказала она, задвигала мясистыми натуральными губами, подкрашенными грязно-розовым тинтом, и Лотар поймал молчавшего гида за запястье так небрежно и хищно, так что он вскрикнул. "Мы... Нам нужно кое-что обсудить". Он приберёг окончание "...насчёт вас", отвёл гида в сторону и, из всех сил пряча тремор в рукавах пиджака и карманах, прошипел:       — Позовите сюда администратора. Руководителя этого форума, творца Элоизы, кого угодно из них! К-кто б-бы это ни был. Он здесь?       — Кого именно позвать? — растерялся гид, словно он был повинен в треволнениях господина канцлера.       — Ответственного за эти технологии, — выжал он по слогам, чтобы не связать слова в узел ерундой без начала и конца, — на грани живого и неживого.       — У вас есть предложения? — он сам не верил, что говорил, господин канцлер выглядел настроенным лишь на разгромные жалобы и претензии.       — Мне надо поговорить об этом с автором проекта!       Его не беспокоило, слышит ли Элоиза незаслуженную критику. Она топталась на месте, надеялась, что с ней снова вступят в диалог, что ей наконец восхитятся.       — Вы против их?       — Это неэтично... — Он удивился тому, как быстро нашёлся, и ухватился за эту соломинку. — У них совершенный естественный разум на нашем уровне, они почти люди, а мы их... будем эксплуатировать? Как крестьян, как домработниц?       — Присядьте.       Господин канцлер, рассуждая о сознании роботов, не собирался терять собственное, кровь не убегала с лица и не свербело после неё под бледной кожей, он держался на ногах, хоть и дрожащих. Гид неким беззвучным способом призвал волонтёра с водой, начал старательно, но тщетно внушать: "Это-то реальный человек, обещаем! Элоиза единственная в своём роде под этой крышей". Лотар отмахнулся от воды, задумался, тяжело дыша и вздрагивая.       — Знаете, — атаковал он ведущего разработчика Элоизы, когда он объявился, — занимайтесь этим за границей, разлагайте заграницу эврикой — выдающейся, это бесспорно.       — Спасибо за добрые слова, — ему ответили, — но Элоизу и её аналоги мы создавали как раз по швейцарским, французским и американским лекалам.       Фантазия Лотара мигом преобразила говорящие головы в ноутбуке во время онлайн-конференций в таких же механических Элоиз, не знавших материнского чрева. Кто знает, во всём мире уже целенаправленно лепят из полимеров дипломатов и президентов, людей-функций, не оставляя шанса случайному переплетению генов мужчины и женщины, вольному в определении своей судьбы — всё так, как Лотар мечтал в середине двадцатого века, но на почве прогресса.       — Всё так, — гид усугубил дело. — Там производство пост-людей поставлено на конвейер и очень распространено, хотя по большей части и подпольно.       "Подпольно!.." Лотар подозревал теперь весь мир вместе с родной Германией в злоупотреблении их... не функционалом, а уже регулируемым и охраняемым трудом. Что, если пост-люди возомнят себя самодостаточными и поднимут бунт?..       — Там им и место, — вздохнул он. — Либо поддерживайте эту ересь во Франции, за Атлантикой, где хотите, либо разбирайте на микрочипы.       Господин канцлер в ужасе покинул павильон за четверть часа до захвата его журналистами и репортёрами, но короткое присутствие Лотара здесь не осталось незамеченным из-за беспечной болтовни Элоизы. В интернете растекался плач изобретателей, кого минула возможность поразить господина канцлера своими творениями, а Лотар тем временем шумно выговаривался денщику за чашкой кофе:       "Ещё до пост-людей эмоции, натуральные психические явления стали рудиментами!.. Такие механизмы не умеют сочувствовать тем, кто не родился сразу взрослым, метр семьдесят ростом! Если им понадобится, они притворятся — если им подгрузят эту опцию. Идут в ногу со временем, ничего не скажешь... Я выращивал людей все эти годы, чтобы их заместили машинами! Борюсь за чистый воздух, чтобы у них пропеллеры не засорялись? А мясо, кому нужно в двадцать первом веке мясо, если не им будут набивать аккумуляторы?!.. Я за исконно живого человека, живого до последнего органа, за ростка из двух соединённых половых клеток — вот это человек! Они продолжат писать ручками, продолжат читать и развивать мозг иностранными языками до конца времён! Пусть поют бессмыслицу, потому что это их радует! Пока я жив, не состоится на саксонской земле перехода от частичных, пусть даже вспомогательных протезов к замещению всего человека!"